Дитя Мнемозины

Время текло, как вода сквозь пальцы, за зарешеченным окном стемнело. Принесли ужин, но Мика к нему не притронулся. Он пытался выстроить последовательность событий, осознать, как одни шестеренки цепляются за другие, заставляя стрелки бежать по циферблату человеческих жизней. Выходило, что мэтр Арман не только вел активную коммерцию в Петербурге, он собирал доходы везде, где только мог дотянуться. Посулил австрийскому департаменту внутренних дел – знать бы еще, кто скрывается за обтекаемой казенной формулировкой? – доставить Костю, заполучив визы и щедрый аванс на расходы. Кто ответит, правдой ли были угрозы Армана бросить Костю на произвол судьбы или просто жестокой шуткой, за которую он так страшно поплатился? Костя, испугавшись убийства и торопясь, не стал учинять вдумчивый обыск. Может статься, он нашел бы в вещах мэтра паспорт на собственное имя, и все обернулось бы иначе. Но карты сложились именно таким раскладом, и теперь он заперт в жандармском участке Фрамбека, наедине со своими страхами и робкой надеждой. Ближе к ночи за Микой пришли. Лязгнул замок, его торопливо провели по коридорам и втолкнули на заднее сиденье автомобиля с зачерненными стеклами. С ним отправились два жандарма. Фон Зейделиц не появился. Прогромыхав по улицам Фрамбека, автомобиль выехал на гладкое шоссе, увеличив скорость – и с визгом тормознул, так что Мику и его сопровождающих бросило вперед. Дверцы открылись, Мику, подталкивая в спину и не разрешая оглядываться, погнали в темноте по огромному открытому пространству, где ветер приносил кисловатый резкий запах бензина и пролитой солярки. Перед глазами возникла узкая лестница-трап с крутыми ступенями, освещенная полосой света из приоткрытой двери-люка. Мика торопливо вскарабкался вверх, дверь открылась, впустив его в пассажирский отсек небольшого самолета. Внутри он увидел ряд круглых иллюминаторов, протянувшиеся вдоль стен диванчики – и Костю на подвешенных к потолку раскачивающихся носилках. Рядом тихонько урчали и побулькивали устрашающе-научного вида агрегаты с блестящими рычажками и стрелками, круглыми дисками циферблатов и неустанно сокращающимися трубчатыми мехами. Некий хлопотливый субъект с блокнотом в руках деловито записывал показания приборов, время от времени подкручивая верньеры. Выходившие из недр аппаратов гибкие резиновые трубки оплетали руки пациента, глубоко вонзившись в них стальными жалами игл. Голову Кости плотно охватывала каучуковая маска с блестящими бронзовыми кольцами и прикрепленной к ним раздутой кислородной подушкой, похожая то ли на противогазовое устройство, то ли на водолазный аппарат для подводных погружений. В первый миг Костя показался Мике мертвым. - Входите, садитесь, - фон Зейделиц сидел на диванчике, просматривая вложенные в казенного вида папку документы. - Возьмите куртку, наверху холодно, - он кивнул на приоткрытый стенной шкаф с овчинными полушубками и тяжелыми пилотским куртками. Мика послушно влез в огромную кожаную куртку летчика и пристроился ближе к носилкам. Теперь он видел часть лица Кости – закрытые глаза с синеватыми сморщенными веками и белый лоб, но никак не мог разглядеть, дышит ли тот. Механизм с гофрированным насосом внутри мерно гудел, непрерывно поднимаясь и опускаясь, как откачивающая воду маленькая корабельная помпа. Сопровождавший пациента медик сызнова проверил показания приборов, кивнул фон Зейделицу, и тот, привстав, постучал по дверце в кабину пилотов. Наружную дверь заперли, самолет мелко затрясся, взвыв четырьмя моторами и рубя воздух закрутившимися лопастями винтов. Мика временно оглох, ощущая, как разгоняющаяся машина стремительно катится по длинной взлетной полосе. Вот самолет грузно оторвался от земли, качая крыльями и вонзаясь в темное небо. За иллюминаторами плыла темнота, Мике очень хотелось дотянуться и взять ладонь Кости в свою, но страшило неудовольствие Зейделица. Помаявшись, Мика решил, что все едино пропадать, так чего ему теперь бояться - осторожно прикоснулся к холодным, безвольным пальцам Кости, не в силах отделаться от ощущения, что они перевозят труп. Ощутив прикосновение, пальцы слегка вздрогнули – или ему показалось? Они летели сквозь ночь в полную неизвестность, маленькое творение людских рук и интеллекта, наполненное тусклым светом и напряженным гулом моторов. Штаб-капитан захлопнул свою папку с бумагами и обратил внимание на Мику: - Избавляться от вас было слишком хлопотно, проще захватить с собой. Может статься, вы впрямь окажетесь полезны. Не трепещите, как испуганная голубица, ваш приятель жив. Перед вылетом в него впрыснули уйму химикалий, замедляющих работу внутренних органов – с тем, чтобы он всю дорогу пробыл в мирном обмороке. Что ж, за отсутствием мэтра Армана придется толковать с вами. Ваш друг вправду настолько талантлив? Господин Арман уверял, якобы у нас тут новоявленный гений века, а очевидцы ваших представлений в этом захудалом городишке твердили о чудесах мысли наяву. - Он… у него уникальная память, - осторожно отозвался Мика. – Он запоминает все, что когда-либо видел или читал, у него есть для этого собственный метод. Очень сложный, я в нем так и не разобрался… - Однако вы выступали вместе с ним на сцене, - напомнил фон Зейделиц. – И неплохо выступали, судя по отзывам зрителей. - Ну да. Он кое-чему научил меня, - Мика изо всех сил старался не сболтнуть лишнего. – Я был для него как униформист, что вовремя подает фокуснику нужные предметы. - Гм, - штаб-капитан с сомнением глянул на неподвижное тело в паутине трубок и ремней, крепивших его к носилкам. Аэроплан тряхнуло, стрелки на приборах скакнули и вернулись в прежнее положение, из хвостового отделения долетел протяжный ноющий звук. – Что ж, пусть сперва с ним разбираются доктора. Он нам нужен живым, а сейчас больше смахивает на покойника. - А… а зачем он вам? – рискнул спросить Мика. – Он просто фокусник с оригинальным номером и талантом запоминать уйму ненужных сведений… - Идет война, - наставительно напомнил штаб-капитан. – Война нового толка, без былого нелепого благородства и уступок противнику. Война машин, управляемых людьми, а не конных ристалищ с копьем наголо лицом к лицу. Машины, повсюду машины, каждый день ученые приносят чертежи с новыми, еще лучше и сложнее предыдущих - а для управления ими позарез необходимы люди с иным складом ума. Люди, живущие в мире стремительно меняющихся цифр и данных. Миром и войной теперь правят политика и техника. Ваш Горго с его поразительной памятью и природным талантом к мнемоническим ухищрениям – как раз то, что надо. По отзывам мэтра Армана, он не слишком образован, но это дело поправимое, - фон Зейделиц слегка подался вперед, сверля Мику пристальным взглядом. - Ваш приятель никогда не упоминал при вас некий аппарат «Омега»? - Нет, - быстро отозвался Мика. «Омега»? Диковинная машина для создания шифров, о которой твердил в горячечном бреду Костя – Мика до сих пор не мог отделаться от ощущения, что этот прибор существовал только в костином воображении. Кому еще он мог проболтаться о своей гениальной идее? Арману, кому же еще… - Лжете, причем неумело, - скривился фон Зейделиц. – Значит, рассказывал. - Ну, всего один разок… он тогда сильно болел, и я решил, это плод его фантазии, - пошел на попятную Мика. – Я даже не разобрал, он только задумывает создать свою машину или уже пытался ее мастерить. Он много чего наговорил, так ему было скверно. Обычно из него слова лишнего не вытянешь. - Так существует машина или нет? – гнул свое штаб-капитан. – Хотя бы опытный образец? - Костя сказал, он запомнил чертежи и принцип устройства «Омеги», - Мика запоздало смекнул, в какую сторону надо поворачивать разговор. – Если и есть ответ, он, как в сейфе, заперт в его памяти. Фон Зейделиц в раздумье поджал губы и неожиданно сменил тему: - Кстати, какими были политические взгляды вашего друга? - Никакими, насколько я понял, - удивился Мика. – Он хотел быть свободным. - Анархист, что ли? Синдикалист или космополитический либертарианец? – въедливо уточнил Зейделиц. Мика честно расписался в полном политическом неведении: - Просто свободным… - Быть свободным в нынешние времена – роскошь, которую могут позволить себе немногие, - припечатал штаб-капитан. – Она точно недоступна паре бродячих циркачей с фальшивыми паспортами и дурными склонностями. Ваша участь – вечно бежать либо подчиниться установленным законам. - Какое вам дело до наших склонностей? – буркнул себе под нос Мика. Слух у фон Зейделица оказался весьма острым: - Моему ведомству до всего есть дело. В особенности до репутации и взглядов человека, которому в будущем моя страна намерена предложить сотрудничество и покровительство. Впрочем, это лечится. Я слышал, в одной из венских клиник разработан лекарственный метод, напрочь избавляющий от подобного недостатка. Регулярный прием нужных порошков, и ваш приятель вскоре станет нормальным человеком. - А что, если именно эта… странность и делала его талантливым? – высказал рискованное предположение Мика. Фон Зейделиц презрительно хмыкнул: - Ерунда. Гениальность не имеет ничего общего с половыми предпочтениями. Запомните это и повторяйте почаще… и не вздумайте выставлять свою распущенность напоказ, иначе будете глотать волшебные снадобья на пару с приятелем. Можете подержаться за ручки до нашего приземления, но после – никаких вольностей. Мое руководство и так будет крайне раздражено видом нелегального эмигранта без документов. Уверяющего с пеной у рта, якобы без него не наладить контакта с психически неуравновешенным гением. Между прочим, как вас все-таки зовут, если вы не Арман? - Мика… Михаил Кожинов, - Мика не сразу вспомнил данную при рождении и полузабытую с годами бурной жизни фамилию. - Значит, Михель, - фон Зейделиц словно подвел этой репликой жирную черту под разговором, уткнувшись в бумаги. Мика примостился на краю дивана, баюкая в руках узкую костину ладонь и мечтая о несбыточном. О случайном аэроплане невероятного противника, о взрыве всех четырех моторов или о шальном метеорите из космических глубин, что с предельной точностью поразит летающий кораблик. Мгновенная вспышка, и все закончится. Они перестанут быть бессловесными пешками в чужой игре. Не будет ни больно, ни страшно, а Костя вообще ничего не заметит, перейдя из дурманного сна в вечный покой. Но может статься, он ошибается? Все обстоит с точностью до наоборот, Судьба решила позаботиться о них, ведя кривыми тропками к самой большой в жизни удаче? Костю вылечат и пристроят туда, где его беспокойный ум наконец-то получит неиссякаемый источник новых знаний, теорий и загадок. Он больше не будет потешать публику, станет настоящим ученым и знаменитостью, о нем напишут в газетах всего мира… «А его изобретения будут использованы во вред нашей стране. Скорее всего, так и произойдёт, мы же враги с Австрией и ее союзниками. Им позарез необходима выдуманная Костей шифровальная машинка… Да не все ли едино? Что хорошего мы видели от своей драгоценной родины? Никому был не нужен талант Кости, никто не обращал на него внимания. А я… я вообще так, строчка мелким шрифтом в общеимперской ведомости о рождаемости и смертности. Пусть уж лучше чужая страна оценит его по достоинству». Мика вскинул глаза и вздрогнул. Костя смотрел на него, слизистый мутный шар между полуразомкнутых век напоминал остекленевший рыбий глаз, напрочь лишенный выражения. - Рефлекторное сокращение, - авторитетно заявил врач-сопровождающий, когда Мика встревоженно окликнул его. Достав флакон и пипетку, медик закапал в глаза Кости прозрачную густую жидкость и аккуратно попытался их закрыть. Напрасно – веки не желали опускаться, Костя упрямо смотрел в никуда, в открытую только для него бесконечность. Гул моторов и покачивание самолета убаюкивали. Мика крепился, сколько мог, но усталость взяла верх. Он задремал, преследуемый тягостным ощущением того, что полет длится несколько часов, а может, и целую вечность. Обману чувств настойчиво противоречила неизменная темнота за окнами – ночь тянулась, шел самый ее глухой и пугающий час. _-----------_----------------_-----------_----------- Пол ушел из-под ног, все предметы норовили воспарить к потолку – крылатая машина пошла на посадку. Мика вскинулся, завертел головой, чувствуя, как по ногам и рукам бегут судорожные мурашки, и как затекло все тело от неудобной позы. Пока он дремал, кто-то из экипажа задернул иллюминаторы плотными матерчатыми шторками. С Костей, на первый взгляд, все обстояло по-прежнему, не хуже и не лучше, только на глаза ему наложили марлевую повязку. Фон Зейделиц для человека, проведшего несколько бессонных часов на неудобном диване, казался на удивление энергичным и полным сил, и вовсю переговаривался с кем-то по отводной трубке, отдавая распоряжения о встрече аэроплана. Самолет подпрыгнул норовистой лошадью и мелко задрожал, замедляясь, пока не остановился совсем. Из кабины вышел пилот, откатил в сторону тяжелую наружную дверь, и тотчас снаружи по обшивке гулко стукнул приставленный трап. В салон один за другим поднялись четверо в зеленой армейской форме без знаков различия, козырнули фон Зейделицу и принялись умело отсоединять Костю от аппаратов, поддерживавших его жизнь в течение полета. Перехваченные ремнями носилки поплыли к выходу, за ними спустились Зейделиц и Мика. Светало, небо окрашивали бледно-розовые и лиловые широкие полосы. Их самолет приткнулся в дальнем углу большого летного поля. Мика увидел выстроившиеся рядами аэропланы различных моделей, разных цветов, с пестрыми гербами и символами аэрокомпаний на крыльях и хвостовом оперении. Вдалеке поднималось внушительных габаритов здание кремового и бордового камня, с блестящими на солнце окнами и высоким серебристым шпилем над квадратной башенкой. Костю погрузили в санитарный фургон, фон Зейделица и Мику ожидало приземистое авто неизвестной Мике марки, сияющее сизо-стальными переливами корпуса. Хлопнули дверцы, взревели моторы. За затемненным окном устремилась назад дорога через слегка всхолмленную равнину с небольшими, словно игрушечными, нарядного вида деревушками. Шоссе слегка повернуло, побежало вдоль широкой реки со спокойным, неторопливым течением, идиллически сверкавшей под утренним солнцем. «Дунай, - сообразил Мика. – Голубой Дунай собственной персоной». Иногда их автомобиль обгонял другие, едущие в ту же сторону, иногда экипажи пролетали мимо по встречной полосе. Мелькали установленные вдоль обочин цветастые рекламные плакаты – энергичные мужчины с расписными пивными кружками, дети на лужайках перед коттеджами, красивые дамы на борту яхт или в седлах моноциклов, призывы скупать облигации народного займа. До боли и спазмов в горле напоминало Империю – ту, прежнюю, до войны, смятений и раздоров. Четырехрядное шоссе разлучилось с рекой, становясь все более оживленным. Машина взлетела на высокий виадук, миновав похожую на огромную распластанную бабочку сложную дорожную развязку, утыканную на каждом шагу указателями. Начался город – окраинные фабричные кварталы с заводами, высокими дымящими трубами, узкоколейками, грохотом, свистками и сиренами. Заводы сменились парковой зоной, за ней поднялись многоэтажные дома и старинные особняки, сверкающие зеркальными витринами и медными поручнями магазины. Улицы разбегались в разные стороны, растерявшийся Мика не знал, куда смотреть. Машина фон Зейделица и фургон с красными крестами на боках ехали к своей цели, сворачивая, пересекая широкие проспекты и неприметные улочки, пока не юркнули одна за другой в открытые ворота в стене дикого камня. За чугунными воротами дорога плавно свернулась в кольцо вокруг пестрой клумбы. Автомобили остановились подле входа в особняк классического стиля – сплошные колонны в завитках, высокие окна, аллегорические статуи в нишах и темно-зеленый плющ, а может, дикий виноград на стенах. Вслед за фон Зейделицем Мика выбрался из машины, поднявшись по низким широким ступенькам и войдя в холл, безлюдный, светлый и прохладный, наполненный едва уловимым больничным запахом, от которого не избавляли даже расставленные повсюду цветы. Две милосердные сестры в голубых форменных платьях с белыми передниками быстро провезли уложенного на каталку Костю, каучуковые колеса чуть слышно шелестели по мраморному полу. Беззвучно открылись и закрылись большие двустворчатые двери с витражами, изображавшим ангелочков и юных дев – и Костя исчез, здание поглотило его, спрятало в своих коридорах и палатах. Мика остался в одиночестве. Сейчас он был бы рад даже компании фон Зейделица, но у того было полно собственных дел. На Мику он смотрел как на потенциально ценную, но сейчас совершенно никчемную вещь. Явились двое санитаров, больше походивших на облаченных в медицинские халаты тюремных охранников. Мику провели сквозь витражные двери и разместили в комнате на втором этаже. Новое пристанище походило на одноместную палату для тихого безумца с обеспеченной родней. Светлые обои, красивая мебель, умиротворяющий вид на парк за окном – но при том окно снабжено крепкой решеткой, на дверях нет внутренних ручек и снаружи они заперты. Мика побродил туда-сюда, сел в кресло и философски пожал плечами. В его положении особо выбирать не приходилось. Набраться терпения и надеяться на лучшее, вот и все, что ему оставалось. Как-то там Костя? Смогут ли они увидеться снова или теперь его на долгие дни, а то и годы заперли в уютной клетке? На столике пестрой кипой лежали журналы и местные газеты. Убивая время и пытаясь заставить себя не впадать в паническое отчаяние, Мика схватил первый попавшийся журнал и уставился на страницы. Разум отказывался воспринимать текст и яркие фотоснимки, разрываясь между двумя неразрешимыми вопросами: не пришел ли конец микиному существованию и жив ли еще Костя? Клацнул замок. Явились трое: низкорослый пожилой толстячок в медицинском халате и двое мрачного облика медбратьев. Медбратья заняли места по обе стороны открытой двери, бессловесно предупреждая Мику о том, что не стоит делать глупостей. Врач с некоторым недоумением взглянул на прянувшего из кресла Мику, осведомившись: - Вы Михель? Ваш друг пришел в себя… Похоже, он выражает желание повидать вас. Я считаю, это не пойдет ему на пользу, но вас все-таки велено сопроводить. Пойдемте. Потянулся светлый больничный коридор, с одной стороны – выходящие в парк окна, с другой – двери с эмалированными табличками и номерами. Сестра в переднике и чепце деловито прокатила мимо тележку с позвякивающими металлическими контейнерами, другая сопровождала пациента на костылях. Прошли двое врачей, на ходу обсуждая что-то и размахивая толстой тетрадью с множеством подклеенных листков. На диванчике сидела расстроенная чем-то женщина, видимо, посетительница. Ее тормошила нарядная девчушка лет пяти или шести, до Мики донесся недовольный ребячий полушепот: «Ну мама, мама, когда мы пойдем домой?..» Очередная дверь, коридор. Какое множество дверей открылось и закрылось перед ним за последнее время. Еще вчера они выступали в «Королевском мосту», с его фальшивыми факелами и деревянными щитами на стенах, а сейчас его ведут по царству надраенного кафеля, хрустящей белизны и зловещих хирургических инструментов. Вот и палата. Снова неведомые медицинские агрегаты, поблескивающие циферблаты и урчание моторов, заточенных внутри стальных и бронзовых оболочек. Шланги, стальные кольца и иглы, причудливого вида койка с высокими бортиками и меняющим положение изголовьем. Подвешенные на штативах перевернутые бутыли с растворами, острый, щекочущий ноздри запах болезни и страдания. Костя: длинный бугор под простыней, неподвижные руки в оплетке прозрачных трубок, бесцветное лицо, осунувшееся и обескровленное. Один глаз наглухо закрыт оплывшим веком, в другом вроде бы плещется жизнь. Серый глаз с крохотной точкой зрачка, устремленный на дверь. Руины бывшего человека. - У вас пять, от силы шесть минут, - напутствовал Мику врач. – Не прикасайтесь к нему, малейшее прикосновение причиняет ему боль и оставляет гематомы. Его язык почти утратил подвижность, так что вряд ли он сможет что-то сказать. - Но вы… вы станете его лечить? – выдохнул Мика. – Как-то оперировать? Его можно спасти? Врач глянул на Мику с усталым, профессиональным сочувствием: - Мы делаем все, что в наших силах. К сожалению, вашего знакомого доставили к нам слишком поздно, - он понизил голос, отведя Мику в сторону. – Вы в курсе его обстоятельств? Да? Он и без того был болен, однако организм худо-бедно справлялся. Я так понял, ваш друг стал жертвой авиакатастрофы? Многочисленные мелкие трещины в позвоночнике и ребрах, сотрясение и воспаление мозга вкупе с усиленным приемом лауданума очень быстро довели его до последней черты. Медицинское вмешательство мало что изменит, разве что отсрочит неизбежное. День, другой… а может, ему осталось всего четверть часа. - Я понял, - судорожно кивнул Мика. Около койки поставили стул, и он осторожно опустился рядом с Костей. Врач удалился в соседнюю палату, Мика видел его силуэт на белых занавесках. Костя чуть повернул голову, сфокусировал взгляд на посетителе. - Ты, - посиневшие губы с трудом шевельнулись, пропустив воздух. Мика накрыл своей ладонью узкую кисть, замершую на простыне. - Я. Вот как все обернулось… Ничего, они вылечат тебя. Правда, я только что говорил с врачом, ты поправишься… - он сглотнул, подавившись собственной ложью. Костя смотрел на него, почти беззвучно, по слогам выговаривая: - Не надо. Скажи им, ничего не надо. Устал. Все теряется. Чуть не забыл, кто ты, - он с усилием втянул воздух. – Уснуть бы... Не надо спасать. Не надо, понимаешь? Пусть отпустят, я очень устал… - Я скажу, - Мика понял, что плачет. Костя уходил от него, ускользал из шумного, суетливого мира, уплывал по бесконечной реке к своей неродной матери, Мнемозине, что от начала времен составляет бесконечную перепись всех и вся. Уходил, становясь строкой под ее пером. Таял, как пригоршня снега в горсти. – Я все сделаю, как ты хочешь… Только не покидай меня, а? - Не верь им, - тихий, едва различимый голос Кости вдруг обрел прежнюю твердость. – Не верь. Не соглашайся, как бы они ни убеждали. Я знаю, что делаю и чего хочу. Ты… ты справишься, а я больше не могу, - его лицо передернулось. Может, это была улыбка, может, гримаса боли. – Не вини себя ни в чем. Все было хорошо. Я ни о чем не жалею. Мы были свободны… я хочу заснуть и больше ничего не видеть. Мне будет не хватать тебя. Зрячий глаз медленно сомкнулся, но Костя продолжал дышать – неровными, быстрыми толчками. По воткнутыми глубоко в вены трубкам струилась бледно-розовая жидкость, автоматы понуждали уставшее сердце совершать новые толчки, проживая мгновение за мгновением. Мика сидел, отстраненно ощущая, как противно щекочет кожу бегущая из глаз соленая вода, не в силах поднять руку и утереться. Кто-то взял его за плечо, потряс, прошептал на ухо: «Он заснул, не беспокойте его». Мика послушно встал, выйдя из палаты. Ему даже не удалось бросить последний взгляд на Костю, дверь за ним немедля закрылась. Он шел, куда направляла чужая рука, предметы и люди расплывались перед глазами, в горле стояла надсадная горечь. Хотелось, как в детстве, забиться в темный угол, скорчиться там и рыдать взахлеб, пока горе не утечет вместе со слезами. Но это горе невозможно выплакать, оно навсегда останется с ним. Он заслужил свое наказание, память о недомыслии, убившем того единственного человека, что стал ему по-настоящему дорог и близок. Он недостоин жить, почему он жив и здоров, когда Костя медленно умирает на больничной койке?.. Из припадка самоуничижения Мику вывел хлесткий, сильный удар по щеке, от которого дернулась голова. В ушах зазвенело, полуослепший от слез Мика ничего не понимал – а за первой пощечиной обрушилась вторая. Сокрушительный толчок в грудь размазал Мику по стене. Рефлекторно он прикрыл руками лицо, стараясь проморгаться быстрее и понять, от кого ему досталось. - Скотина, - злобно шипели над головой. Шипели по-русски, снова и снова с оттяжкой лупцуя Мику по чему подвернется – голове, рукам и плечам. – Тупая, никчемная тварь, все из-за тебя! Отчего ты сразу не сдох, на кой ляд ты встрял?! Мике наконец удалось увернуться от ударов и шарахнуться в сторону. Разглядев обидчика, он икнул, в испуге и недоумении пробормотав: - Мэтр Арман?.. А как, вы же?.. - Еще не родилась та зараза, которой по силам меня прикончить, - разъяренный Арман сгреб не сопротивлявшегося Мику за воротник, с размаху двинув тяжелым кулаком под дых. Мика подавился собственным воплем и желудком, сделавшим попытку выскользнуть через рот. Арман волочил его за собой, продолжая отвешивать тумаки, и швырнул на оказавшийся ужасно твердым диван. Уперся руками в плечи, придавив к высокой спинке и сквозь зубы потребовал: - Разуй глаза, сволочь. Смотри на меня. Мика глянул. Мэтр больше не выглядел прежним лощеным красавчиком с театральной сцены, он изрядно осунулся, во взгляде появилась плохо скрываемая ярость дикого зверя. Средняя часть некогда безупречной, набриолиненной куафюры была наголо выбрита, поперек нее тянулся короткий багровый шрам с рубцами стягивающих швов. «Это Костя его ударил, - понял Мика. – Выходит, не до смерти. Жаль». - Ты хоть понимаешь, гаденыш, что натворил? – вопросил Арман, для пущей внушительности надавливая коленом на пах Мики. В глазах потемнело, Мика судорожно заелозил, борясь с ощущением того, что его мужское достоинство угодило под автомобильное колесо и сейчас будет расплющено в тонкий блин. – Не крутись, мать твою! - Н-ногу уберите... – просипел Мика. – Пожалуйста… - Перебьешься, - огрызнулся Арман. – Если до твоих скудных мозгов до сих пор не дошло, поясняю: тут никому нет до тебя дела. Ты никто. Это фон Зейделиц у нас склонен подбирать все, что плохо лежит, вдруг пригодится. Но я-то отлично знаю, ты просто никчемный маленький засранец. Ты портишь все, к чему прикоснешься. Кто тебя просил встревать? Кто? – на миг перед Микой разверзлись все бездны ада. Они были багрово-черными и брызжущими расплавленной лавой. – Откуда ты вообще взялся, мерзавец? Он с отвращением оттолкнул Мику и выпрямился во вес рост, брезгливо вытирая ладони одну об другую. Мика застыл, сглатывая наполнившую рот тошнотворно-кислую слюну, чувствуя себя мышкой в когтях у озлобленного и голодного кота. Арман запертым тигром метался по палате, четыре размашистых шага от окна до дверей, четыре обратно. - Вы заодно с ними, - разрозненные части мозаики внезапно со щелчком встали на свои места. – Вы не перебежчик и не изменник… вы шпион. С самого начала вы были заодно с ними. И вам нужен Костя. - Даже если так, что с того? – рявкнул мэтр Арман. Взял себя в руки, добавил уже спокойнее: - Не я первый, не я последний. Это моя работа, мой долг, и не тебе попрекать меня моим ремеслом. Я служу своей родине… когда такие как ты, прожигают жизнь в безделье. Заодно ломая судьбу тем, кто мог бы чего-то достичь. Если б не ты, идиот, Горго бы выкарабкался. - И построил для вас свою чудо-машину? – тихо спросил Мика. - И прожил бы жизнь, для которой он рожден, - отрезал Арман. – Ты лишил его этой возможности, поздравляю. Можешь гордиться, ты фактически прикончил его. - Я… я знаю, - Мика обхватил себя руками, съежился, уставившись в отскобленные добела паркетные плашки. – Теперь знаю. - Может, ты даже представляешь, что тебе за это будет? – ядовито осведомился мэтр. – Что лично я с тобой сделаю? - Мне все равно, - Мика понял, что ничуть не покривил душой. Ему и впрямь стало все равно. Убьют? Пусть убивают. Отправят на каторгу в какую-нибудь глушь или сгноят в одиночной камере? Пускай, это ничего не изменит. Никто не в силах наказать его сильнее, чем он сам. - Вот как мы заговорили, - Арман развернулся на каблуке, подошел, рывком поднял понуренную голову Мики за подбородок. Мика не отвел взгляд, не сморгнул, и мэтр неожиданно присел рядом с ним, заговорив почти дружелюбно: - А вот если б ты, скотина такая, знал, что можешь ему помочь? - Каким образом? – развел руками Мика. – От смерти нет лекарства. Если Косте понадобится моя кровь для переливания – пожалуйста, берите хоть всю. Если б можно было обменяться жизнями, я бы не раздумывал. Но это – вымыслы писателей и дело ученых будущего. Ну что, что я могу для него сделать? - Многое, - вкрадчиво произнес Арман. Мика с недоверием уставился на него, и мэтр кивнул: - Да, очень многое. Здешние врачи способны на то, что в других странах сочтут за вымысел. Можно провести операцию, сложную и тяжелую, и тогда Костя останется в живых… - Правда? – Мика вскочил. – Или вы опять обманываете? Также как тогда, когда сказали Косте, что не собираетесь брать его с собой! - Откуда мне было знать, что он отнесется к моим словам с такой серьезностью, - пожал плечами мэтр Арман. – Верить или не верить, дело твое. Можешь не соглашаться. - Костя просил оставить его в покое, - в растерянности вспомнил Мика. – Повторял, что устал и не хочет бороться… - В его крови плавает столько лекарств и отравы, он испытывает такую непреходящую боль, что вряд ли способен к здравым оценкам, - отчеканил Арман. – Горго фактически недееспособен. Щекотливая ситуация, когда друзья и близкие человека должны принять решение за него. Ради него, - с нажимом произнёс он. – Когда он очнется и пойдет на поправку, он сам поблагодарит нас. Поблагодарит тебя. Ты что, не хочешь увидеть его здоровым и счастливым? А меня уверяли, якобы вы так привязались друг к другу… - Я согласен, - быстро выпалил Мика. Быстро, чтобы не успеть передумать и устрашиться неведомого. – Что мне нужно делать? - Пока – ничего, - Арман озадаченно взглянул на Мику. – Считай, тебе удалось оправдать свое существование на свете... Сейчас придут лаборанты, возьмут анализы и подготовят тебя к операции, - он пожевал губами и недоверчиво добавил: - Ну надо же. А казался таким никчемным трутнем, - он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В соседнем кабинете его ожидал фон Зейделиц. - Согласился? – с порога осведомился штаб-капитан. - Еще бы. С готовностью и радостью, - мэтр Арман хмыкнул. – В принципе, его согласие и не требовалось, но надо же было дать мальчишке возможность почувствовать себя добровольной жертвой. Он пойдет сам и будет сотрудничать. Это намного лучше, если бы пришлось его тащить, оглушать и накачивать морфием. - Вы не сказали ему ни слова о сути предстоящей операции, - заметил фон Зайделиц. - Зачем? – искренне удивился Арман. – Чем меньше он знает, тем будет спокойнее и покладистее. Через два-три часа о нем можно будет позабыть. Его никогда не существовало. Итак, зовите профессора Оттенберга, пусть начинают. - А если что-то пойдет не так? – озабоченно спросил фон Зейделиц. - То мы все равно ничего не сможем изменить. Теперь все зависит только от медиков и их искусства. Операции на животных прошли благополучно, приходит очередь людей. Мир еще скажет нам спасибо. …Сознание возвращалось медленно, как всплывающий из морских глубин пузырь воздуха. Сперва пришли отдаленные звуки и запахи, за ними последовали цвета и образы. Удивительное открытие – пропала головная боль. Сколько он себя помнил, с самого рождения, мигрень всегда была рядом с ним. Даже в хорошие дни она ласково нашептывала из-за прикрытой двери в чулан: «Я здесь, никуда не делась, просто отлучилась на минутку. Скоро я с новыми силами вернусь к тебе, не сомневайся». Боли не было. Он чувствовал себя чистым, обновленным, заново родившимся. Ничего не болело – ни голова, вечно стиснутая изнутри железными обручами, ни кости, что в последние дни казались ему расщепленными обломками, раздирающими кожу. Он лежал на чем-то мягком, глядя в белый потолок. Ощущая тугую, но не мешающую повязку вокруг головы. Слегка подташнивало, хотелось пить и встать, наконец. Но руки и ноги совершенно не подчинялись, обвиснув неподвижно-тяжелыми придатками к телу. Силуэт у постели. Он прищурился, распознав знакомо-ненавистное лицо. Этот человек должен быть мертв... или он сам умер, а на том свете возможны самые разные встречи? - Арман, - шепотом произнес он. По горлу словно прошлись частым наждаком. - С возвращением в мир живых, - подле лица возникла стеклянная поилка с носиком. Он долго и жадно пил, по капельке протискивая воду в ставшее таким узким и шершавым горло. Вроде стало полегче, и он сделал вторую попытку: - Арман? - Все в порядке, - заверил мэтр, склоняясь ближе. – Ты в больнице, после операции. Какое-то время придется сохранять неподвижность, но все прошло отлично. Ты скоро пойдешь на поправку. Костя обдумал услышанное. Что-то было не так. Его совершенная, не поддающаяся обманам память подбрасывала совершенно другие воспоминания. - Мика? – вопросительно прохрипел он. - Какой такой Мика? – склонил голову набок Арман. - Мика, - твердо повторил Костя. – Друг. Он был со мной. Где он? - Его нет, - Арман развел руками и всем обликом выразил сочувствие. Получилось не слишком правдоподобно. – Ему пришлось уехать. - Куда уехать? – продолжал настаивать Костя. - Ах, да какая разница! – отмахнулся мэтр. Протянул руку, приподняв ладонь Кости. Чуть стиснул, озабоченно спросив: - Ощущаешь что-нибудь? - Прикосновение. Нажатие. - Замечательно. Были опасения касательно того, как поведут себя нервная и мускульная системы… но теперь они развеялись, - он с явным облегчением улыбнулся Косте. – Как голова, не болит? - Нет, - коротко отозвался Костя. – Что со мной произошло? - Ты болел, у тебя были неприятности, но все позади, - с нажимом произнес Арман. – Сколько раз я твердил тебе, что никогда тебя не оставлю и буду заботиться от тебе? Теперь перед тобой открыт весь мир, все его пути. Больше нет необходимости кривляться на сцене. Ты наконец сможешь заниматься тем, что тебе нравится. В том числе своей шифровальной машиной. Костя нахмурился. - Принеси зеркало, - наконец потребовал он. - Зачем? – в недоумении вскинул брови Арман. - Хочу взглянуть на себя. - Может, позже? - Сейчас. Зеркало доставили. Арман поднес его поближе к лицу Кости и развернул, чтобы тот мог увидеть себя. Зрелище было не слишком привлекательное: белые бинты с проступающими бурыми и алыми пятнами, посеревшая кожа, черно-синие круги под глазами. Заострившийся нос, потрескавшиеся губы, налитые кровью зрачки. - У меня изменился цвет глаз? – медленно выговорил Костя. - Временное явление, - заверил Арман. – Недели через две-три станет по-прежнему. - Мое лицо вернется ко мне? – с теми же тягучими интонациями продолжил расспрашивать Костя. – Не то, чтобы я сильно им дорожил… но я привык к нему. - Ты очнулся считанные минуты назад, после тяжелейшей операции, которая заняла несколько часов – и надеешься выглядеть как кинозвезда на приеме? – возмутился Арман. – Пройдут месяцы, прежде чем… Прежде чем последствия операции сойдут на нет. Костя перекатил голову по подушке, зацепился взглядом за Армана. Он смотрел так долго и пристально, что магу и лазутчику в кои веки изменила выдержка. Но Костя больше ничего не спросил, только прикрыл глаза и пробормотал: - Спать хочу. - Спи, конечно же, - Арман заботливо поправил на нем одеяло. Удача снова на их стороне. Профессор Оттенберг и его ассистенты прекрасно справились со сложнейшей задачей. Покалеченное, уставшее, рано растратившее жизненные силы тело Константина Горго отправится на кремацию и будет развеяно по ветру. Извлеченный из черепа мозг Мики займет место в лабораториях клиники и послужит для новых опытов и новых открытий. Тело Мики… недурное тело, надо заметить, гораздо привлекательнее того, в котором Горго явился на свет и прожил два с половиной десятка лет – оно будет жить и творить, став вместилищем нового мозга. Куда более талантливого и полезного, нежели мозг предыдущего владельца. Костя осознает все преимущества и выгоды своей обновленной личности и поймет, что другого выхода не было. Сделанное было сделано ради его же блага. Такие личности, как Константин Горго, для общества неизмеримо ценнее оболтусов и пустышек навроде Мики. Содеянное – правильно. Арман ни мгновения не сомневался в этом, как не испытывал сомнения ни одном из своих поступков. Все ради блага и победы Отчизны. Мальчишка ему по гроб жизни должен быть благодарен, а не нос воротить. Ничего, вот отлежится, встанет на ноги – и тогда Арман вдумчиво растолкует ему, что к чему. Кто ему враг, кто друг, а кто паршивый прихлебатель и вор чужих идей. Так было, так будет. Сколько бы Костя не артачился и не упирался, ему придется осознать: он принадлежит ему, Арману. Осознать, принять и смириться. Раз и навсегда. Такие люди, как Горго, нуждаются в наставнике и твердой руке. Предоставленные сами себе, они творят сущие глупости, оказавшись в итоге со сломанным позвоночником и разбитым сердцем на обочине жизни. А так – у него еще все впереди. Fin.