Дитя Мнемозины

Мучительно затянувшийся, плачущий ночными дождями декабрь перетек в январь, а снега все не было и не было. Белое рыхлое недоразумение, что под новый год высыпалось на столицу, растаяло спустя пару дней, превратившись в слякотную жижу. Город, распластанный по берегам свинцово-серой холодной реки, вжался в землю, сберегая последние крохи тепла. К дверям продуктовых лавок тянулись длинные, молчаливые очереди – словно убежавшие с того света тени. Город, прежде такой уютный, такой приспособленный для жизни, наполненный мелкими удобствами, стал просто скопищем каменных коробок, холодных и неуютных. С того летнего дня, когда из-за беспорядков среди мастеровых взорвался Волховский генератор, полыхнув синим заревом на все небо, половина фабрик и заводов встала. Замерли станки и автоматы в мастерских, замерли конвейерные линии промышленных гигантов. На оцепеневших стальных крюках разделанными частями неведомых доисторических тварей болтались остовы недоделанных автомобилей и кораблей. Северный генератор в поселке Юккеле еще работал, выдавая четверть мощности против прежней. Скудные остатки подаваемой в город электрической энергии позволяли частично сохранить ночное освещение улиц. Благодаря Юккеле в городские районы по скользящему графику подавались свет и тепло, порой даже удавалось оживить общественный транспорт. Что воспринималось большинством обывателей скорее испуганно, чем радостно. Все уже смирились и привыкли к недвижно закаменевшим трамваям и омнибусам - а тут они вдруг оживали и, печально завывая моторами, пытались выйти на привычный маршрут. С междугородним сообщением дело обстояло хуже. Пассажирский воздухоплавательный парк закрылся, служащие и пилоты разбежались. Военный причал за Межевой академией еще работал, иногда с него отправляли коммерческие рейсы для гражданских. Большая окружная рельсовая дорога, получившая среди горожан наименование Воздушный Путь за многочисленные высотные виадуки, закрылась, когда взорвали Ажурный мост в устье реки. Позже вояки нехотя признали, что приказ о взрыве моста не имел веских оснований. Его отдали в панике перед возможным наступлением противника. Враг не появился, а дело было сделано. Прекрасный мост завис над рекой уродливым скопищем перекрученных, закопченных рельсов и балок, и Окружная дорога утратила свой смысл. Тогда вспомнили о поездах старинного типа, с паровыми котлами и угольными топками, вытащили старичков из ангара и пустили челночными рейсами по окрестным деревням и поселкам. Поезда усердно пыхтели, как в прежние дни выплевывая из труб клубы сажи и чада, стуча колесами и связывая город с провинцией. Ходил слух, что порой из столицы в Москву ходит экспресс – но отправляется состав в такой большой секретности, что об этом известно только правительству да еще десятку человек во всем городе. Все сделалось так запутано, так непредсказуемо и безумно. В подворотнях шныряли подозрительные тени, зыркали из-под низко надвинутых шляп. Вкрадчиво нашептывали, подзывали, меняя золотые портсигары на справки о заграничном гражданстве, а фамильные бриллианты – на кирпичики хлеба и театральные контрамарки. А ведь еще год назад верилось, что все наконец-то образуется. После Февральского мятежа (теперь обходительно именуемого газетчиками «Памятным народным инцидентом») трехсотлетняя монархия из абсолютной стала конституционной. В затянувшейся войне с Европой наконец-то было объявлено перемирие, и уже ходили слухи о переговорах. Летом по стране мутным валом прокатились выборы со всеобщим голосованием. Народные избранники съехались в столицу, оккупировали старый Фонтанный дворец и увлеченно предались говорильне, радея за Отечество. Военные многозначительно помалкивали, новый император и его клика грызлись за власть, а дела шли хуже и хуже. Деньги становились дешевле, продукты – дороже, и их оставалось меньше и меньше. Кто спешно перебирался в провинцию, где поспокойнее и сытнее, кто любыми правдами и неправдами выправлял документы, уезжая за границу. В довершение всего в октябре перемирие было объявлено злонамеренно нарушенным. Боевые действия вспыхнули с новой силой, благо обе воюющие стороны успели залатать дыры, пополнить запасы и доставить к линии фронта пополнения. Исчезло чувство уверенности в завтрашнем дне и твердой почвы под ногами. Людей швыряло из стороны в сторону, от полнейшего аскетизма до вопиющего разгула. Жизнь стала нескончаемой погоней за удовольствиями, за острыми ощущениями, чем болезненнее и порочнее, тем лучше. По соседству с закрытыми магазинами и молчаливыми очередями буйным цветом распустились танцевальные залы, варьете с синематографами и множество театриков самого незамысловатого пошиба. Они шумно и с помпой открывались, с месяц по всей округе дым стоял коромыслом, и вдруг посетителей встречали заколоченные двери. Пустующий зал вскоре переходил в другие руки, и все повторялось заново. Кричаще-пестрые, накарябанные в новомодной экспрессивной манере и наскоро отпечатанные на скверной бумаге рекламы были расклеены повсюду. На покосившихся заборах и облупившихся стенах, на замазанных краской витринах и бортах редких трамваев. Очередной концерт-буфф, декламация с престидижитацией и импровизацией, поэтический вечер и танцы, весь сбор в помощь фронту… Одну такую афишу приклеили в простенке между колоннами на фасаде дома на углу Большого проспекта и Широкой улицы. Всякий вечер, возвращаясь домой, Мика равнодушно пробегал по ней глазами. Машинально отмечая, как выцветают под дождем яркие поначалу краски, как расплываются человеческие фигурки. «Прощальная гастроль! – хвастливо уверяли аляповатые разъезжающиеся буквы. – Москва – Петербург – Вена – Париж! Только одно представление! Спешите!» С равным успехом они могли бы написать: Марс – Земля – Юпитер, думалось Мике. Афишу наклеили в конце весны, сейчас начинался январь, а балаган и ныне там. Какой Париж, какая там Вена… Народный театр, бывшее Варьете Амюзанти под зеленым куполом, напротив Сытного рынка и по соседству с Зоологическим садом… Сходить, что ли? Билеты нынче дешевы, в театре наверняка будет тепло, может, выгорит подцепить кого-нибудь на вечер… Все лучше, чем одиноко мерзнуть в комнатушке на последнем этаже обветшавшего доходного дома, тоскуя по упущенным возможностям. ----------------*********-------- -----*************--------- Мика смирился с тем, что быть ему отныне и до смерти неудачником. Недоучившийся студент Землемерного училища, отчисленный с третьего курса «за леность и прогулы». Шататься по городу и до рассвета кутить в дешевых ресторациях в компании таких же веселых шалопаев было куда интереснее, чем таскаться на скучные лекции, зубрить учебники и готовиться к экзаменам. Вот Мика и вылетел белым лебедем с никуда не годным аттестатом в клюве. Ничуть не сожалея о расставании с альма матер и располагая небольшим наследственным капиталом, Мика сломя голову ринулся покорять столицу. Поначалу ему везло. Он удачно пристроился к компании золотой молодежи, безмятежно выпивая и закусывая за чужой счет. Вскоре умудренные жизнью приятели указали наивному, но смазливому студентику на еще один легкий способ жить без особых хлопот и трудов. Мика поначалу мялся и бормотал, мол, цинично это, манипулировать чужими привязанностями, а потом ничего, освоился и втянулся. В столице было полно скучающих дам, чьи мужья либо прозябали на фронте, либо денно и нощно пропадали в департаментах. Дамам требовался спутник – симпатичный, вежливый, остроумный, толковый молодой человек, ничуть не заблуждающийся касательно своего места и без особых претензий. Готовый всегда юркнуть в тень при появлении законного хозяина семьи и не компрометирующий даму своим обществом. Мика отлично справлялся с новой ролью, переходя от одной патронессы к другой. Собирая щедрый урожай в виде модных костюмов, оплаты съемных квартир, мелких дорогих подарков – и пребывая в уверенности, что так будет всегда. Жизнь внесла свои поправки в самонадеянные людские планы. Супруг мадам Аглаи, последней покровительницы Мики, немалый чин в управлении железнодорожных сообщений, решил, что здесь больше ловить нечего. На последнем свидании Аглая взахлеб рыдала на плече милого друга Мики. Твердя, что без него жизнь пуста и бессмысленна, она не в силах оставить своего драгоценного мальчика прозябать в сущем кошмаре… Ему выправят нужные документы на имя дальнего родственника семьи, Мика поедет с ними, уж она позаботится об этом! Приходи утром в понедельник, да, именно в понедельник, и мы отправимся на аэровокзал. Вещей много не бери, вещи – дело наживное… В назначенный день Мика примчался, не чуя ног под собой. Обнаружив знакомый особнячок на Литейном запертым на ключ, а хозяев и прислугу – в отъезде. Заботливая дамочка не оставила милому другу ни прощальной записочки, ни хотя бы мелочи на текущие расходы. Просто взяла и укатила, выбросив Мику из головы, как выбрасывают ненужный хлам. С того дня Микины дела полетели под откос. Его услуги больше не требовались за отсутствием клиентуры. В нынешнее смятенное время дамам было не до любви и нежных чувств. Прежние друзья куда-то попрятались, с дорогой квартиры его выставили за неуплату, удача утекла сквозь пальцы. Мика постепенно распродавал накопленное добро, голодал, мыкался по съемным углам. Чудом ему удалось пристроиться мелким клерком в подозрительную контору по закупке и распространению скобяных товаров. На скрипящей и грохочущей машинке, вечно норовившей защемить пальцы между клавиш, Мика перепечатывал бесконечные списки. Клацая зубами, бегал с поручениями и договорами по стылому городу, к вечеру не чуя под собой окоченелых ног. Жалование в конторе было маленьким, выплачивал его хозяин от случая к случаю, но все-таки оно позволяло Мике держаться на плаву. Даже время от времени заглядывать в ресторации и театрики, сводя мимолетные знакомства на одну-две ночи. С женщинами было проще, однако при прощании они всегда норовили улизнуть от того, чтобы отдать обещанную плату. Строили глазки, жалобно ныли: «Ну ты же мне сра-азу понравился, я с тобой пошла по лу-убви, а не за де-еньги…» Мику от этого подташнивало. Уговор есть уговор, сделка есть сделка, при чем тут любовь? Мужчины были опасны и непредсказуемы. Клиент, получив желаемое, мог честно расплатиться, а мог молча с разворота заехать в морду, да еще пригрозить сдать Мику куда следует, чтобы там ему вправили мозги через задницу. Приходилось уговаривать, лебезить и приплачивать за молчание. В кутузку Мике совершенно не хотелось. От беспросветности в голову лезла всякая чушь. Порой по утрам Мике незамысловато хотелось умереть, раз и навсегда покончив с тем, во что превращалась его жизнь. В ней не было ни былого азарта, ни даже острого привкуса порочности. Еще один способ подзаработать, и только. Пока еще он сохраняет некоторую привлекательность, но что станется лет через пять? Кому он будет нужен, стареющая никчемная развалина без гроша за душой? Ничего толком не знает, ничего не умеет, бессмысленно влачится по жизни. Так не проще, не честнее ли прыгнуть под колеса товарняка? Но наступал новый день, и младший клерк брел по пустынным проспектам и продуваемым всеми ветрами длиннющим мостам в опостылевшую контору. Машинально задерживаясь посреди центрального пролета моста святой Троицы, чтобы глянуть на упавшую ровнехонько посреди бескрайней водной глади летающую платформу и попытаться угадать ее название. «Аркадия», «Мангазея» или все же «Скифия»? Платформы, небесное жилье для избранной публики, поднялись в небо лет за десять до начала войны. Было их всего три, а цены на выстроенные там коттеджи по величине вполне приближались к заоблачным. Однако желающие раскошелиться нашлись, проект был осуществлен и при большом скоплении публики один за другим летающие города взмыли в небо – летнее погожее небо мирного дня. Воспарили, прекрасные и недоступные, равномерно и неспешно огибая город по часовой стрелке. Сияя в ночи гроздью разноцветных кристаллов, затмевающих звезды. Вскоре началась продажа билетов на экскурсии в заоблачные поселения, Мика тоже мечтал побывать там, да как-то не сложилось. Вместе с аварией на Волховском генераторе пришел конец и прекрасным летающим игрушкам. Слишком много электроэнергии уходило на то, чтобы оживлять гигантские турбины, небожители спешно переселялись на бренную землю. В один пасмурный день болтавшаяся над городом громадина резко накренилась и с нарастающим воем пошла вниз. Чудо, что она не упала на жилые кварталы, а шлепнулась точнехонько в реку – говорили, экипаж из последних сил направлял падающую камнем махину. Похожая на огромное овальное блюдо для торта, «Аркадия» либо «Мангазея» косо врезалась в воду, подняв захлестнувшую набережные грязную волну, и завязла, глубоко уйдя в грунт. К падшему гиганту спешно направили спасательные катера и шлюпки, но лодки вернулись пустыми – на платформе никто не уцелел. С Троицына моста Мика видел ряды аккуратных домиков, амфитеатр под открытым небом, плавательный бассейн, помпезные общественные здания – все полуразрушенное при ударе о воду. На платформе, по слухам, осталось немало добра, но никому не хотелось рисковать жизнью и пересекать бурную реку заради того, чтобы с риском для жизни ползать по накренившимся домам в поисках добычи. Убрать платформу не представлялось возможным. Так она и стояла, заслоняя вид на Стрелку и Крепость, крепко вмерзнув в речной лед, нелепая в своей огромности. Судьбу двух остальных платформ затянуло туманом неопределенности. Какую-то, по слухам, подхватило воздушным течением и она разбилась вдребезги далеко на взморье. Касательно третьей украдкой поговаривали, якобы ее насельники и экипаж смогли переключиться на внутренние генераторы и неспешно продрейфовали над натянутой вдоль границ проволокой, благополучно приземлившись где-то в Европе. Так оно было или не так, никто в доподлинности не знал. Потаращившись на скорбный монумент былым годам и повздыхав, Мика плелся дальше – утром на службу, вечером домой. Вечерами машин на улицах почти не было, да и людей тоже. Тускло, вполнакала, мерцали редкие огоньки в окнах и фонари на высоких столбах. С трудом вспоминалось и верилось –не так давно тут кипела жизнь. Полыхали огнями витрины модных магазинов, ревели гудками авто, праздно фланировали прохожие. Тихо, промерзло, жутковато. Хлопает на ветру полуоторвавшаяся старая афиша… Мика остановился, пропуская длинный мотообоз, надрывно скрипевший колесами по тонкой корке льда на асфальте. Колонна шла к окраинам, к далекой Черной речке – откуда, возможно, ей предстояло отправиться на фронт. Над фыркающими грузовиками поднимались облачка пара. Две последние машины тянули платформы, на которых, заботливо укутанные брезентом и многократно перетянутые веревками, задирали к небу стволы скорострельные пулеметы. Или пушки, Мика не очень разбирался в видах современного вооружения. В газетах почти всякий день печатались фотографии и рисунки корреспондентов с театра боевых действий, обыватели путались в технических терминах и марках смертоносного железа. Последняя фура проскрипела мимо, раскачиваясь из стороны в сторону. Мика перебежал площадь наискосок, юркнув в стоявшие нараспашку чугунные ворота Александровского парка. Мимо заколоченного павильона минеральных вод с осыпавшейся мозаикой на стенах. Мимо песчаного пятачка в обрамлении облетевших кустов, где летом под детский радостный визг взлетали карусели, устремляясь к темному зданию с круглым куполом. К удивлению Мики, две бронзовые девы по углам фасада вздымали к небу большие светильники, наполненные сиянием дугового огня. Видно, у кого-то в театре имелись хорошие связи с департаментом энергетики, раз им удалось раздобыть и установить дуговые лампы.