В сравнении со смертью и любовью

Явившийся к утреннему туалету дворецкий Тьореда ровным и бесстрастным голосом известил его светлость о том, что аргосские гости благополучно отправились восвояси, но на рассвете Ферральбу атаковали незваные пришлецы. На сей раз – до боли знакомые. Те самые, которых Адалаис всеми правдами и неправдами стремилась удержать вдалеке от своего последнего приюта. Родня, будь она неладна! Дядюшка Фулжент диа Эйкар. На самом деле он не мог полноправно считаться дядей Адалаис, будучи сыном младшего брата покойной матушки герцогини, но для простоты его именовали так. С ним прибыла неизменная шумная свора – дети от первого брака, дети от второго брака, нынешняя жена, сводные племянники, троюродные тетки, дядья по крови и вассалы. Слухи о близкой кончине Адалаис расползались по провинции. Предусмотрительный дядюшка Фулжент протрубил сбор и примчался в надежде первым урвать кусок погребального пирога. Усилием воли Просперо задушил порыв отдать распоряжение о том, чтобы всех без исключения Эйкаров и их родичей немедля вытолкали за ворота. Пусть разбивают шатры – желательно подальше! – и безвылазно сидят там. Лагерь обнести рогатками и выставить караул с наказом стрелять в любого, кто приблизится к ограждению хоть на три шага. А в одну прекрасную ночь натравить на них наемников из Турана. Пусть перережут всех мужчин, а женщин и детей продадут на рынках в Черных Королевствах. Жаль, в нынешние куртуазные времена больше нельзя так поступать с любимой родней. Да вдобавок в клане Эйкар чудом затесалась пара-тройка приличных молодых людей. К примеру, сыновья Фулжента от второго брака, братья Пейру и Кламен. Эти двое все чаще казались Леопарду идеальными кандидатурами для церемонии усыновления и передачи права наследования короны Пуантена. Он колебался перед выбором, кого из братьев предпочесть. Младший, Кламен диа Эйкар, был умным, сдержанным, начитанным молодым человеком. Из тех, что зовутся – «себе на уме». Сейчас он нес дежурство у одра умирающей герцогини. Его старший братец Пейру отличался более весёлым и жизнерадостным нравом, а также стремлением волочиться за миловидными девицами и влипать в разнообразные неприятности. Зимой Пейру завоевал кубок победителя на турнире в Гайарде, выстояв против старших и куда более опытных бойцов. Кламен недавно ездил в свите герцогского посланника в Зингару на торговые переговоры, проявив себя наилучшим образом. Посланник дал ему самую лестную характеристику, заявив, что не раздумывая взял бы молодого человека к себе к штат на должность старшего письмоводителя. – Разместите их в Ивовом особняке, – удрученно распорядился герцог. – Если начнут требовать дополнительную прислугу, скажи, в Ферральбе каждая пара рук на счету. Передай мессиру Фулженту приглашение к завтраку. Пусть захватит с собой Кламена и Пейру, я желаю их видеть. Повтори столько раз, если понадобится. Чтобы до моего дядюшки дошло: к столу зовут только этих троих, а не весь клан, включая матрону Эмпаро и ее новорожденных отпрысков! Еще что? – Прибыли мессиры Сауселье, Уэльван и Баррос, – ровный голос дворецкого напоминал лед над бездонной огненной трясиной. В недрах которой, по скромному мнению Тьореды, было самое место всем вышеперечисленным. – С родней и свитами. Я позволил себе смелость передать от вашего имени распоряжение о том, чтобы достопочтенные мессиры разбивали шатры на склоне Голубиного холма. – Барроса тоже позвать на завтрак, – Просперо от души проклял пуантенское дворянство. – Набежали! Разинув пасти и сверкая клыками!.. – Позволю себе полностью одобрить мнение вашей светлости, – заметил дворецкий, подавая одежду. – Как прикажете поступать с новым гостями, буде таковые объявятся? – Сгоняйте всех на Голубиный, – махнул рукой Леопард. – Там достаточно места для нескольких лагерей. Пошли герольдов. Пусть объявят, что мы рады всем, но многолюдья в Ферральбе я не допущу. Завтрак накрыть на Белой террасе. И вот еще что… – задумавшись на миг, Просперо все же добавил: – Отыщи мессира Майлдафа. Пусть хоть один человек за столом не изнывает в нетерпеливом ожидании смерти Адалаис. Дворецкий сдержанно кивнул. Если его и удивило требование герцога, свое мнение он привычно удержал при себе. Его светлость желают позвать к завтраку темрийского барда? Стало быть, таковой будет незамедлительно найден, представлен и снабжен тарелкой. Требования его светлости выполнены не были. Называя вещи своими именами, их просто-напросто пропустили мимо ушей. Когда Золотой Леопард вышел к завтраку, за овальным столом уже торчало по меньшей мере два десятка человек. Дядюшка Фулжент притащил с собой достопочтенную супругу, тощую как палка и въедливую, как стряпчий. Рядом с толстяком Сауселье восседала, скромно уставив глазки в тарелку, миловидная дама лет тридцати, с черным вдовьим бантом на пышном бюсте. Уэльван явился в сопровождении молодых людей и девиц, то ли родных отпрысков, то ли племянников и племянниц. Баррас, благослови его небеса, пришел один. Майлдаф присутствовал, но не за столом. Бард расположился на широкой балюстраде террасы, наигрывая тягучую, сладкую мелодию, как нельзя больше подходившую начинающемуся жаркому дню. Незваные гости наперебой принялись выражать сочувствие Адалаис, сетовать на несправедливость судьбы, забирающей до срока лучших, и вычурно извиняться за то, что они осмелились привести к герцогскому столу еще кого-то. Но у них имелись серьёзные причины! Они сейчас все объяснят его светлости! Верных подданных не устрашил даже мрачный блеск в глазах Леопарда, предвещавший, что скоро полетят головы. Верные и любящие подданные твердо вознамерились испортить сюзерену завтрак и жизнь на ближайшие годы. Первым в бой, вопреки ожиданиям Просперо, ринулся не громогласный дядюшка Фулжент, а обычно державшийся особняком мессир Уэльван. Должно быть, родня допекла: – Нынешним утром мы разминулись на тракте с аргосским посольством. К сожалению, многим из нас доводилось по необходимости иметь дело с этими отвратительными людьми… в особенности с господином Серранте, известным своей пронырливостью и нечистоплотностью. Да будет мне позволено предостеречь его светлость от намерения склонить свой слух к речам проходимцев! – он наставительно воздел палец к натянутому белому полотнищу, заменявшему собой потолок. – Все мы знаем нравы аргосских падальщиков, этих алчных ростовщиков, только и ищущих, где бы поживиться! Готовых любому всучить порченый товар с тройной наценкой и… – Могу побиться от заклад, они притащились сватать за его светлость свою девку, – встрял Сауселье, неодобрительно тряся узко обстриженной бородкой. – Вот что я вам скажу, дамы и господа, и это будет чистейшая правда, прозрачней родников Ферральбы – эта их Селестина никоим образом не дева! Как есть давным-давно просверленная жемчужина. Ей все восемнадцать, если не двадцать, а она все строит из себя непорочную невесту в белом одеянии! Ноги ее здесь быть не должно! На кой ляд его светлости сдалась худосочная аргосская девка дурной крови? В Пуантене что, достойных девиц и дам не осталось? Взять хотя бы мою дочь Майтенону, – он кивнул в сторону дамы с вдовьим бантом. – Она была честной женой своему мужу, и оставалась бы ею, если б ее супруг не скончался на поле брани ровно пять лет тому назад. С той поры Майто не снимала траур и не знала мужчин, посвятив все свое время достойному воспитанию сына, единственной памяти о… – В варварских странах издавна придерживаются традиции отдавать в супруги холостому вождю достойную вдову с отпрыском, – подал голос Лиессин. Говорил он негромко и вроде бы в сторону, но вклинился на удивление уместно. – Жаль, что отсюда слишком далеко до варварских стран. – Э? – не понял намека разогнавшийся мессир Сауселье. Пейру же, напротив, сразу ухватил суть и, наклонившись, зашептал на ухо отцу. Фулжент всхрапнул довольным кабаном в болоте и взял слово: – Дурно это, господа, хоронить неумершего. Дай боги здоровья леди Адалаис, чтобы она пробыла с нами еще долгие годы. Тут речь о другом. Дому нужна хозяйка, но суть и смысл бытия женщины в том, чтобы подарить супругу наследника, продлевая род его до конца дней. На Адалаис нет вины в том, что ей это оказалось не по силам, – он с видом полной покорности судьбе развел руками. – Положим, однажды ее сменит другая женщина. Положим, доброе семя Форальеров взойдет и на свет явится дитя. Кто сможет заранее предсказать, будет то сын или дочь? Да пусть даже сын! Сколько лет минует, прежде чем отпрыск встанет вровень с отцом? Мы все не молодеем. Оттого и я, и все, кто присягал на верность Золотому Леопарду, почтительно советуем и настаиваем на скорейшем вручении меча, ключа и пояса. Его светлость волен избрать из множества наших сыновей достойнейшего. Того, кто станет его наследником и продолжателем дела – не спустя долгие годы, но сейчас, на наших глазах! – он пристукнул кубком по столу и вызывающе оглядел собравшихся. – Славен отец, чей дом изобилен сыновьями, – звякнули струны анриза. Вроде бы согласно, а вроде бы с ехидцей. – В моем роду подрастает ничуть не меньше достойных юношей, чем в колене Эйкар, – смекнул мессир Уэльван. – Однако ж именно из нашего колена происходит леди Адалаис, – не преминул напомнить любящий дядюшка. – Дама, достойная во всех отношениях. Бывшая долгое время верной и преданной спутницей его светлости. Законно и разумно избирать наследника из фамилии, кровно близкой его светлости… Не среди выскочек, купивших титул, а не заслуживших его преданностью и верностью, и славных только умением плодиться, как кролики! Камешек – да не камешек, целый увесистый валун – прицельно шлепнулся в нужный огород. Дворянство Уэльванов насчитывало всего три поколения, и мессир Уэльван весьма болезненно относился к подобным намекам. Однако сейчас, находясь за герцогским столом, он был связан по рукам и ногам законами вежества. Единственное, что ему оставалось – гневно топорщить усы и пронзать яростными взглядами самодовольного Фулжента дие Эйкара, мысленно грозя высказать все наболевшее сразу за воротами Ферральбы. – Если его светлость пожелает провести церемонию, он ее проведет. Если не пожелает – значит, все останется как есть, – спокойно, даже чуть равнодушно вымолвил мессир Баррас. – Это неотъемлемое право его светлости. Не нам указывать ему, что делать. – Так-то оно так, – поспешно закивал массивной головой Сауселье. – Но предусмотрительность еще никто не отменял. Все под одним небом ходим. Случись что – кому отойдет корона? И, что самое главное – кому отойдет Пуантен?.. – он зажмурился, словно бы испугавшись сказанного и не решаясь продолжать. Лиессин провел рукой по струнам, заставив анриз издать скорбное рыдание, похожее на женское. Взгляды присутствующих скрестились на Золотом Леопарде – ведь за время споров и пререкательств своих вассалов владетель Пуантена не произнес ни слова. Тишина начала становиться зловещей. Фулжент, встревожено переглянувшись с супругой, чуть приподнялся, намереваясь что-то сказать. Он опоздал – Просперо заговорил, тяжело роняя слова: – Благодарю вас за честность и откровенность. Всегда полагал, между правителем и подданными не должно быть обманов и недомолвок. Вы напомнили мне о долге перед Пуантеном, и я принял решение. По возвращении в Гайард я рассмотрю кандидатуры молодых людей, достойных занять место в роду Форальеров. Кто-то из них станет моим преемником, кто-то займет место при дворе наследника. Можете сообщить об этом любому, имеющему уши – а вскоре последует объявление через герольдов. Доброго всем утра. Просперо резко отодвинул оставшуюся нетронутой тарелку. Качнулся, едва не опрокинувшись, наполненный бокал. Леопард ушел, оставшиеся за столом загомонили в голос, перебивая друг друга. Не замеченный никем Лиессин Майлдаф соскользнул с мраморных перил, сбежав с террасы вниз по узкой витой лестнице. «Бессмысленно и дальше откладывать неизбежное, – Просперо широкими шагами мерил уединенные аллеи Ферральбы, не замечая, как прислуга спешит исчезнуть с его пути, а придворные кавалеры и дамы торопливо склоняются в низких поклонах. – Они даже не стали дожидаться кончины Адалаис. Уже сейчас готовы подсунуть мне в постель благочестивых вдовушек. Усыновление будет наилучшим исходом. Обдумать кандидатуры. Посоветоваться с Хальком. Он умеет проницать людские характеры и способен предсказать, от кого стоит чего ожидать в будущем. Или предпочесть не юношу, но ребенка, чьи поступки я могу направлять? Фулжент верно заметил, никто из нас не становится моложе. Я старею. Страна балансирует на лезвии меча, Пуантену необходим наследник. Если в Тарантии произойдет что-то непоправимое, мне придется спешно отправиться в столицу… Да, пришла пора. Кламен – толковый мальчик, он справится. Или все же – Пейру? Предпочесть кого-то из семейства Уэльвана? Жаль, я плохо знаком с их младшим поколением». Дорожка уткнулась в мозаичную стену с неизбежным фонтаном в виде золотого павлина с хвостом из сотен тончайших водяных струй. Просперо зачерпнул воды из фонтана. Обжигающе-ледяная, она щипала язык и казалась чуть сладкой на вкус. Кто-то стоял, привалившись спиной к корявому стволу старой оливы в начале аллеи, и поспешно шагнул в сторону, завидев приближающегося герцога. – Мессир Майлдаф? – Леопард не ожидал увидеть темрийца здесь. Бард что, шел за ним? – Ваша светлость, – белые жесткие пряди, скрывающие лицо, и поблескивающие сквозь завесу волос настороженные глаза. – Я не хотел мешать… – Ты не мешаешь, – отмахнулся Просперо. – Составь мне компанию. Может, эта встреча – лучшее, что случится за не задавшийся с самого утра день. Можно позволить себе маленькую слабость, украдкой рассматривая идущего рядом молодого человека. Молодость, молодость, куда ты подевалась, когда успела просочиться сквозь пальцы, оставив в душе незаживающую рану? Какие у него легкие, упругие движения. Длинные, стройные ноги под диковатым горским нарядом, бронзовые звезды на широком кожаном ремне нестерпимо взблескивают под солнцем. Хальк заблуждается, это не вожделение. Это грусть о былом и восхищение чужой молодостью, сладчайшая из отрав. Мессир Майлдаф рядом, только руку протяни, но он недоступен, им можно только втайне восхищаться, не более того… – Хуже всего – когда ничего не изменить, – хрипловато произнёс Лиессин, словно бы подслушав мысли Золотого Леопарда. – Хм? – Просперо сбился с шага. – Я ведь не глухой. Слышал, о чем рассуждали эти важные господа, ваши гости, – пояснил Майлдаф. – Они страсть как хотят поскорей знать имя наследника и дамы, которая станет новой леди Пуантена. Потому что госпожа Эйкар все равно скоро умрет. Вам не удержать ее. Она уходит, вы остаетесь. Ничего не изменить. Так будет, и вам горестно от понимания этого. Вы всегда добивались того, чего хотели. Но одолеть смерть вам не по силам. За последние месяцы Золотой Леопард привык к беспрестанным соболезнованиям, от большинства которых нестерпимо разило благопристойной фальшью. Мессир Майлдаф то ли по неискушенности придворной жизнью, то ли по юношеской прямоте назвал вещи своими именами. Адалаис таяла, преданные вассалы требовали ответа – пока еще не выкручивая ему руки, но готовясь перейти к этому неприятному процессу. Герцог Пуантена не мог ни помочь своей жене, ни приказать подданным заткнуться. Он стал леопардом в клетке с прутьями из традиций, неписаных законов, обязательств. Зверем, мечущимся в клетке, запертой на огромный засов с глубоко вырезанной и сочащейся кровью надписью «Долг правителя». Он сам заточил себя в тюрьму, из которой нет выхода. Он должен стиснуть зубы, укрепить сердце и преодолеть все, что воздвигнет на его пути судьба. Должен, должен, должен. – Мне не привыкать к испытаниям, одолею и это, – бросил Просперо. – Кстати, среди своих песен отыщется подходящая для поддержания воли в безнадежной ситуации? – Я знаю четырежды по три десятка песен своей земли и дважды по два десятка иноземных на любой случай в жизни. Когда их недостает – складываю новые, – с достоинством отозвался Лиессин. – Но также я хорошо усвоил, как бывают порой неуместны даже лучшие из песен. – Боюсь, в ближайшее время именно так и случится, – вспомнив подслушанный разговор, Просперо как бы невзначай бросил: – В наших краях многие способны оценить истинный талант. Отчего бы тебе не подыскать покровителя и не уехать отсюда, покуда Ферральбе не пришлось умолкнуть? Сможешь продолжать петь и зарабатывать на жизнь, а не проводить дни в унынии и тоскливом безделье. – Если вы желаете, чтобы я убрался прочь, я сделаю это сегодня же, – показалось Просперо или нет, в голосе собеседника сквозила неподдельная мука? На миг Золотой Леопард устыдился своего высокомерия: – Разумеется, мне бы не хотелось, чтобы ты так быстро покидал нас. Но в скором времени будет неизбежно объявлен траур. Никто в провинции не сможет принимать у себя певца и слушать музыку. Ты лишишься возможности заниматься любимым делом. – Я в силах прожить, не черпая серебро из чужих карманов и не бегая в поисках свободных ушей, – огрызнулся Лиессин, лишний раз подтвердив репутацию северян, как самых гордых и обидчивых людей Закатного материка, не испытывающих трепета перед титулованными особами. Просперо невольно хмыкнул: другой на его месте уже соловьем бы разливался, благодаря за проявленную заботу и внимание. Этот воспринял чужие хлопоты как должное да еще нос воротит. И упрямо не желает подыскивать более теплое и покойное местечко. – Я лишь прошу разрешения перебраться в Гайард, когда… когда двор уедет отсюда. – Жизнь в городе обходится недешево, – предостерег Золотой Леопард. – Это здесь двор живет, не особо блюдя этикет. Уж не обессудь, ты не дворянин и не придворный, в Гайарде тебе не будет хода во дворец. Опять же, не забудем про траур… Сказанное не совсем соответствовало истине. Резиденция герцога Пуантенского в Гайарде была открыта для посетителей и просителей любого рода и звания. Леопарду было крайне занимательно увидеть, как мессир Майлдаф воспримет подобное известие. Лиессин словно ушел в себя на несколько ударов сердца, угрюмо поджав губы и сгорбившись, как от внезапного удара под дых. Справившись, с показным равнодушием дернул плечом: – Что ж… Я слышал, ваша светлость ввели в обиход ежедневные приемы для ищущих защиты или правосудия. Туда дозволено входить любому, пусть даже зеваке с улицы или нищему в поисках тепла. Стану самым частым и самым безмолвным завсегдатаем таких приемов, только и всего. – Но зачем? – Просперо остановился так неожиданно и круто, что под каблуками жалобно скрипнул песок. – К чему такая настойчивость, да еще в ущерб собственным интересам, вот чего я никак не могу взять в толк! По какой такой причине ты упорно стремишься навредить себе же? Лиессин молчал, исподлобья глядя на Золотого Леопарда. Сейчас его глаза напоминали оттенком весеннюю траву, прихваченную неожиданным морозцем. Живая зелень, оцепеневшая под тонкой коркой льда, безмолвный крик отчаяния. – Ну же, – поторопил Просперо, начиная испытывать нарастающее глухое раздражение. Он злился на себя, на свою неспособность решительно выкинуть мессира Майлдафа из своей жизни. Вместе с его дикарски-юношеским очарованием и его песнями. Пусть поскорее убирается прочь и не бередит душу несбыточным. Особенно сейчас, когда весь мир ополчился против Золотого Леопарда. – Обещаю, все сказанное останется между нами. – Я не нахожу в себе сил покинуть вас, – тихо, но отчетливо проговорил Лиессин. – Я ничем не могу вам помочь. У вас свои заботы и хлопоты. Вам нет до меня никакого дела. Я понимаю – и не могу уехать. Это сильнее меня. Я вижу вас – и живу. Нет, я не умру в разлуке с вами… просто жизнь моя опустеет, как брошенный дом. Не будь давешнего разговора с мессиром Серранте, Леопард усомнился бы в искренности услышанного. Но Лиессин на его глазах отверг выгоднейшее предложение аргоссца ради возможности оставаться в Ферральбе – и Лиессин понятия не имел о том, что их беседу слушает кто-то третий. Он был искренним тогда и оставался искренним сейчас. Вопрос в том, что ему, Золотому Леопарду, делать с чужой искренностью? Барон Юсдаль в суровой рассудительности присоветовал бы немедля вправить юнцу мозги на место, да построже, дать денег и поскорей отправить на все восемь сторон света. И Хальк Юсдаль был бы прав, от первого до последнего слова. Но разве Хальк когда-нибудь пробовал устоять перед искушением? Просперо отлично знал, что когда дело касалось редких рукописей или ценных книг, совесть королевского библиотекаря отправлялась под замок. Ради обладания уникальной книгой Хальк, не колеблясь, отважился бы на преступление. Может, не на убийство, но на подделку и кражу – несомненно. Книги были единственной подлинной любовью барона Юсдаля, а Золотой Леопард Пуантена не мог устоять перед такой редкостной в наши продажные дни честностью и открытостью. Однако Просперо проявил стойкость: – Что за ерунду ты несешь, мальчик? Вы, поэты, вечно носитесь с собственными выдумками, пока не уверуете в них. Мессир Майлдаф, искренне советую тебе... Он в кои веки смешался под испытующим взглядом зеленых глаз, в сердцах буркнув: – Боги, как это не ко времени! – Мне ничего не нужно, – торопливо заверил Лиессин. – Только… только быть неподалеку от вас. Больше ничего. Вы даже меня не заметите. – Трудно не заметить, когда из каждого укромного угла на тебя таращатся голодными глазищами, – благодушно хмыкнул Просперо. Злость оставила его, сменившись неким самодовольством: пусть ему перевалило за пятьдесят, он еще не утратил способности мимоходом очаровывать юные создания. – К слову сказать, никогда не понимал этого молчаливого обожания, так любезного глупеньким девицам. Если уж тебе кто-то приглянулся, то приложи усилия, добиваясь ее внимания… или его, не суть важно. Стань незаменимым или хотя бы полезным. Вот тебе шанс. Нынче вечером я нанесу визит в стойбище под стенами Ферральбы. Послушаю, что за разговоры ведут мои дорогие заклятые друзья и сыщется на моей стороне хоть один союзник. Будешь в числе сопровождающих. Возможно, понадобится напомнить некоторым горячим и упрямым головам о том, что не они здесь распоряжаются. Но! – герцог вскинул палец. – Напомнить не ударом топора в лоб. Тактично и обходительно. В символической форме. Понимаешь меня? – Нужна песня, – кивнул Майлдаф. – О власти и законе. – О традициях, чтить которые необходимо. – О королях и мятежниках. – О милой родине и гранатовых деревьях в цвету, – подвел итог Просперо. – Впрочем, миндаль, оливы и розы тоже сойдут, их у нас тут полно. Лиессин неуверенно, углом рта улыбнулся: – К вечеру я успею сложить такую песню. Даже не одну, чтобы оставалось что-то про запас. – Вот это другой разговор, – одобрил Золотой Леопард. – Это мне нравится гораздо больше, чем скорбные стенания по углам. Ты мало походишь на унылое привидение, мессир Майлдаф. – Льоу, – брошенное Лиессином слово свистнуло, как метательный нож, глубоко вонзившийся в мишень. –Уроженцам Полудня сложно выговаривать наши имена. Если хотите, можете звать меня так. Это проще. – Льоу, – повторил герцог. Было в этом слове нечто от вызывающего звона клинка и от тягуче льющейся через край бадьи капли меда. – Н-ну… хорошо. Это в самом деле быстрее произнести, чем Лиессин Майлдаф. – Ап Бриан ап Меуриг ан Кьеаллах и еще на целый свиток дальних и ближних родственников со стороны отца, матери, деда и бабки, – серьезно пояснил темриец. – Тех, кто после третьей кружки эля не в силах без запинки перечислить своих дядьев и двоюродных братьев до девятого колена, мы обычно топим в нужнике. Очень помогает упражнять память и способствует почитанию предков. Поэтому мы терпеть не можем наших соседей из Киммерии, которые считают, что знания пяти поколений родни вполне достаточно… Я непременно приду вечером, – он склонил голову – было видно, что этот вежливый жест дался Майлдафу нелегко – и скрылся за деревьями. «Льоу, – имя само просилось на язык, такое легкое и певучее. – Льоу из Темры. Что же мне с тобой делать, а?» Просперо жил с твердым убеждением, что любого человека можно приспособить к полезному делу. Он без труда найдет занятие для молодого человека с хорошо подвешенным языком и поэтическим дарованием. Пусть немного поработает в интересах Пуантена, глядишь, чушь в голове и развеется. И ему, Золотому Леопарду, станет легче на душе – взгляду будет на ком отдохнуть. Шумное стойбище на склоне Голубиного холма напоминало нечто среднее между военным биваком и праздничным лагерем во время большого турнира. Разноцветные шатры и палатки толкались, стремясь урвать побольше места. Люди с проклятиями спотыкались о паутину растяжек, возмущенно ржали кони и заливисто брехали собаки. Там вертели над костром поросенка, здесь готовили вино со специями, тут запекали голубей в угольях. По тракту подтягивались новые визитеры, установка очередного шатра сопровождалась яростной перебранкой с поминанием всего генеалогического древа. У колодца змеилась очередь из трещащих языками пажей, хихикающих служанок с кувшинами и мрачных конюхов с огромными ведрами. Ветер трепал бархатные полотнища знамен с гербами и ленточки вымпелов. Просперо и его небольшая свита прошли сквозь пестрое сборище, как стрела сквозь трухлявую древесину. Где-то в толпе болтались доверенные люди мессира Тьореды, герцогского дворецкого. Кто изображал праздного бездельника, кто – деловитого слугу, кто – веселую девицу в поисках кавалера. Позже каждый из них вернется с докладом о том, что видел и слышал, шатаясь меж палатками и останавливаясь поболтать у костерка. Честь принимать герцога нынешним вечером делили дядюшка Фулжент Эйкар и граф Диогу дие Консейран, брат его покойной первой супруги, держатель обширных земель в верховьях реки Алиманы. Принимающая сторона расстаралась вовсю. Если б позволяли обстоятельства, они наверняка учинили бы ристалище и притащили вендийских танцовщиц с бубнами. Вино лилось умеренным, но не иссякающим потоком, шипел капающий в огонь жир. Под ногами с визгом метались невесть чьи дети – то ли графские, то ли кухаркины. Походная обстановка весьма способствовала душевному расслаблению, и положенные для начала верноподданные и соболезнующие речи прозвучали весьма поспешно и скомкано. Общество перебралось за столы – положенные на козлы доски, накрытые отрезами ярких тканей. Трещали факелы, все гомонили разом, заглушая друг друга. Подле герцогского кресла под покосившимся балдахином нарисовался замешкавшийся где-то Хальк Юсдаль. Выражение лица бывшего королевского архивариуса было одновременно обескураженным и раздраженным, левая щека нервно дергалась. – Что еще случилось? – приветствовал его Золотой Леопард. – Моя дочь случилась, – мрачно ответствовал барон Юсдаль. – Ей втемяшилось в голову нанести мне визит. А ну подите сюда, юная леди, и извольте объясниться! Как ваша матушка отпустила вас одну в столь дальнее путешествие? Или вы, не побоимся этого слова, сбежали? – с каждым вопросом он наступал на стоявшую рядом девушку. Та не выглядела ни испуганной, ни встревоженной, и с кроткой улыбкой поклонилась герцогу. – Рад тебя видеть, Меллис. Как добралась? – невозможно было не улыбнуться ей в ответ. – Быстрей, чем ожидала, ваша милость. Отец, успокойся. Я ехала не в одиночку и привезла тебя письма от мамы. Баронесса фон Целлиг шлет сердечный привет вашей милости, и сожалеет, что не смогла прибыть сама. Меллис Юсдаль не могла похвастаться особой красотой, но ее кругленькое свежее личико невольно притягивало взгляды. Смени она дорожное платье и строгую прическу благородной дамы на полосатую юбку, вышитую блузку и украшенные цветами косы вразлет, баронетта стала бы один в один очаровательная гандерская вилланка. Или резвая плясунья с каменистых лугов Темры, достойная пара Лиессину Майлдафу. Впрочем, кое-что в выражении серых глаз и очертании рта Меллис подсказывало опытному человеку, что дочь Халька Юсдаля отнюдь не так проста, как желает казаться. А своего грозного папашу она ничуть не страшится, прекрасно зная ему цену. – Я соскучилась, – Меллис скромно удалилась в сторону. Хальк метался вокруг дочери, помавая руками, требуя ответа на сотню вопросов сразу, ругая за несвоевременный приезд и хваля за то, что она благополучно добралась до Пуантена. – Еще у меня есть к тебе серьёзный разговор, но это может обождать. Расскажи лучше, как твои дела. Что книга?.. Хальк умолк, будто ему с размаху заткнули рот кляпом. Меллис понимающе погладила отца по руке: – Не переживай. Все образуется. Ты напишешь ее. Не сейчас, так через год. – Кого мы обманываем? – проворчал Хальк. – Никогда я ее не напишу. – Напишешь, – припечатала любящая дочь. – Иначе это сделаю я. И мир тогда содрогнется в ужасе. Зная литературные таланты своей наследницы, Хальк содрогнулся заранее. Перо Меллис было отточено ничуть не хуже стилоса Гая Петрониуса в его лучшие годы. Если сочинениям Меллис чего недоставало, так это толики жизненного опыта и вкуса – что вполне могло прийти к ней через год-другой. Баронетта Юсдаль с живейшим интересом озиралась по сторонам, выспрашивая, кто есть кто среди здешнего дворянства. Вечер становился все более шумным. Майлдаф пел, в очередной раз поразив и удивив общество отличным знанием пуантенских баллад и талантом подражать местному говору. Темриец выводил «Издалека бежит река», кто-то уже ритмично отстукивал кубком по столу бодрую мелодию и хором подтягивал припев. Пара-тройка ревнителей традиций косилась на заезжего певца с недоумением – то ли по незнанию, то ли по врожденному нахальству Лиессин занял место по правую руку от герцога. Обычно менестрелям не разрешалось садиться так близко от хозяина застолья или принимаемого им важного гостя, разве что по личному приглашению. Но Майлдаф уселся на скамье с таким видом, словно имел на это полное право, и покамест ни у кого не поднялась рука погнать его оттуда. Он пел, анриз звучал, мелодия вместе с трескучими искрами улетала к ночным небесам. Граф Диогу, обладатель более утонченных манер, нежели его шурин Фулжент, зашел издалека, заведя речь о том, является ли отсутствие детей у мужчины следствием божьего недовольства или просто нездоровья одного из супругов. Тут же нашлись заинтересованно поддакивающие слушатели. Застольный разговор вывернул на знакомую дорогу: вот было бы славно, если б его светлость не ограничился церемонией усыновления подходящего юнца, но привел в гайардский замок новую супругу. Нет-нет, что вы, и речи нет о том, чтобы она непременно была Эйкар. Или, к примеру, Сауселье. Между нами говоря, это дурной тон, подсовывать его светлости вдовицу с младенцем на руках. Можно подумать, его светлости не из чего выбирать. Да весь Пуантен к его услугам! Его светлость предпочитает образованных девиц с собственным мнением? И такие сыщутся, за чем дело стало. Вот, к примеру, молоденькая Леала диа Эшкабар – чем плоха? С лица хоть куда, родословная безупречна, читает на трех языках, болтает на пяти, с пятидесяти шагов попадает из лука в подброшенную монету. Сокровище, не дева. Что вы сказали, почтеннейший? Если она понесет? Значит, у герцога появится законный отпрыск, а приемный сын будет при нем регентом или соправителем, только и все. В таком щепетильном деле, как наследование короны провинции, лучше перебдеть, чем недобдеть. Его светлость, добрая душа, из любви к хворой супруге пустил все на самотек, и чем дело закончилось, я вас спрашиваю, благородные мессиры? Что ему стоило еще десяток лет тому усыновить какого-нито юнца из своего окружения? Сейчас все были бы довольны, и никаких затруднений. Хотя мы, конечно, единодушно желаем леди Эйкар скорейшего выздоровления… и давайте выпьем! – Они рассуждают так, будто его светлости тут нет и в помине, – заметила Меллис Юсдаль. Ускользнув из-под отцовской опеки, баронетта сыскала себе достойного собеседника в лице Пейру Эйкара. Парочка обустроилась в стратегически важном месте подле штабеля бочек с вином, поделив на двоих пирог с голубями и сплетни. – Или как будто речь идет, – она сморщила носик, – о разведении породистых животных. Неужели никому из них не жаль леди Адалаис? – Жаль, конечно, – согласился молодой человек. – Она столько лет была нашей герцогиней, разумной и милостивой… а потом перестала быть. Просто перестала. Она как бы есть, но на самом деле ее уже лет пять как нет. Папа и дядя Диогу правы, после смерти леди Адалаис герцогу будет нужна новая супруга. Но только не Леала. Заметили, говоря о ней, никто не упомянул покладистый нрав или хотя бы хорошие манеры? Она образованней школяров из Обители Мудрости, но есть в ней что-то такое… от амазонки-воительницы. Если что окажется ей не по нраву, Леала раздумывать не станет. Сразу метнет копье – и навылет. Они посмеялись. Мимо трусцой пробежал слуга, разносящий выпивку, на подносе сиротливо приткнулись два последних кубка. – Это знак, – серьёзно заявил Пейру, когда они забрали кубки и отхлебнули по глотку, заспорив, что именно им досталось, «Рубиновая лоза» или «Кровь земли» с прославленных виноградников семейства Уэльван. Разговоры за столами звучали все громче и агрессивнее, кто-то порывался вскочить. Сидевшие рядом с двух сторон хватали разгоряченного спорщика за руки и плечи, силком усаживая обратно. Пейру спросил, каковы нынче обстоят дела в Бельверусе, а Меллис – что еще плохого обрушилось в последние месяцы на Тарантию. Они выпили за удачу, мысленно прося богов быть снисходительными к Аквилонии вообще и Пуантену в частности. Свара все-таки вспыхнула, кого-то потащили из-за стола прочь. Гневно, возмущенно зазвенел анриз, прорезав шум незнакомой песней, воинственной и напряженной. Меллис узнала мелодию и удивилась, припомнив, что слышала нечто похожее от наемников-варваров при аквилонском дворе. Пейру хмыкнул: – У его светлости новая диковинная забава – певец с Полуночи. Дядюшке и папаше он пришелся не по душе, а мне нравится. Остается собой, не пытаясь стать похожим на всех вокруг, – он приложился к кубку и вдруг качнулся. Провел рукой по лбу, удрученно просипев: – Нижайше прошу прощения, барышня Меллис. Кажется, я малость перебрал… Пейру сделал нетвердый шаг в сторону, переломился пополам и сдавленно закашлялся. Меллис брезгливо поджала губы, приготовившись к тому, что ее спутника сейчас шумно вывернет наизнанку, но молодой человек лишь непрерывно кашлял, словно давясь куском, застрявшим в горле. Не устояв на ногах, бухнулся на колени. Встревожившись, Меллис наклонилась к нему и ойкнула. Глаза Пейру закатились наверх, из углов рта вязко текла желтая пузыристая слюна. Баронетта заметалась, не зная, что делать – звать на помощь или остаться рядом с Пейру, а то вдруг захлебнется. Она затрясла молодого человека, окликая по имени, но добилась только неразборчивого, мучительного стона. Пейру мертвой хваткой вцепился в ее ладонь, кашель перешел в сухую рвоту, его трясло, как в ознобе. – Помогите! – решившись, что было сил пронзительно заголосила Меллис. – Кто-нибудь! Эй! Помогите! Из темноты на нее, грузно топая, выбежал кто-то, обдав густой смесью запахов пролитого вина и только что съеденного мяса со специями: – Что стряслось, девочка? Чего визжишь, как оглашенная? – Человеку дурно, – Меллис присела рядом с упавшим ничком слабо подергивавшимся Пейру. Вспоминая прочитанные книги, попыталась нащупать биение жилки на шее. Вроде бьется… но так слабо, так редко… – Зовите на помощь, ищите лекаря, да поскорее, демон вас раздери! Он умирает, неужели вы не видите!.. – Э? – озадачился неразличимый в сумраке незнакомец. На счастье Меллис, вино не окончательно затуманило его разум, и, качнувшись пару раз взад-вперед, он шустро побежал к столам, на ходу выкликая приятелей и знакомых. Рядом с бочками стало шумно и многолюдно. Притащили носилки. Явился громогласный отец Пейру, рядом с ним шустро семенил тощий старикан в длинных темных одеждах. Меллис оттеснили в сторону. Из-за чужих спин она разглядела, как старик, озабоченно покачивая головой, осматривает Пейру и пытается разжать ему челюсти серебряной лопаткой. Кто-то начальственно рявкнул, сомкнувшийся было круг толпы распался. Стража с гербами Золотого Леопарда на камзолах начала отгонять зевак. Меллис крепко схватили за руку. Она испуганно вскрикнула, не признав собственного отца. – Что ты здесь делала? – возмутился барон Юсдаль. – Беседовала с мессиром Эйкаром, – честно ответила девушка. – Папа, с ним случилось что-то скверное. Мой опыт невелик, но… он совсем не походил на пьяного. Пейру выпил совсем немного, два или три кубка. Это же такая малость для мужчины, верно? Хальк нахмурился. Поглядел на дочь, на носилки, подле которых встревоженно метался Фулжент. Потянул Меллис за собой, пробормотав: «Пойдем-ка» и плечом раздвигая толпу. Наступая ноги, извиняясь и отругиваясь, Хальк добрался до шатра Эйкаров – и добрался вовремя, столкнувшись с недоумевающим герцогом. Движением брови Золотой Леопард вымел из шатра всех, кроме мессира Фулжента и пожилого лекаря, хлопотавшего около лежанки. Врачеватель капля за каплей вливал в бессильно приоткрытый рот Пейру вязкий настой, добившись того, что молодого человека и в самом деле обильно стошнило. Этого показалось лекарю недостаточным. Он зазвенел принесенными склянками, смешав новое зелье и напоив им подопечного. Пейру несколько раз судорожно дернулся и затих, а выглядевший чрезвычайно озабоченным и озадаченным лекарь вынес приговор: – Это не похмелье и не излишек выпитого. Ему что-то подмешали в вино. По запаху походит на иранистанский бурый гриб, но последствия не совсем схожи. Будь это бурый гриб, молодой человек задохнулся бы через десяток ударов сердца, но.. – Моего сына отравили? – скорбно взвыл Фулжент, не дослушав. – Ваша милость, да что ж такое деется!.. – Тш-ш, – остановил страдающего отца Просперо и обратился к лекарю: – Мальчик выживет? – Все в руках Создателя, – лекарь удрученно потряс плешивой головой. – На стороне молодого человека два изрядных преимущества. Первое – его вовремя обнаружили, я вызвал рвоту и есть надежда, что яд не успел полностью впитаться. Второе – он молод и силен. Возможно, природа возьмет свое и он выкарабкается. Но на ближайшую седмицу-две он нуждается в постоянном присмотре и опытной сиделке. – Мы перевезем его в Ферральбу,– решил герцог. – Фулжент, возьми себя в руки. Пейру будет жить, ты слышал, что сказал почтенный лекарь? Хальк? – Кажется, Меллис может дать некоторые пояснения случившемуся, – барон Юсдаль чуть подтолкнул дочь вперед. Меллис невольно съежилась под взглядами герцога и мессира Фулжента. – Понимаете, я и мессир Пейру… За общими столами было очень шумно, мы отошли к винным бочкам и стояли там. Разговаривали, пили… – Что именно вы пили? – уточнил Просперо. – Пейру захватил кувшин с общего стола, – не задумываясь, ответила Меллис. – Потом вино кончилось, а мимо как раз прошел слуга, ну, из тех, что разносят гостям напитки. У него на подносе оставалось два кубка, мы еще обратили внимание – только два. Мы и взяли эти кубки… – Каждый взял первый попавшийся? – быстро спросил Леопард. Меллис растерялась: – Н-ну… Не знаю. Этот слуга, он сначала предложил выбрать мне, как и положено, а потом – Пейру… В общем, мы выпили, обменялись парой фраз, и Пейру сказал, что дурно себя чувствует… Мужчины переглянулись над ее головой. – Чьему дому принадлежал этот слуга? – мягко, без нажима спросил Хальк. – Я не заметила, – баронетта досадливо прикусила губу, коря себя за невнимательность. – Коричневая рубаха и руки, державшие поднос, вот и все, что я увидела. Он был на голову выше меня. Герб… был ли у него герб на одежде?.. Вроде был, темное пятно, а изображения вовсе не разглядеть… И в лицо ему я не глядела… – она понурилась. – Не вините себя, барышня Меллис, – ободрил ее Золотой Леопард. – Вы только что с дороги, после долгого пути – и сразу угодили на такое шумное сборище. Если б не вы и ваша решительность, возможно, Пейру не удалось бы помочь. Ступайте в Ферральбу, мои люди проводят вас и подыщут удобную комнату. Вы приехали со служанкой? – Меллис кивнула. – Ложитесь спать и не вздумайте упрекать себя. Вы молодец, и с Пейру все будет хорошо. Меллис Юсдаль согласно кивнула, бросила последний взгляд на неподвижное тело младшего Эйкара и вышла, разминувшись с прислугой герцога. Пейру аккуратно переложили на носилки, закутав в одеяла, лекарь поспешил следом. Герцог чуть придержал за плечо мессира Фулжента на пороге шатра, осведомившись: – Полагаю, нет надобности лишний раз напоминать о том, что ни к чему излишние пересуды? Молодой Пейру слишком много выпил. Молодое вино ударило ему в голову. Фулжент сглотнул, разом растеряв свою говорливость и назойливость. Сник, шаркая подошвами узконосых сапог по земляному полу шатра: – Да, ваша светлость. Конечно. Это все молодое вино. Пейру сколько раз, с юных лет твердили, чтоб не забывал меру… – Для вашего сына будет сделано все возможное, – уверил расстроенного отца и сородича Просперо. – Возьмите себя в руки и выше голову. Мы обязаны вернуться к столам, ибо перебравший хмельного юнец – не причина спешно покидать ужин. – Но Пейру!.. – заикнулся Фулжент. Поймал холодный, темный взгляд герцога и торопливо закивал: – Конечно, ваша светлость. Вы правы, а я забылся. Уже бегу. Скажу им, что ничего страшного не произошло, так, сущие пустяки. Пейру напился, споткнулся и упал, а бывшая рядом дама с перепугу подумала невесть что. Ведь так? За столами было по-прежнему людно и шумно – ждали возвращения герцога, делились сплетнями и строили планы на будущее. Трещали факелы, плюясь ослепительными искрами. Анриз умолк, Лиессин куда-то сгинул – но, стоило герцогу упасть в скрипнувшее кресло, бард немедля возник из окрестной темноты и присел рядом. Скосился, тронул струны арфы, звякнувшие осторожно и вопросительно. – Сущая ерунда, – отмахнулся Просперо. Отправив Фулжента впереди себя с поручением успокоить собрание, Леопард успел наскоро потолковать с одним из порученцев дворецкого, приказав дотошно осмотреть пятачок подле винных бочек. Пустые кубки, остатки ужина Пейру и Меллис – все должно быть собрано и доставлено в Ферральбу. Отыскать безликого слугу с неведомым гербом, конечно, задача почти невыполнимая, но Просперо велел поспрашивать. Слуги знают и видят куда больше праздных гостей. Слуги наперечет помнят, кто на какой дом работает, глядишь, и промелькнет упоминание о лишнем, никому не знакомом человечке. Просперо не сомневался, что таинственный слуга где-то позаимствовал одежду с гербом. Вопрос в том, чего добивался отравитель. Ему была нужна жизнь Пейру или любого первого попавшегося? Если он охотился именно на Пейру – то почему? Кламен-младший был слишком молод, чтобы успеть нажить себе серьезных врагов. Зелье из бурого гриба не купишь вот так запросто на ярмарке, его привозят издалека и продают за немалые деньги… Или дело в барышне Меллис? Но девица Юсдаль только сегодня прибыла в Ферральбу, и никто, даже отец, не знал о ее грядущем приезде. Бессмыслица какая-то… – Как насчет моего поручения? Майлдаф размашисто кивнул, довольно блеснув глазами. – Спой им на прощание что-нибудь запоминающееся, да похлеще, – попросил Леопард. – И я вернусь в Ферральбу, – протянув руку, он бездумно потрепал Лиессина по волосам, мимолетно ощутив жесткую упругость белых прядей, похожих на конскую гриву. Бард дернулся, запоздало пытаясь уклониться, пробежал пальцами по струнам. Анриз издал низкий, неожиданно мощный для небольшого инструмента звук, смахивающий на приглушенное рычание льва. Разговоры стихли, молчание распространялось волнами от брошенного в пруд камня. Анриз захлебывался басистой нотой, вонзая ее в ночь раскаленным копьем, увлекая за собой вниз, к темному и мрачному сердцу земли. В надрывное пение струн вплелся ясный и строгий человеческий голос, укротив и оседлав зловещую мелодию, как непокорного дикого скакуна. Много смелых на страже уходили во тьму, Те, о ком не расскажешь, не споешь никому. За поверженной ратью встала новая рать, Мы учились не плакать, не умея терять. Зачерпни, как шеломом, ветра времени вой, Валом пены и громом подступает прибой. Перекресток последний на дороге распят, Чайки стонут над бездной и кони храпят. Слава счастья не знавшим, продолжающим путь, Только прав был сказавший: «Ничего не вернуть». Станем рядом, как прежде, вновь сольемся в одно — В нашей старой одежде дружно ляжем на дно… Лиессин истолковал просьбу Просперо по-своему и сложил песню на собственный лад, но Золотой Леопард остался доволен. Бард точнее него угадал, что именно сейчас требуется услышать людям – и спел о победе над страхом перед лицом неизбежной судьбы. Песня вышла тяжелой и мрачной, но можно побиться о заклад – ее не скоро позабудут. Может статься, переложат на местное наречие и превратят в одну из пронзительных, рвущих душу сирвент Пуантена. Суровые боги Полуночи полной горстью отсыпали Лиессину ап Бриану певческого таланта, острого и сверкающего, как прозрачный лед на горных вершинах. Интересно, кто из северных божеств покровительствует бардам? – Морригейн, – Лиессин ничуть не удивился вопросу. Герцог и его свита возвращались обратно к белым стенам Ферральбы. Шли пешком, благо от лагеря на склоне Голубиного холма до герцогской резиденции было рукой подать, не более четверти лиги через луга и оливковые рощи. – Дочь Крома из могильных курганов. Богиня войны и смерти, что скачет по небу в огненной колеснице, запряженной мертвыми лошадьми. – Война и песня в одном лице? – Просперо всегда удивляла причудливая фантазия уроженцев Полуночи. Вся их жизнь в суровом краю была кратким бытием от рождения к смерти. Свои дни и ночи они стремились прожить шумно и ярко, чтобы было о чем поведать в чертогах мертвых тем, кто пал в бою до них. Герцог не считал себя знатоком религиозных тонкостей, но невесть отчего был уверен – северяне не приходят на нергаловы Поля Забвения. Им нечего там делать, они не желают забывать ничего из своей жизни, ни единого мгновения. Их удел – вечная битва, что на краткий миг прерывается отдыхом в смерти, и начинается сызнова, в новорожденном теле с прежней душой, смутно помнящей отголоски былой жизни. – Да, потому что жизнь, война и песня едины, – серьезно отозвался Майлдаф. – Морригейн безумна, и в каждом из тех, кто ощущает в себе желание петь или слагать новые песни, в любом, кто будет признан бардом или филидом-рассказчиком, горит капля ее безумия. – И в тебе? – поддел Золотой Леопард. Лиессин мрачно скосился исподлобья, ничего не ответив. Звезды мерцали над его головой, тысячи звезд ясного неба над мирной провинцией Пуантен. Свитские герцога смекнули отстать или пошустрее уйти вперед. В этих краях и на этой земле их господину ничего не угрожало. Ничего, кроме его собственных желаний, которые порой оказывались сильнее доводов холодно-расчетливого разума. Просперо захотелось зажмуриться и скорбно взвыть. Зачем, ну зачем судьбе вздумалось подкинуть ему это испытание-искушение-смятение? Он всего лишь человек, чье окружение с детства приучало его видеть и ценить красоту в любом ее проявлении – природном или творении рук человеческих, в метком слове и физическом облике, в деяниях и причудливых случайностях. Слишком много всего сразу соединилось в одной фигуре, воплотилось в одном человеке, что спокойно вышагивал сейчас рядом с ним. Мессир Серранте был прав в своем деловом подходе: нельзя оставить такое сокровище валяться в пыли. Невозможно устоять перед соблазном одного-единственного глотка из этого источника молодости. – Льоу. Бард обернулся на оклик. С пронзительной ясностью Просперо вспомнил давешний сон – и осознал, как устрашающе облик Лиессина схож с рисунком карты тарока, колоды гадателей, предсказывающих будущее. Карта именовалась Ла Эстрелья, Звезда. На ней обычно изображали обнаженного юношу или молодого мужчину, бесстрашно пересекающего огромное поле под светом одинокой звезды. Карта Звезды предвещала поиск своего пути во тьме, укрепляя усомнившихся в своих силах и дрогнувших душой. Она обращалась к человеку тихим голосом интуиции, шептала о пути предназначения и потаенных желаниях, рожденных в обманчивом сиянии звезд. Просперо сделал шаг, одной рукой обхватывая Лиессина за талию и запуская растопыренную пятерню другой в ворох белых волос, рывком прижав к себе. Майлдаф протестующе вскрикнул, коротко и яростно, рванувшись из кольца удерживающих рук. Леопард ощутил удар ребрами ладоней по плечам, добрый такой удар, от всей широкой горской души – а потом Льоу сообразил, что не ему драться с правителем Пуантена и оцепенело застыл в чужих руках. Просперо получил то, к чему стремился, жадно приникнув к этим поющим губам. Рот Льоу оказался сухим и обветренным, неласковым и совершенно не готовым к стороннему вторжению. Леопард упрямо целовал наглухо сомкнутые губы, гладил напряженную спину под взмокшей рубахой, пытаясь одолеть упрямство и страх, уверить Льоу в том, что не желает ему зла. Ведь бард сам сделал первый шаг. Сам заговорил о том, что не в силах покидать Ферральбу из-за тяги к ее хозяину, никто его за язык не тянул. Или он наивно полагал, что будет крутиться неподалеку, растравляя душу одним своим видом? Леопард сжал в горсти жёсткие пряди, потянул, вынуждая Льоу запрокинуть голову назад. Заглянул в окостеневшее лицо с темной щелью намертво сжатых губ. Позвал, стараясь говорить как можно мягче и спокойнее: – Льоу. Ну же, прекрати. Я неверно понял твои речи? Тогда что ты искал в Ферральбе – внимания, покровительства или чего-то иного? – Я… я не знаю, – выдохнул Лиессин. – Зато я знаю, – не сдержался герцог. – Ты слишком хорош, чтобы просто глазеть на тебя. Реши уж что-нибудь. Скажешь «нет» – значит, нет. Тогда не обессудь и уезжай поскорее. Это не по мне – бессильно таращиться на желаемое, не в силах прикоснуться, – воспользовавшись замешательством Льоу, он сызнова прильнул к приоткрытому рту. Сопротивления не последовало – как, впрочем, и отклика. Лиессин вроде бы смирился с настойчивыми поцелуями и чужим языком у себя во рту, только дышал быстро и часто. Все это отдавало мерзким запашком насилия, которого Леопард терпеть не мог. – Да или нет? – повторил он, удерживая Льоу за плечи. – Послушай, я вовсе не собираюсь домогаться тебя прямо посреди чистого поля, – он слегка встряхнул застывшего в неловкой позе Майлдафа. – Но я желаю знать, есть ли вообще смысл продолжать. – А подумать можно? – с вымученной улыбкой спросил Льоу. – Можно, – проявил снисхождение Просперо. Пожалуй, он несколько забылся, привыкнув иметь дело с людьми искушенными и опытными, понимающими намеки с полуслова и знающими толк в следовании галантным ритуалам. Льоу Майлдаф – совсем иное дело. Он воспитан по иным законам, сам толком не сознает, чего желает, с каким опасным огнем пытается играть. Да, он простоват, но его простота не глупость, а недостаток знаний. – Но не злоупотребляй моим терпением, у меня хватает других забот. Следующий вечер – вот твой срок. Если поймешь, что не в силах переступить через себя и прийти ко мне с ответом – лучше уезжай. Я пойму. А ты имей в виду, что не я первый, не я последний на твоем пути. Другие могут и не смириться с отказом. Понимаешь, что я имею в виду? Лиессин кивнул. Длинная прядь, белесая в свете звезд, упала поперек лица. – Иди, – устало махнул рукой Просперо. – Ступай в Ферральбу. Хватит с меня на сегодня. Иди, прошу тебя. Майлдаф попятился, и только отойдя шага на три, рискнул повернуться. Припустил стремительной волчьей рысью, больше похожей не на привычный ровный бег гонца или скорохода, а на долгие низкие прыжки. Однажды герцогу довелось мельком увидеть, как несется галопом оборотень-скогра, хищное и смертельно опасное создание с телом человека и головой волка. Бег Лиессина очень походил на обманчиво угловатые движения скогры. Или на оленью пробежку. Вот таким же стремительным махом, закинув к спине тяжелые рога и далеко выбрасывая точеные ноги, уходит от заливисто лающей своры матерый олень. «Ну да, в облегающих штанах так не побегаешь, а в этом их горском брейкене, что смахивает на юбку – запросто… Не вернется. Он смекнул, что его ждет и не вернется. Простые и строгие горские нравы, что с них взять. Себя не переломишь, впитанное с молоком матери не избывешь за один день. Может, потом, лет через пять… или никогда. Мне в руки упала звезда, я не смог ее удержать и она растаяла». Просперо в одиночестве дошел до мраморных ворот с ажурной бронзовой решеткой, символически преграждавших вход в Ферральбу. Подле ворот несли службу дозорные, на скамье у коновязи сидел, понурившись, удрученный несправедливостью мира барон Хальк Юсдаль. Завидев герцога, он поднялся на ноги – уже не столь ловко и проворно, как в былые годы. – Пейру здесь? – осведомился Золотой Леопард. – Его хорошо устроили, за ним присматривают? А барышня Меллис как, благополучно добралась? – Эйкар-младший со своим отцом и лекарями, моя дочь спит… надеюсь, что спит, – караульные распахнули ворота, пропуская герцога и его спутника. – Я тут поразмыслил о случившемся… Говоря по правде и между нами, я никак не могу взять в толк, кому и зачем это понадобилось. – Я тоже, – признался Леопард. – Возможно, мы просто не различаем картины в целом, отчего содеянное кажется полностью бессмысленным. Людей не травят просто так, для развлечения! – Саломея Хауранская предпочитала именно такой вид досуга, – дотошно поправил Хальк. – Я не сходя с места назову тебе с десяток ее последователей и последовательниц, благородной крови и простолюдинов. – Саломея была безумнее крысы в сортире, – буркнул пуантенец. – А магик Вильфорс был мудрее всего королевского совета Аквилонии, вместе взятого. Мудрость не мешала ему похищать людей и использовать в качестве подопытных зверьков, испытывая яды собственного изготовления, – не остался в долгу Хальк. Леопард сдался, понимая, что переспорить хранителя архивов невозможно. На каждый факт у хрониста сыщется контраргумент и убедительное доказательство, подкрепленное показаниями уважаемых свидетелей. – Все сказанное ничуть не приближает нас к ответу на вопрос: кому и зачем понадобилось отравить Пейру Эйкара. Было ли это досадной случайностью, совпадением или частью неведомого заговора? Хальк глубокомысленно похмыкал. Они миновали несколько круто изогнутых над потоками мостков и нежно звеневших в ночной тишине фонтанов, подойдя к дверям герцогских покоев. По старой памяти Просперо уже собирался зазвать барона Юсдаля пропустить бокал-другой перед сном, потолковать о былых временах и посетовать о днях нынешних, но Хальк с наигранной зевотой попросил позволения откланяться. Мол, он не имеет права задерживать его милость, ибо есть случаи, когда промедление прямо-таки смерти подобно. Просперо озадаченно вскинул бровь, и давний друг раздраженно процедил: – Я же не слепой. Юнец с Полуночи пронесся мимо меня со всех ног, и вид у него был такой, словно ему пообещали мир на серебряной тарелке. Заметь, я ни о чем не спрашиваю. Я просто знаю, что ты всегда получаешь то, на что положил глаз. Могу только пожелать приятного времяпровождения. Непременно распорядись потом обрызгать постель средством от блох. Терпение Золотого Леопарда пошло длинными и глубокими трещинами, рассыпаясь в прах. – Если б ты спросил, то получил бы честный ответ – мне отказали, – рявкнул он. – Прямо и недвусмысленно. Мессир Майлдаф не разделяет легкомысленных взглядов нашего общества, придерживаясь старинного благочиния. Да, мы поговорили. Это ни к чему не привело. Он предпочел удалиться. Покойной вам ночи, мессир Юсдаль, – не сдержавшись, Просперо напоследок с оттяжкой грохнул тяжеленной старинной дверью, оставив ошеломленного Халька стоять снаружи. Утром, когда водяная клепсидра на старинном донжоне Ферральбы мелодично отзвенела десять колоколов, Меллис Юсдаль пришла к своему отцу. Барон Юсдаль предусмотрительно озаботился тем, чтобы Меллис и ее служанку разместили в комнатах неподалеку от его собственных покоев. У молодых девушек одни глупости на уме. Дело старшего поколения – заботливо предостеречь молодежь от возможных ошибок. Ради ее же пользы. Устроившись за огромным столом букового дерева, барон Юсдаль яростно грыз перо, невидящими глазами пожирая лист пергамента с двумя строчками. Который день подряд Хальк пытался осознать, что же случилось. Он не утратил ни чувства слова, ни умения создать повествование и завладеть воображением читателей, ни искусства построения интриги. Все по-прежнему оставалось при нем – память, тщательно хранившая мельчайшие подробности, даты и тайные нити, связующие такие разные на первый взгляд события, бойкое перо и талант, пусть и потускневший с годами. Не было только одного – желания писать. Сейчас Хальк запоздало признавал, что погорячился с громкими угрозами создать «Летопись разоблачений». Этот замысел был мертворожденным, смердящим и нелюбимым. Написать такую книгу означало признать – вся его жизнь насквозь пропитана ложью и обманом. Он служил не благородному спасителю, вырвавшему погибающую страну из лап безумного правителя, а обычнейшему проходимцу с большой дороги, у которого достало ума найти себе могущественных покровителей. Красочные приключения и подвиги, описанные им от имени Гая Петрониуса и вдохновлявшие не одно поколение молодежи, были всего-навсего итогом закулисных игрищ тайных служб, обделывавших свои грязные делишки. За каждой победой короля Конана, за каждым убитым чернокнижником или некромантом, за каждой спасенной принцессой и возведенным на престол законным наследником скрывались представители торговых домов, с ухмылкой подсчитывающих новые доходы, и магики, чужими руками разделавшиеся с зарвавшимся конкурентом. Все самом деле было не так, как кажется. Благостные и героические маски скрывали обычнейшую жажду наживы, раздел богатых земель и перестановку влиятельных лиц подле тронов. Конан с его варварской проницательностью и житейским здравомыслием прекрасно понимал, что к чему, и что за все приходится платить – и ничего не имел против. Ему достались трон Льва и процветающая страна, мог ли наемник-варвар рассчитывать на бОльшее? Он достиг наивысшей ступени своей карьеры, и озаботился тем, чтобы создать династию, которая продолжит его дело, собрав урожай посеянных им семян. Хальк знал, что его книгу охотно купят. У Аквилонии всегда хватало недругов, и тайных, и явных. Продав рукопись, он станет богат. Нет, не то слово – очень богат. Сможет уехать из Пуантена, где он живет на щедрые подачки герцога, купить себе прекрасное имение там, где вздумается. Обеспечить приданое Меллис и состояние Ротану, и до конца жизни поплевывать вишневыми косточками в потолок. Всего-то дел – несколько месяцев упорной работы да переговоры с нужными людьми, которые возьмут на себя хлопоты по переписке и распространению его книги. Будет много шума и споров, подмоченных репутаций и громогласных обвинений барона Юсдаля во лжи… Но какое это имеет значение в сравнении с жизнью и мечтами юности, перечёркнутыми собственной рукой? «Оставь эту идею, – порой нашептывал под утро бессонной ночи вкрадчивый тихий голосок. – Ты никому ничего не обещал, не давал клятв и не подписывал контрактов. Ты просто высказал в присутствии Леопарда намерение – и тот же Леопард уже давно понял, что ты не намерен ничего делать. Сожги этот треклятый пергамент. Напиши то, что ты действительно хочешь написать. Воспоминания о своей молодости, венок сонетов к Цинтии, прощальную и грустную новеллу об уходящей любви. Не насилуй свой талант. Он может не выдержать и умрет, и с чем ты тогда останешься? С двумя строчками и бессмысленной злостью? С осознанием того, что, пока Конан сражался с настоящими чудовищами, он был героем, но стоило чудовищам закончиться, и он сам превратился в монстра? Кто же тогда ты, спрашивается? Летописец деяний убийцы?» Обкусанное и потрепанное перо зависло над чернильницей. В дверь осторожно постучали. Барон Юсдаль с величайшим облегчением швырнул перо в стакан, а пустой лист пергамента сунул в ящик стола, крикнув: «Входите!» Шурша юбками, явилась Меллис. Глядя на своих детей, Хальк всегда испытывал тихую, непреходящую гордость. Кажется, он и Цинтия оказались неплохими родителями. Их отпрыски были хороши собой, толковы и недурно образованы. Дети семьи Юсдаль с младых ногтей умели выдерживать удары судьбы. Пусть Ротан сейчас в отъезде, в этом треклятом захолустье, но ведь опала не вечна. Принц Коннахар однажды вернется в Тарантию, вместе с ним вернется баронет Юсдаль. Принц не забудет того, кто разделял с ним тяготы изгнания. Можно надеяться, что Ротану удастся сделать карьеру при молодом дворе… – Доброе утро, папа, – истинная благовоспитанная юная леди, Меллис проплыла по комнате и расположилась на диванчике с выгнутой спинкой. – Извини, что в такую рань надоедаю тебе, но нам надо поговорить. Поговорить, смотря друг другу в глаза. Именно поэтому я отправилась к тебе, а не написала письмо, как советовала мама. – Внимательно тебя слушаю, – серьезность дочери не предвещала ничего хорошего. Хальк заключил пари сам с собой касательно причин, погнавших баронетту в дальнюю дорогу. Меллис безответно влюблена; Цинтия нашла дочери жениха, а та не согласна с кандидатурой; Меллис решила вляпаться в безумную авантюру… Меллис Юсдаль выпрямилась и чинно сложила руки на коленях. – Нынешней зимой мне исполнилось семнадцать, – тоном свидетельницы на судебном заседании произнесла она. – По законам Аквилонии и Немедии я достигла возраста, в котором могу просить родителей похлопотать о моем замужестве. В двадцать один год я могла бы сделать это и без родительского разрешения, но мне не хочется терять время впустую. Папа, – она зажмурилась, – я встретила человека, рядом с которым хочу жить и умереть. Я твердо намерена выйти за него замуж, о чем прошу твоего благословения. – Дряхлый, выживший из ума отец может хотя бы поинтересоваться именем и происхождением избранника своей дочери? – Хальк-выигравший мысленно выплатил Хальку-проигравшему золотой аурей. – Конечно! – обрадовалась вопросу Меллис. – Его зовут Тейз ван Кайпере. Хальк сморгнул, внезапно ощутив себя старой медлительной черепахой, по которой только что сослепу прошелся копытами рыцарский конь. – Поправь меня, дочь, если я ошибаюсь – мы имеем в виду одного и того же человека? Графа Тейза из Мерревизера, соучастника аферы с якобы алмазными месторождениями в Рудных горах, дважды отправленного троном Дракона в ссылку и судимого судом королевской скамьи за подделку банковских векселей? – Обвинение так и не было доказано, и Тейзу всякий раз вскоре разрешали вернуться ко двору! – пылко возразила Меллис. Выражение ее личика стало мечтательным: – Ах, папа, когда вы познакомитесь, вы непременно придетесь по душе друг другу! У него такой необычный склад ума, он столько всего знает, никогда не теряется перед лицом опасности… И я его так люблю! – О боги, – Хальк торопливо взял обратно слова о сметливости своих детей. – Меллис, душа моя, где тебя угораздило познакомиться с этим образчиком совершенства? – На приеме в честь дня рождения бабушки, – с готовностью ответила Меллис. – Он стал завсегдатаем маминого салона, начал приглашать меня на прогулки… Папа, ты не думай, – зачастила она. – Я всегда соблюдала этикет. Ни шагу без камеристки или служанки, не оставаться наедине, никогда не танцевать больше двух танцев подряд с одним и тем же человеком!.. – Меллис, – удрученно выговорил Хальк, чувствуя, как в точке чуть повыше правого уха зарождается упругий сгусток боли. Теперь голова будет ныть весь день до самого вечера, а может, ночь напролет. – Меллис, дорогая. Ван Кайпере старше тебя почти на тридцать лет. И вдобавок – не знаю, известно ли это тебе или нет? – он женат! – У него есть две дочери, такие милые девушки, я с ними уже познакомилась! – гордо сообщила баронетта Юсдаль. – Папа, Тейз не любит свою жену. Никогда не любил. Им пришлось пожениться, потому что их семьи настаивали на браке. Как только я скажу ему «да», он разведется. – Да кто ж ему позволит, после двадцати-то лет брака! – взвыл Хальк. – Ты хоть понимаешь, что его супруга ни за что не согласится мирно собрать имущество и удалиться прочь? – Почему бы ей не согласиться? – недоуменно хлопнула светлыми ресницами Меллис. – Они уже сколько лет живут раздельными домами. Тейз в Бельверусе, графиня – в Дормштайне, да не одна, а с давним сердечным другом. Она получит отступные, и, если захочет, сможет хоть на следующий день выйти замуж за верного поклонника. – Меллис, – Хальк постарался взять себя в руки. – Меллис, Меллис. Послушай же меня. Ван Кайпере, несмотря на его титул, а может, и благодаря ему – прирождённый мошенник. Ты молода, доверчива и не искушена жизнью. Он просто-напросто морочит тебе голову. Поверь моему опыту, он никогда не разведется со своей женой. Он не сделает тебя графиней ван Кайпере, но разобьет тебе сердце и оставит несчастной на всю жизнь. – Я знала, именно это ты и скажешь! – Меллис вскочила. – Теперь не забудь еще добавить, что желаешь мне только добра! Папа, все не так, как ты думаешь. Ты спешишь обвинять, не зная человека, не выслушав его, только потому, что о нем ходят дурные слухи! А какие слухи ходят о тебе, ты догадываешься? Если бы я им верила, я пришла бы в ужас – как я могу быть дочерью столь отвратительного человека? Но я же знаю, что сплетни о тебе – неправда от первого до последнего слова, потому что я столько лет живу рядом с тобой! Когда ты узнаешь Тейза поближе, ты поймешь, он вовсе не такой, как о нем болтают. Он любит меня. Он хочет, чтобы я была счастлива, – она умоляюще прижала руки к груди. – Папа, ты ведь не тиран из театральной пьесы, который готов уморить дочь голодом на чердаке, лишь бы не выдавать ее замуж! Мы всегда понимали друг друга, всегда были заодно – ты, братец и я. Почему же теперь, когда я готова совершить самый важный шаг в моей жизни, ты не хочешь поддержать меня? – Потому что ты готовишься прыгнуть в пропасть. Мой отцовский долг – удержать тебя прежде, чем ты свернешь себе шею! – заорал в ответ Хальк. Меллис в испуге отшатнулась. – По глупости своей ты не знаешь и четверти того, что знаю я! Граф Тейз – та еще сволочь, соблазнитель и охотник за чужими деньгами. Он не получит ни руки моей дочери, ни ее приданого! – Папа, не надо так говорить! – взмолилась Меллис. – Не тебе, дорогая, указывать отцу, как и что говорить! – рассвирепел барон Юсдаль. – Твоя мать, как я погляжу, совсем забросила твое воспитание. Этому пора положить конец! Ты не вернешься в Бельверус, ты… – он набрал воздуху в легкие, соображая, какой мерой устрашить непослушную дочь: – Мы поедем в Ларвик. Я и ты. Вернемся домой, на родину наших отцов, в Юсдаль. Я подыщу достойного молодого человека нашего круга, которому могу без опасений доверить свое дитя. Ты выйдешь замуж и будешь счастлива. – Ларвик? – при упоминании столицы Гандерланда Меллис побелела и обморочно пошатнулась. – Нет. Что угодно, только не это. Папа, если ты всерьез намерен увезти меня в эту глушь, предупреждаю – я пойду и спрыгну с башни. Я не поеду в Ларвик. Я не поеду в Юсдаль. Не надо сватать мне достойных молодых людей из хорошей семьи. Я люблю Тейза и выйду только за него, хочешь ты того или нет! – Ты поступишь так, как скажет тебе отец, – Хальку удалось почти в совершенстве изобразить ледяной и непререкаемый тон Золотого Леопарда. Меллис сглотнула, упрямо замотала головой: – Нет. Папа, я больше не маленькая девочка. Даже закон на моей стороне. При желании я могу выйти замуж и без твоего благословения – но так надеялась, что ты поймешь меня… Мама и бабушка не возражают. Был бы жив дедушка Хисс, на семейном совете он высказался бы в мою пользу. Твои угрозы, папа, не заставят меня изменить решение… но ты причиняешь мне боль. Позволь мне удалиться, – не дожидаясь ответа, она, высоко вздернув подбородок, прошагала к дверям. «Это просто юношеская блажь, – Хальк с усилием растер большими пальцами виски, от души надеясь, что затаившаяся боль не вопьется в голову ядовитой змеей. – Это пройдет. Я поговорю с ней, столько раз, сколько потребуется, чтобы она поняла – ее мечта выйти замуж за ван Кайпере глупа и беспочвенна. Он играет с ней, забавляясь ее детской наивностью. Меллис, мое сокровище. Из всех придворных Тарантии и Бельверуса ты остановила свой выбор на прощелыге и проходимце, по которому каторга плачет горькими слезами! Боги, что же мне делать? – Хальк выбрался из-за стола, грузно затопотал по комнате. – Она права, в Гандерланде ей не место. Меллис зачахнет там от тоски и одиночества. Но ей нельзя оставаться в Бельверусе, рядом с этим мерзавцем!.. Если увезти ее в Тарантию, она как-нибудь да даст знать ему, и он примчится за ней следом… Я могу написать моей знакомой, сестре Араминте в Ианту Офирскую! При тамошнем храме Иштар есть приют для благородных девиц, алчущих уединения. Меллис поживет там, а сестра Араминта разъяснит ей, как она заблуждается, поспешно принимая решения… Или обратиться с просьбой к Леопарду, не сможет ли какая-нибудь из придворных дам взять Меллис под покровительство? Но это же Пуантен, о боги. Неопытную девушку здесь подстерегают соблазны на каждом шагу!» Хальк глухо застонал, схватившись за голову. Ему начало казаться, что наилучшим выходом из ситуации будет зашить Меллис в мешок и увезти куда-нибудь в Пиктские Пущи. Хотя и там она наверняка в два счета отыщет себе симпатичного следопыта или легата из пограничной стражи. Почему дети так быстро вырастают? Отчего они не желают прислушиваться к здравым родительским советам, губя собственную жизнь? И что, что прикажете делать несчастным родителям для спасения этих маленьких неблагодарных тварей? Умений и знаний лекаря семейства диа Эйкар достало на то, чтобы не позволить жизни Пейру угаснуть. Привести его в сознание так и не удалось. Он лежал пластом, напоминая цветом лица свежего покойника, однако поднесенное к губам серебряное зеркальце слегка затуманивалось, а пушистое перо трепетало, доказывая присутствие дыхания. Лекарь разводил руками и готовил новые зелья, слуги ходили на цыпочках, глава семейства рвал и метал, не в силах что-то изменить. Когда леди Эмпаро, его нынешняя супруга, посоветовала ему найти утешение в молитве Создателю Митре, Фулжент от души наорал на жену, выкрикивая, что Создателю нет и никогда не было дела до своих творений. Оскорбленная в лучших чувствах Эмпаро не осталась в долгу, обвинив мужа в богохульстве и неверии в божественное вмешательство. Отголоски их ссоры заставляли проходивших по случайных свидетелей вжимать головы в плечи и невольно ускорять шаг. Дознание Золотого Леопарда по поиску загадочного слуги, предложившего Пейру вина с бурым грибом из Иранистана, ни к чему не привело. Этот тип возник из небытия и в нем же растворился. Подтвердить его существование могли лишь барышня Меллис да сам Пейру, вернись к нему сознание. Но Пейру отчаянно боролся за каждый глоток воздуха, а баронетта Юсдаль рассказала все, что знала. Ближе к вечеру Кламен Эйкар, в очередной раз убедившись, что брату не становится ни хуже, ни лучше, украдкой выскользнул из покоев, отведенных семьям Эйкар и Консейран. Тихо, не привлекая ничьего внимания, он шел по погружающимся в прозрачные летние сумерки переходам и галереям, направляясь к старинной части Ферральбы. Туда, где архитекторы сохранили мрачную каменную башню-донжон и два примыкавших к ней бастиона, превращенных в висячие сады, места прогулок и встреч. Добравшись, Кламен бесцельно побродил по извилистым дорожкам и уселся на мраморном ограждении меланхолично журчащего фонтана. Бронзовая русалка с чашей-раковиной улыбалась невесть чему, вода покачивала широкие листья лилий, но самих цветов видно не было – они сомкнули лепестки и нырнули на дно до следующего рассвета. Кламен ждал. Над черепичной крышей высунулся краешек луны. Сперва сочно-золотистый, он постепенно выцвел до ослепительно-белого. Тот, кто назначил Кламену встречу, запаздывал, но молодой человек не слишком волновался. Придет. Не может не прийти. Его приманка слишком соблазнительна, чтобы ею пренебрегли. Из темного полукружья арки выскользнула окутанная широким и легким плащом фигура. Бросила взгляд вправо-влево, устремилась навстречу вставшему с парапета Кламену. – Прости, не смогла улизнуть раньше, – женщина откинула на плечи капюшон, открыв стянутые в узел светлые волосы и черную полумаску, надежно скрывающую лицо. – Я даже не успел соскучиться, моя леди, – уверил даму Эйкар. – Все прошло удачно? – нетерпеливо спросила блондинка. – Даже лучше, чем можно было ожидать, – кивнул Кламен. – Никто ничего не заподозрил. Пейру спустя какое-то время придет в себя… но прежней бойкости в нем уже не будет, – он тихонько фыркнул. – Следующей станет Майто Сауселье. Возможно, вместе с чрезмерно заботливым папашей. – А если на горизонте возникнет еще какая-нибудь самоуверенная особа? – встревожилась дама в полумаске. – До меня дошли слухи об аргосской принцессе… – Действуя сообща и разумно, мы справимся с любой авантюристкой, – пожал плечами Кламен. Женщина не выглядела убежденной, и тогда Эйкар-младший бережно взял ее руки в свои: – Моя леди, не надо бояться. Вы не одиноки. Есть люди, крайне заинтересованные в том, чтобы рядом с герцогом пребывали именно вы. Это будет наилучшим выбором и пойдет на пользу всем нам, в первую очередь Пуантену. Вы – кровь от нашей крови, истинное дитя этой земли, и должны занять подобающее вам место. Мы добьемся этого любой ценой, а вы – вы ни о чем не должны беспокоиться. – Я верю вам…. только мне все равно страшно, – вполголоса призналась женщина. – Вы же слышали разговоры нынешним вечером? Всякая семья в Пуантене теперь мечтает о том, чтобы именно их отпрыск стал приемышем герцога, а их дочь или сестра – его женой. – Значит, нам придется опередить их всех и просто не оставить его светлости иного решения, – заявил Кламен. Огляделся по сторонам, прислушавшись к шелесту листву и неумолчному бульканью воды. – Вам пора возвращаться, моя леди. Я провожу вас. Рука об руку они направились к лестнице, ведущей вниз с бастиона. Им оставалось пройти еще с десяток шагов, когда Кламен вскинулся сторожевым псом, почуявшим врага. – Что?.. – ойкнула женщина. – Тихо, – шикнул Эйкар. – Уходим. Дама подхватила длинный подол юбки и послушно бросилась вперед, мелькая остроносыми туфельками красной кожи. Кламен какое-то время следовал за ней, держа ладонь на рукояти эстока и с показной внимательностью озираясь по сторонам. Гадая, каким образом тут можно устроить засаду, если здесь и зарослей-то толковых нет, только цветочные купы и замшелая стена… Краем глаза он уловил стремительное движение – сначала вдоль стены по едва различимой веревке, потом –наискосок через клумбы. Затянутая в черное тень неслась легко и бесшумно, след в след за убегавшей дамой, не сознающей того, что никому не дано убежать от смерти. Кламен присел, укрывшись за невысокими кустами и прислушиваясь. Вскоре до его ушей долетел жалобный вскрик подбитой на лету птицы – один-единственный, тут же растаявший в плеске фонтанов. Бедная дурочка. Все ее глупенькие надежды перечеркнул единственный взмах кинжала. Дозорные, обходящие по ночам сады Ферральбы, найдут леди безнадежно мертвой. Родня погибшей будет выть и причитать, утратив свое преимущество – красивую девушку, что вполне могла приглянуться Леопарду в жены. Теперь не приглянется. Эйкар выпрямился. Дело сделано, можно с чистой совестью возвращаться к страждущему братцу. Выросшая перед ним тень атаковала грациозно и напористо. Жалобно свистнул рассеченный изогнутым кинжалом воздух, сталь звякнула о сталь. – Эй! – ошарашенно прошипел Кламен. – Ты что, спятил? Твое дело – только девка! Тень словно отрастила себе пару дополнительных рук с клинками, атакуя со всех сторон. Тяжело дыша, Кламен пластал воздух направо и налево, едва успевая отражать быстрые, сильные удары. Всей шкурой ощущая, как мелко дрожит лезвие эстока. Еще немного – и он либо выронит оружие, либо переломится клинок… О, как бы он хотел, чтобы на месте безликого убийцы оказался тот подонок, с которым он заключил соглашение и которому вручил деньги за кровь умерщвленной леди! Кламен убивал бы его медленно и расчётливо, раз за разом повторяя вопрос – кто? Кто подкупил посредника и увеличил список жертв сегодняшней ночи с одной до двоих? Двух цапель одной стрелой, так говорят стрелки Боссонии? Какая сволочь перехитрила его, на кого работает этот невероятно проворный мерзавец? Замешкавшись, Кламен пропустил удар. Предплечье левой руки немедля обжег укус стали. Эйкар допустил ошибку, позволив противнику ворваться в его круг безопасности. Кинжал со звоном и искрами проехался вдоль лезвия эстока, зацепившись за фигурную чашку и вырвав оружие из рук. Кламен попытался нанести удар, рука угодила в захват, лихой разворот, хруст взятой на излом кости – и холод лезвия под подбородком, там, где нервно пульсирует жилка. «Я идиот, – обреченно и очень четко осознал Кламен в последний миг своей не такой уж длинной жизни. – Идиот, который решил, что он умнее всех. Что его идиотские планы останутся никем не замеченными. Боги, ну почему вы сделали меня таким доверчивым дураком, неспособным предвидеть заранее людское коварство?» Его с силой дернули назад. Что-то треснуло над ухом, негромко, но противно. Чужая хватка ослабла, кинжал исчез. Кламен рванулся вперед, снова обретя свободу, но чуть не потеряв равновесие. Отброшенный эсток валялся на земле, Эйкар рывком подхватил его, оборачиваясь. Затянутое в черное тело ничком распростерлось на песке. Закрытое черным шарфом лицо слепо таращилось в небо. Над телом стоял, склонив набок голову, тип, которого Кламен не раз видел и слышал в минувшие дни – гость Ферральбы, певец с Полуночи с невыговариваемым родовым именем. – Извиняюсь, что встрял в чужую потасовку, но мне показалось – твои дела совсем плохи, – невозмутимо пояснил он. – Я Майлдаф, если что. – Кламен Эйкар… – Кламен решил пока не задаваться вопросом о том, каким попутным ветром сюда так своевременно занесло темрийского барда. Он просто упал на песчаную дорожку и жадно дышал, хватая ртом такой вкусный воздух. – Там на ступеньках лежит мертвая женщина, – как ни в чем не бывало известил его Майлдаф. – Я видел, как он гнался за ней и прикончил, – он пнул ногой труп убийцы. – Потом вернулся, дабы избавиться от тебя. Я так понимаю, это никоим образом не мое дело… Лучше бы тебе поскорее убираться отсюда. Во избежание. Брось ее здесь. И ее, и этого урода со свернутой шеей. Пусть их найдет патруль. Да, начнутся шумиха и расспросы, но ты будешь не при чем. Как и я, – он ухмыльнулся, широко и глумливо. – Ведь нас тут вообще не было, верно? – Верно, – сделав над собой усилие, согласился Эйкар. Его мучила внезапно пробудившаяся совесть и осознание того, с какой лёгкостью его переиграли. Видимо, заговоры – не его признание. По крайней мере, не теперь. Может, когда он станет старше и наберется столь необходимого опыта в подковерных делах. Майлдаф протянул ему руку, помогая подняться. Кламен доковылял до начала аллеи, и обнаружил себя в полном одиночестве. Его нежданный спаситель исчез, словно бы растаяв в ночном ароматном воздухе Ферральбы. Удаляясь, Лиессин держал ухо востро, но так и не услышал ни тревожных выкриков касательно найденного тела, ни торопливого буханья гвардейских сапог и лязганья кольчуг. Значит, мессир Эйкар благополучно улизнул. Что ж, бедную даму сочтут жертвой наемного убийцы. Увлекательная у них тут жизнь, сплошные заговоры. Миновав старые бастионы, Майлдаф по кромке старых камней осторожно спустился вниз, спрыгнув на крышу одного из многочисленных особняков, соединенных меж собой крытыми галереями и переходами. Черепица едва слышно скрипнула, Лиессин выпрямился и заскользил дальше, перебравшись на крышу галереи и пройдя по тонкому, угрожающе поскрипывающему коньку. Оттуда его путь лежал все дальше и дальше, пока Лиессин не добрался до нужного места. Если бы кто видел его сейчас, то поразился бы застывшему на лице Лиессина Майлдафа выражению причудливой, противоестественной смеси решимости, страха и брезгливого презрения. Он кривился, закусывая губу, но шагал, не останавливаясь – вернее, не позволяя себе остановиться и задуматься хоть на мгновение. В мирной Ферральбе не было принято зарешечивать окна, ставни и створки по жаркой погоде стояли открытыми нараспашку, не препятствуя незваному гостю забраться внутрь. Туда, где в полутьме спальни призывно мерцал огонек масляной лампы, заточенный в тончайший алебастровый сосуд нежно-лилового оттенка. Лиессин разглядел обтянутые расписной кожей стены с переливами золотых узоров, установленное на ступеньке-возвышении огромное ложе с прозрачными занавесями – и человека, расслабленно полулежавшего на низком диванчике. – Чего-то подобного я и ожидал, – Просперо отложил томик с золотым обрезом, в который невидяще глядел весь вечер, заключая пари с самим собой, придет – не придет? – Постучаться в дверь – слишком просто и незамысловато. Итак, ты здесь. – Здесь, – медленно кивнул Лиессин. Герцог с любопытством созерцал это самое увлекательное и не приедающееся в мире зрелище: борьбу человека с самим собой, с собственным рассудком, стыдом и воззрениями. Разум Льоу твердил: «Нет!», душа нашептывала: «Да», а аромат подсыпанных в лампу благовоний кружил голову. Звезда решился прийти к нему, Звезда был в его руках, в его объятиях, по-прежнему неловко уклоняясь от поцелуев. Пришлось сызнова сгрести Льоу за волосы и развернуть упрямую голову в нужное положение. На сей раз Лиессин не сопротивлялся и не замирал каменным изваянием, смирившись. Он был покладистым – но его покладистость была сродни покою затаившегося в засаде зверя, готового в любой момент выпустить когти и впиться клыками в горло. Это волновало более всего, донельзя обостряя впечатления, обжигая похлеще раскаленного железа и бушующего пламени. Не сломить, но покорить – ибо какой прок от сломанного меча и замкнувшейся, нелюдимой души? Просперо хотелось, чтобы странный, незваный гость в его доме первым сделал шаг навстречу, отпустил бы себя на свободу, позволив себе не бояться – и тогда… О, тогда его ждет нечто восхитительное. Нечто неожиданное, нечто бОльшее, чем мимолетная ночь с приглянувшимся красавчиком, чье имя назавтра исчезнет из памяти. Оказалось, что брейкен, диковатое и нелепое на вид горское одеяние, вовсе не нужно разматывать подобно бесконечному кокону бабочки-шелкопряда. Достаточно расстегнуть удерживающий его пояс, и шерстяной отрез под собственной тяжестью сам упадет к ногам. Льоу переступил его, выйдя из круга красно-зеленой клетчатой ткани, и покорившись рукам Леопарда, стянувшим с него рубаху. На обоих предплечьях Льоу скрывалась татуировка – причудливые не то цветы со змеиными головками, не то драконы в чешуе из листьев. Черные, синие и оранжевые, они сплелись в тугой узел, впиваясь распахнутыми пастями в собственные хвосты. Просперо обвел их пальцем, поразившись яркости цветов и чёткости линий сложного рисунка. Это была отнюдь не аляповатая наколка, сделанная по пьяни у мастера в портовом городе, а настоящее произведение искусства. – Талисман на удачу? – полюбопытствовал герцог. – Напоминание о том, что жизнь и мир бесконечны, – Лиессин вздрогнул телом и голосом, когда чужая рука, соскользнув с предплечья, мимоходом огладила его мужское достоинство. Удостоверившись в том, чего Лиессину Майлдафу до смерти не хотелось признавать – от чужих ласк у него встало, надежно и твердо. Окрепший от прилива крови уд прижался к животу, бесстыдно подтверждая, что происходящее вполне Льоу по душе. Сколько не тверди о том, что ты не мужеложец, собственная природа молча и выразительно уличит тебя во лжи. Мягкий, снисходительный смешок над ухом говорил о том же: как ни крутись, от самого себя не убежишь. Простыни и покрывала на постели были темно-багрового шелка. Просперо решил, что именно такой цвет лучше всего оттенит светлые волосы и кожу уроженца Полуночи, и не ошибся. Решив в будущем непременно заказать картину с изображением Лиессина на багровом фоне. Цвета заката и запекшейся крови – это сочетание заставит трепетать сердце и воображение. Обнаженный Льоу, его арфа-анриз с выгнутой головой лебедя на грифе и неслышимая песнь уходящего дня. Может статься, последнего дня Закатного материка – ибо, когда отзвучит последний аккорд, померкнут светила, иссохнут реки и моря, перестанет дуть ветер, а боги со смехом отвернутся от людей… Какие только глупости не лезут в голову в самый неподходящий миг. Иссиня-снежные пряди рассыпались по багровой подушке. Упругое, жилистое тело, вдавленное тяжестью веса Золотого Леопарда в податливую мягкость перины. Целуясь, Льоу не смыкал глаз, подобно большинству людей, и непроизвольно вскидывал брови, словно удивляясь чему-то. Он был напряжен, натянут до отказа, как лучная тетива, напуган собственной решимостью и взволнован непривычной близостью. У него наверняка были женщины, но сейчас он сам был – как неопытная девица в постели искушенного соблазнителя. Некуда спешить, впереди вся ночь, расслаблено думал Просперо. Можно позволить себе неторопливо и со вкусом изучить нового незнакомца – его повадки и предпочтения, маленькие тайны и укромные местечки. Поразительно, как схожи в своей кажущейся различности женщины. Меняется их возраст и облик, фигура и звук голоса, но в прочем они единообразны, каждая из них – малая грань того зеркала, что именуется Женщиной. Коснись тут, погладь там, произнеси несколько замшелых и избитых фраз, польсти, обними покрепче и дело сделано. Она твоя. Ни один из мужчин Золотого Леопарда ничуть не походил на другого. Всякий избранник, как дар, преподносил герцогу свою неповторимую особенность. То, что вполне устраивало одного, ничуть не подходило для второго. Этого покоряла нежность, того – сила, кто-то терпеть не мог прикосновений к лицу, а кто сходил с ума, если ему кончиками пальцев проводили по пояснице. Льоу был как неведомая земля, куда впервые ступил очарованный путешественник. Земля с лесами, где прячутся хищные твари, и бездонными озерами прозрачно-зеленого цвета, гибельно влекущими к себе. Льоу был – плоть и крепкие мышцы, длинные ноги и жесткие волосы, пульсирующая кровь в жилах и трещины на обветренных губах – и пока этого было достаточно. Просперо увлекал его за собой, приучая, вынуждая незаметно сделать маленький шажок к добровольному согласию. Помогая расслабиться, уступить, поддаться на безмолвные уговоры настойчивых ладоней: я всего лишь потрогаю, это не смертельно, видишь, тебе самому нравится… разведи ноги пошире и станет намного удобнее… Некоторые не в силах вынести, когда их впервые касаются пальцем, но есть и другие способы… он такой холодный, потому что отлит из чистого серебра. Хочешь, попробуй согреть его собой. Да, будет больно – и сперва, и потом, причем потом станет намного больнее. Ничего в этом мире не дается за просто так. Однако боль можно смягчить и сделать вполне терпимой. Нет, вовсе незачем заталкивать с такой силой, ты сам себе вредишь. Осторожнее. Спокойнее. Представь, что ты входишь в женщину – вряд ли ты делаешь это с настойчивостью стенобитного тарана? Запястье должно двигаться плавно. Да, вот так. Закрой глаза, прислушайся к себе, к своему телу. Вот он в тебе, оставь его там ненадолго. Сожми и отпусти, привыкни к нему. Уже не холодно? Совсем не холодно, правда? Согревшийся внутри человеческого тела гладкий металл сменили пальцы. Льоу судорожно ерзал спиной по простыням, тиская скользкий шелк в кулаках – но не издавая ни единого звука. Просперо нравилось его молчание. Нравилось следить за тем, как Льоу кусал себе губы и неловко прогибался, когда пальцы глубже вонзались в него, растягивая. Он был именно таким, каким виделся в грезах – тесный, гладкий и обжигающе горячий, никем не тронутый, не познавший собственных желаний и возможностей. Спелое яблоко сорвалось с ветки, покатилось по жухлой траве, кто поднимет его, чтобы с хрустом надкусить? Кого другого Леопард, пожалуй, для первого раза незамысловато поставил бы на колени и взял сзади. Но Льоу казался достаточно ловким, гибким и выносливым, чтобы оставить его лежащим на спине. Кроме того, Просперо хотелось постоянно видеть его лицо. Было в нем что-то завораживающее. Удивительное сочетание природной сдержанности и потаенной, только сейчас пробудившейся распущенности, готовности уступить чужим прихотям. Вскрикнет ли он хотя бы разок? Льоу быстро уловил, что от него требуется – изогнувшись дугой, как можно выше приподнять задницу, опираясь на руки, затылок и плечи. Раздвинуть ноги, уперевшись напряженными ступнями в податливую перину, как это делают встающие на носочки танцовщицы. Терпеть, когда его светлость подхватил его под ягодицы, начав втискиваться в подставленную и обильно смазанную узкую дырку. Против ожиданий Просперо, Льоу не закричал, но застонал – глухим, идущим из самого горла звуком, больше похожим на обессиленное рычание попавшего в капкан зверя. Он все-таки зажмурился, дрожа всем телом, но умудряясь сохранять нужную позу и мертвой хваткой вцепившись в складки простыни. Просперо с силой тянул его к себе, насаживая на немалых размеров член, и дал возможность передохнуть, только целиком оказавшись внутри. Когда Леопард на пробу толкнулся бедрами, Льоу страдальчески взвыл и выругался, призвав на голову герцога долгую и мучительную кончину. Просперо шлепнул его ладонью по жилистой заднице, быстро, хлестко и звонко, но не больно – просто чтобы юнец пришел в себя и не корчил невинного страдальца. Помогло. Несколько первых толчков вышли неудачными, сопровождаясь раздраженным шипением, но, когда Леопард приноровился, дело пошло на лад. Льоу отдавался без особой страсти – что было вполне простительно, учитывая его полную неопытность – однако старательно подмахивая в нужном ритме, а порой неожиданно и болезненно-сладко сжимаясь. Под конец он вошел во вкус, став требовательно-напористым, двигаясь резко и размашисто, гортанно вскрикивая при каждом соударении тел. Просперо пришлось слегка удерживать его от излишнего усердия, он сам задыхался в предчувствии финала, яркого и сокрушительного, как летняя зарница на безоблачном небе – и тут в дверь спальни постучали. Сперва тихо и вежливо-обходительно, потом громче и настойчивей. Леопарду хотелось послать явившихся посреди глухой полночи слуг в то далекое странствие, из которого никто еще не возвращался, но он был занят, так занят. Под ним вытащенной на берег рыбкой судорожно бился, постанывая сквозь зубы, Льоу Майлдаф, ему самому было жизненно необходимо поскорее кончить, а им вздумалось именно сейчас ломиться в двери! Выплеснувшись, Леопард толкнул Льоу вперед, с неохотой высвобождаясь из плена соблазна. Льоу неловко завалился набок, поспешно сунув руку себе между ног. Обхватил ладонью изнывающий от нетерпения член, и, облегченно всхлипнув и дернувшись, кончил, забрызгав себя и багровые простыни. Просперо набросил на него край покрывала и несколько осипшим голосом окликнул: – Что там? Входите! В приоткрывшуюся щель между створками просунулась взволнованно-трагическая физиономия мессира Тьореды, герцогского дворецкого. В темноте коридора за ним маячили, перешёптываясь, какие-то силуэты, размахивая лампой, превращая происходящее в сумбурный и зловещий театр теней. Кривясь лицом, Тьореда хнычуще пробормотал: – Ваша светлость… Там дама Хавьер прибежала… – его голос малость окреп: – Ее светлость скончалась, горе-то какое… Леопард медленно сомкнул ставшие вдруг очень тяжелыми веки. Неотвратимое случилось, Адди мертва. Ее уставшее тело отдохнет, а душа наконец успокоится. Адалаис Эйкар, герцогини Пуантенской, больше нет. Кто-то сунул в трясущиеся руки Тьореды лампу. Мечущееся туда-сюда пятно желтого света выхватило небрежно разбросанные на полу герцогской спальни вещи – туранский халат с золотой вышивкой, скомканную рубаху, кожаный пояс и свернутую широким кольцом шерстяную ткань в мелкую алую и зеленую клетку.