В сравнении со смертью и любовью

Розовый, белый и золотой – таким единогласно описывали путешественники Гайард, столицу провинции Пуантен. Гайард веселый, Гайард беспечный. Город, наполненный радостью и сиянием, привольно раскинувшийся на склонах холмов. Герцогский замок Аскалрен, устремивший свои шпили и башни вверх, к безоблачным небесам. По стенам тянулись виноградные лозы, широкие центральные улицы и запутанные переулки старинной части города плавились от летнего зноя. Женщины стирали белье в общественных фонтанах, бронзовые богини с улыбкой прислушивались к болтовне смертных. На рынках голосили торговцы, наперебой расхваливая свой товар, над замком реяло знамя с горделиво выступающим золотым леопардом. Сегодня на город опустилась тень, сотканная из широких полотнищ черного и лилового крепа. Исчезли перекинутые через улицы цветочные гирлянды и балаганы уличных лицедеев. С лязгом опустились решетки арены для боя быков и поля конных ристалищ, на дверях театров повисли замки, обвитые черными лентами. За одну ночь мастеровые поспешно разобрали красочные карусели на Каменном проезде и трибуну Певческого поля. Ничто в ближайшие седмицы не должно напоминать горожанам о веселье и радости. Город прощался с дамой Эйкар. Траурный кортеж герцогини растянулся на несколько кварталов. В бесконечной, шаркающей ногами, всхлипывающей и перешептывающейся шеренге рука об руку шагал весь Гайард – от знати голубой крови, их жен и сыновей, до мастеровых, торговцев, уличных побирушек и обливающихся искренними слезами гулящих девиц. Процессия трижды обошла город, дав возможность всем и каждому бросить свое погребальное подношение под ноги вороным коням – от роскошных букетов до медных монет, от шелковых лент до восковых табличек с текстом поминальной молитвы. Белый гроб в золотых и серебряных украшениях проплыл по рукам осиротевших подданных, заняв место в усыпальнице рода Форальеров. Рядом с пустым возвышением, которое герцог предназначал для себя самого. Семейство Адалаис попыталось робко настоять на том, что герцогиня должна покоиться рядом со своей родней, но, пристальней глянув на Леопарда, Эйкары дружно прикусили языки. На полу мавзолея по щиколотку лежал мягкий слой розовых, алых и белых лепестков. Священники Митры и Иштар пропели над усопшей молитвы, прося богов быть милостивыми к Адалаис Эйкар, справедливо вознаградив герцогиню по делам ее. Сомкнулись половинки чеканной серебряной решетки, преграждавшей вход в усыпальницу, и, согласно традиции, Просперо своеручно повернул в замке мудреный ключ. Мертвое – мертво. Как сказала дама Хавьер, Адалаис ушла тихо и спокойно, во сне. Просто вздохнула в последний раз, обмякла и затихла. Невесть отчего Просперо надеялся, что в посмертии к Адалаис вернется былая красота, но герцогиня так и осталась старой, измученной женщиной. Тихо плакавшие фрейлины облачили госпожу в белые и алые одеяния, придворные кавалеры поместили тело в вычурный гроб, и теперь она там – спит за серебряной решеткой. Наконец она сможет отдохнуть. Ее душа свободна, ее путь окончен. Ее супругу предстояло идти дальше, влача свой тяжкий груз в одиночку. И судьба не собиралась давать ему поблажку. Ночь кончины Адалаис выдалась на редкость богатой событиями. Явившийся с печальным известием дворецкий (следом за которым увязалось не меньше десятка придворных сплетников) застал Леопарда в постели с мессиром Майлдафом, бардом с Полуночи. Тьореда в своей жизни видывал и не такое, ограничившись только неодобрительным кряхтением. Свитские понятливо прикинулись страдающими врожденной слепотой и немотой – но тихие, исподволь слухи уже наверняка просочились. По здравому размышлению, следовало поскорее отослать Льоу прочь или оставить в опустевшей Ферральбе, да только Просперо не смог противостоять искушению. Вместе с остальным двором Лиессин перебрался в Гайард, разумно стараясь держаться в отдалении. Он расстался с горским нарядом, и теперь, затянутый в камзол и штаны траурных оттенков, почти не отличался от молодых придворных. Растрепанная белая грива стала аккуратно заплетенной косой, анриз был накрепко заперт в шкафу. Неприятности на этом не исчерпались. Обходя сады Ферральбы, ночной дозор наткнулся на тело зарезанной леди Розевиты Уэльван и труп покамест остающегося неопознанным человека, весьма смахивающего на члена Серой Гильдии, убийц по найму. Наскоро проведенный допрос показал, что ни родня, ни прислуга леди Розевиты понятия не имели, зачем дама заполночь разгуливала по отдаленной части парка. С мессиром Уэльваном герцог беседовал сам. Уэльван был донельзя расстроен кончиной одной из многочисленных племянниц, но Просперо остался в убеждении, что огорчение вассала было несколько наигранным. Уэльван отчаянно пытался что-то скрыть. К сожалению, двору было нужно отправляться в путь, но Просперо намеревался продолжить дознание в Гайарде. Пользовавшие Пейру диа Эйкара лекари сошлись на том, что молодой человек наверняка останется жив, но вряд ли сможет в ближайшие годы заговорить: неведомый яд успел выжечь ему горло и язык. Фулжент ходил мрачнее тучи. Некогда болтливый, теперь он стал на редкость молчаливым. На поминках Адалаис он отказался от законного права произносить речь, доверив почётную обязанность Кламену. Молодой человек превосходно справился, растрогав слушателей до слез и воспев добродетели Адалаис так, что казалось – он говорит о воплощении богини Милосердия, сошедшей на землю в облике пуантенской герцогини. Пламенная и трагическая речь окончательно убедила Просперо в правильности выбранного решения. На следующий день после поминок герцог, воспользовавшись случаем, созвал представителей знатнейших родов Пуантена. Был проведен краткий ритуал усыновления. Кламен диа Эйкар, прикоснувшись к воде, хлебу и огню своего нового дома, сменил имя, став Кламеном Форальером. Торжественную публичную церемонию с вручением парадного меча и символического ключа от дверей Пуантена герцог решил провести осенью, по окончании срока траура. Благородное общество малость поворчало насчет того, что стоило собрать всех кандидатов и учинить полноценные испытания с состязаниями, но в целом одобрило выбор сюзерена. Теперь Кламену предстояло повсюду сопровождать Леопарда, вникая в состояние дел провинции – как тех, что были известны всем, так и тех, о которых знал весьма узкий круг посвященных. Кламен с утра до вечера, не поднимая головы, корпел над бесконечными списками, отчетами и докладами, сознавая, каких усилий и затрат стоит благополучие провинции. Кламен трудился в поте лица, сумрачный Золотой Леопард давал ему наставления, притихший Гайард складывал букеты к ступеням усыпальницы Адалаис. Барон Юсдаль так и не собрался в дорогу. И Меллис не позволил уехать. Ненаглядная дочь сидела под замком, испытывая на родителе обширный арсенал женских способов добиться желаемого. Она дулась и заливалась слезами, прибегала к логике и поминала через слово родительскую любовь. Угрожала повеситься на поясе от своего платья в туалетной комнате и клялась написать пьесу, в которой Хальку Юсдалю будет отведена роль убийцы любимого ребенка. Барон Юсдаль оставался тверд в своем намерении не позволить дочери сломать себе жизнь. Всякий день он доставлял ей запас чистых платков и дешевых тарелок, дабы швыряться ими в порыве гнева в стены, и пропускал дочкины причитания мимо ушей. – Образумишься, тогда выйдешь, – раз за разом твердил он. – Сможешь даже вернуться в Бельверус, но этому браку не бывать. Только через мой или твой труп. Предостережения Халька Юсдаля оправдались. Городская стража явилась к герцогу с вестями о появлении в городе недоброй памяти брата Джеролано. Монах прибыл по Полуночному тракту в сопровождении трех или четырех десятков последователей. Они беспрекословно заплатили установленную входную пошлину, а в пределах городских стен разошлись. Часть спутников брата Джеролано остановилась на постоялом дворе «Медная поварешка», сам же проповедник обратился в странноприимный дом митрианского храма на Виноградной улице. Его впустили и дали комнату, а тамошний настоятель имел с ним краткую беседу. Брат Джеролано вел себя вполне благопристойно. Он и его люди посетили усыпальницу герцогини, где долго молились о душе дамы Эйкар, теперь же без особой цели шляются по городу. Время от времени брат Джеролано заговаривает с обывателями, выражая сочувствие по поводу кончины герцогини. Все отмечают его красноречие и искреннюю скорбь. – Присматривайте за ним, – распорядился Просперо. – Пока он мил и вежлив с нами, мы будем милы и вежливы с ним. Но лучше шел бы он поскорей своей дорогой. Проповедовать стигийцам, к примеру. Или дикарям в Черных Королевствах. Там его быстро сделают мучеником во имя Митры Светоносного. Интуиция твердила Леопарду, что брат Джеролано – не такой человек, чтобы мирно провести в городе несколько дней и удалиться восвояси. Бойкий монах наверняка что-то затевает. Вопрос в том, какой именно пакости от него ожидать и когда – завтра или через месяц-другой, когда обыватели привыкнут к проповеднику и перестанут настороженно коситься вслед? А вдруг брат Джеролано решит, что тут чудесные места и решит надолго обосноваться в Гайарде? «Это моя провинция и мой город. Я в любой миг могу вышвырнуть его за ворота, – отмахнулся от назойливых мыслей герцог. – Джеролано – всего лишь странствующий монах-проповедник, которым несть числа. Да, он может досаждать, как зудящий над ухом комар, но счесть его серьезной угрозой?» Новости из Тарантии не радовали и настораживали. Несмотря на это, Просперо составил официальное послание королевскому двору о том, что своею властью избрал себе преемника, снарядил гонцов и отправил их в столицу. Пять дней туда, пять обратно – и неизвестно, сколько его посланцам придется дожидаться аудиенции. Возможно, король вообще не узнает о новостях из Пуантена. Однако совесть Леопарда чиста: он исполнил свой долг, оповестив сюзерена о своих деяниях. Придерживаясь буквы закона, герцог Пуантенский должен был бы сперва испросить королевского дозволения на усыновление молодого человека… но Просперо решил поступить по-своему. Тарантийскому двору сейчас не до тонкостей пуантенского престолонаследия. Будь Конан в здравом уме, он наверняка одобрил бы выбор Пуантенца. А ежели сейчас король, пребывая в горестях, не согласится с решением давнего друга и соратника… Что ж, он будет бороться за свое право – силой закона, а если понадобится, то силой оружия. Последнее соображение было Леопарду весьма не по душе. Пуантен и Аквилония, восставшие друг на друга? Страшный сон и ночной кошмар, которым надлежит бессильно развеяться при свете дня. Мир, только мир. Он найдет способ договориться с Конаном, в каком бы плачевном состоянии тот не пребывал. Киммериец вырублен из слишком твердого камня, чтобы смерть любимой жены вынудила его разум покрыться трещинами. Он справится с этой душевной болью. Не сразу, но справится. Конан не может сойти с ума, варвар с рождения был воплощением расчётливого здравомыслия. Да, сейчас ему скверно – как скверно самому Просперо. Но любая скорбь со временем утихает, а рана – затягивается. Особенно если сыскать надежное заживляющее средство. На второй день после похорон герцогини Леопард отправил дворецкого разузнать, не привлекая лишнего внимания, где в Аскалрене обретается мессир Майлдаф. Выяснилось, что Льоу нашел себе угол в комнатах младшей прислуги. Многоопытный мессир Тьореда тяжко вздохнул, переселил темрийца в пустующую угловую мансарду неподалеку от герцогских покоев и посоветовал вести себя тише воды, ниже травы. Спустя еще пару дней Леопард потребовал мессира Майлдафа к себе, и чтобы бард непременно прихватил с собой анриз. Тьореда, прослуживший дворецким Форальеров без малого десяток лет и наперечет знавший всех симпатий его светлости, в кои веки позволил себе укоряющее замечание. Город и провинция в трауре, даже бои быков отменили, а вы требуете музыканта в покои! – Адалаис нравились его песни, – не возмутился справедливым упреком старого слуги Леопард. – Она говорила, они помогают ей забыться. Может, и мне помогут. Он будет только петь, ничего больше. Сходи за ним, Тьореда, и не ворчи, как сварливая нянька. «Только петь, так я и поверил, – причитал про себя дворецкий, ковыляя по ступенькам винтовой лестницы в мансарду. – Расскажите кому иному. Да если вашу светлость оставить в одной комнате с эдаким красавчиком, быстро станет не до песен. Обождал бы хоть месяц, а там творил, чего захочется и с кем захочется. Времена-то сейчас такие… тревожные. В городе беспокойно. Слишком много зорких глаз, слишком много длинных и злых языков. Проповедник еще этот, ворона дурная. Там слово, здесь другое. Все наперебой твердят, мол, его светлость развратник, каких поискать, и жену свою сжил со света. Не успели ее схоронить, он опять тащит к себе кого-то… Но это ж ведь его светлость. В нем слишком много жизни, чтобы долго предаваться скорби, и он в том дурного не видит… Ему надо развеять тоску по даме Адалаис, вот он и нашел способ. Ох, опять ночевать под дверями, чтоб его светлость не побеспокоили в неудобный момент…» Лиессин явился, строгий и почти неузнаваемый в черном наряде небогатого пуантенского дворянина. Певучий анриз скрывался в дощатом коробе, обтянутом порыжелой кожей. – Присаживайся, – Просперо указал на низкий разлапистый табурет с мягким сидением. Лиессин остался стоять, зеленый взгляд был наполнен подозрением и недоверчивостью. Леопард удручённо вздохнул – похоже, от него требовали объяснений с признаниями. – Хорошо, как пожелаешь. Для начала – приношу свои извинения. Я ни в коей мере не рассчитывал, что той ночью все обернется именно так, – Льоу чуть заметно кивнул. – Чтобы ты не сомневался – мое отношение к тебе осталось прежним. Я по-прежнему желаю тебя – всего, целиком, включая тело и душу. И нынче это желание стало куда сильнее, чем прежде. Я буду не против, если ты останешься при моем дворе… но я понятия не имею, чего хочешь ты сам, теперь, после того, что было между нами – уйти или остаться. – Остаться, – после долгого и тягостного молчания выбрал Лиессин. Леопард одобрительно кивнул – право слово, сметливый и не склонный терзаться по пустякам молодой человек нравился ему все больше и больше – и напомнил: – Ты сознаешь, какие слухи рано или поздно закружатся вокруг твоего имени? – Да наплевать, – Льоу безрадостно улыбнулся и все-таки опустился на предложенный табурет, поставив короб с анризом рядом. – В глазах ваших придворных я с самого начала был дикарем и варваром. Не все ли едино, что еще скажут обо мне? – Мне не все равно, – заверил Просперо. – Не хочу, чтобы мои привязанности оборачивались против тебя. Мы будем осторожны… – протянув руку, он дотронулся до волос Льоу, неспешно разделяя жесткую косу на отдельные пряди. – Сыграй мне. Просто сыграй, что-нибудь по твоему выбору, ладно? Щелкнули замки на деревянном коробе. Вытащив гулко звякнувший анриз, Лиессин привычным движением уравновесил его на колене, огладил лебединую головку на расписном грифе. Откинувшись в глубоком кресле, Просперо следил за быстрыми движениями перебиравших струны пальцев. Льоу ткал негромкую мелодию, узором вплетая в нее голос, зачаровывая простотой обыденных слов: Хочешь знать, как они жили? Так и жили, как воду пили И береза у самого их окна зелена была, зелена. У них было всего одно лето, и они растворились в нём… Хочешь знать, о чём они пели? Они пели, как в воду глядели. И в слиянии ртов в полуночный час, И в сиянии тёмных глаз возникало безумное лето, и они растворялись в нём… Так и жили они в те пчелиные дни полагая, что осень их не осенит желтолиственной сенью, зима не войдёт в ту страну, где потоки тревог и невзгод растворялись, впадая в лето, забывающее обо всём… Невесть каким образом бард всегда безошибочно угадывал, что именно желает услышать Золотой Леопард. Его музыка дарила долгожданное успокоение. Навевала спокойные, прохладные сны, нашептывая о том, что все обойдется. Мелодия лилась, Просперо грезил наяву, не смыкая глаз, верный Тьореда нес караул под дверями. Порой дворецкий тягостно вздыхал, как старый цепной пес, никогда не ведавший отдыха и без устали стерегущий хозяйское добро. За дверями герцогских покоев и в самом деле только пели. После наступления полуночи Лиессин Майлдаф выскользнул в коридор и ушел. Унося единственный за вечер мимолетный поцелуй, холодно горчивший на губах, да память о прикосновении ладони Леопарда, растрепавшей его шевелюру. Спустя пару дней Просперо счел, что одних поцелуев недостаточно. Герцог по-прежнему вникал во дела провинции, присутствовал на Малом совете, вел долгие беседы с новоиспеченным приемным сыном – а вечером мановением руки отправлял Тьореду за мессиром Майлдафом. Леопард не делал тайны из своих намерений, он стремился заполучить Льоу в безраздельное владение, а бард ничуть не возражал. Просперо стал его наставником, и Льоу быстро усваивал науку страсти нежной. Дворецкий считал ниже своего достоинства подглядывать, но, когда стихали диковатые переливы струн северной арфы, мессир Тьореда выходил на открытую галерею. Рассеянно созерцая дремлющий город внизу и краем уха внимая тому, как господин занимается любовью с новым амантом. Судя по долетающим вскрикам и стонам, этим двоим было хорошо и сладко вдвоём, под влажным покрывалом душной летней ночи. Под утро Лиессин покидал герцогские покои – Тьореда опасался случайно взглянуть в шальные, бешеные от жажды и страсти глаза – его светлость ненадолго забывался сном, и вскоре вскакивал, требуя одеваться. От наступившей жары в кварталах Гайарда то и дело что-нибудь вспыхивало: мусорная куча на задворках трактира, запертый на лето дровяной сарай, сеновал над общественными конюшнями. Горожане мчались с ведрами тушить огонь, по улицам стлался разъедающий глаза и ноздри, воняющий паленой древесиной сизый дым. Он проникал даже сюда, пятная грязными разводами розовые стены Аскалрена и копотью оседая на белом мраморе. Гайард горел и раньше, но пожары никогда не вспыхивали в таком количестве, как нынешним летом. Просперо распорядился увеличить количество городских стражников и бдеть в оба – на случай, если участившиеся пожары есть следствие людской злонамеренности, а не досадной случайности. Схватить на месте преступления пока никого не удалось. Город продолжало заволакивать густой дымной пеленой. Тарантия хранила гордое молчание. Ни гонцов, ни письма с голубиной почтой, ни весточек от пуантенских соглядатаев при королевском дворе, ничего. – Я больше не могу, – скорбно заявила Меллис Юсдаль. – Я скоро сойду с ума. Я не в силах больше читать, я не могу вышивать, не могу рисовать. У меня все валится из рук. Мне жарко. Все вещи, вся моя одежда постоянно липкие и влажные, стоит принять ванну – и я опять мокрая с ног до головы! У меня не высыхают волосы и непрестанно болит голова. Мне нужно выйти на свежий воздух. Она обессиленно упала в кресла, тоскливо глядя в голубое небо за высоким и узким окном: – Клянусь, я не собираюсь никуда убегать – у меня нет для этого ни возможностей, ни денег. Папа, давай прогуляемся. Еще один бесконечный день в четырех стенах доконает сначала меня, а потом тебя. Хальк, сам мучимый беспощадной жарой, испустил тягостный вздох выброшенного на берег и подыхающего мучительной смертью кита. Он уже понял, что перестарался в стремлении удерживать Меллис подле себя. Дочь страдала, но одна мысль о том, чтобы спуститься по сотням высоких ступенек Аскалрена и бродить по истекающим жарой улицам повергала Халька в трепет. Его просто-напросто хватит удар, а Меллис не сможет ему помочь. – Если не хочешь идти сам, найди кого-нибудь, кому ты доверяешь! – не отставала Меллис. – Любой из свитских его светлости охотно сопроводит меня, а после прогулки вернет на место. Целой и невредимой. Папа, у меня такое ощущение, словно меня варят заживо в кипящем масле! – Позвони, – сипло попросил Хальк. Меллис дернула витой шнурок, вдалеке задергался на шпеньке колокольчик, вызывая прислугу. – Вина со льдом, – потребовал барон Юсдаль от явившегося лакея. – Известите мессира Майлдафа о том, что я желал бы видеть его. Пусть заглянет к нам, можно прямо сейчас. – Зачем тебе понадобился мессир Майлдаф? – удивилась Меллис. – Чтобы отгонять от тебя злых мужчин и посторонних собак, – проворчал любящий отец, вытирая лоб насквозь мокрым платком. – А мне казалось, ты… э-э… изрядно недолюбливаешь его, – осторожно заикнулась баронетта, – это потому, что к нему благоволит его светлость, да? – Тебя это не касается, – пресек расспросы въедливой и не в меру любознательной девицы Хальк. – Тебе достаточно знать лишь то, что Лиессин – сын моего давнего знакомого... и тебе не удастся испробовать на нем свое обаяние. – Какая досада, – Меллис выразительно закатила глаза. – Ах, мне совершенно нечего противопоставить обаянию его светлости… Почему все лучшее достается именно мужчинам? Это несправедливо! – Меллис! – негодующе взревел барон Юсдаль. – Что, папа? – кротко отозвалась дочь. – Пожалуйста, не делай секрета из того, что известно всем. Его светлость решил приблизить к себе барда с Полуночи. Должно быть, за красивые глаза и длинные ноги. Если тебе интересно, я тоже нахожу, что у мессира Майлдафа красивые глаза. А еще он замечательно поет. Все остальное, как ты мудро заметил, пустые сплетни. Но все-таки не считай меня наивной дурочкой, не видящей дальше собственного носа. Мне кажется, или в дверь стучат?.. Вино со льдом и Лиессин Майлдаф прибыли одновременно. Темриец, явно не подозревая о скрытой неприязни барона Юсдаля к его персоне, сказал, что его отец частенько поминал книжника из Тарантии, поражаясь его обширным познаниям, и с удовольствием согласился проводить Меллис по городу. Он сам намеревался сегодня пойти посмотреть Гайард, где еще прежде не бывал. Когда молодые люди поспешно удалились, Хальк щедрой рукой плеснул себе холодного вина, удрученно размышляя, не ошибся ли в выборе спутника для дочери. Может, Лиессин и проводит ночи в герцогской постели, однако на миловидную девицу бард глазел с вполне искренним восхищением. Что, если юнец схож вкусами с Леопардом, для которого нет разницы в том, кого обхаживать – женщину или мужчину? «Меллис умная девочка, она не наделает глупостей, – попытался убедить себя барон Юсдаль. – Все глупости, какие она могла натворить, ею уже сделаны. Она просто ушла на прогулку. Она под присмотром. Вечером она вернется». Он наполнил кубок по второму разу. Руки тряслись. Отпущенные на свободу, Лиессин и Меллис вприпрыжку проскакали по лестницам герцогской резиденции, выбежав в большой нижний двор. На въездных воротах их придержали караульные, потребовав назвать свои имена и причину, по которой они направляются в город. Выслушав, старшина караула пожевал губами, отечески посоветовав держаться центральных улиц и не забредать в старинные кварталы, какими бы любопытными и мирными они не казались. – Неладно нынче в Гайарде, – проворчал страж Аскалрена. – Сидели б вы лучше в замке. Если что – со всех ног бегите обратно. Да, и в Каштаны не суйтесь. Там с самого утра что-то полыхает, никак потушить не могут. Ну, ступайте, – он махнул рукой. Свежий ветер с Хорота, неторопливо несущего мимо города свои воды к морю, немного разогнал жару и едкое марево. Над той частью города, что уступами сбегала к речному берегу, медлительно колыхался дымный серый столб с оранжевыми сполохами в основании. Опасливо поглазев издалека на пожарище, молодые люди направились по широкой улице к центру города, где сосредоточились особняки зажиточных горожан, конторы известных торговых домов, ювелирные и антикварные лавки – все, чем славится Пуантен. Многие витрины были закрыты ставнями и задернуты черным крепом, но кое-кто все же открыл торговлю – траур там или нет, а жить надо. Рассеянно перебирая украшения на подсунутом лотке, Меллис косилась в сторону спутника и размышляла: отчего столь привлекательный молодой человек предпочитает общество Золотого Леопарда, а не какой-нибудь роскошной красотки? Хотя, если вдуматься, ни одна знакомая Меллис красотка не годилась великолепному пуантенцу даже в подметки. Может, мессир Майлдаф в самом деле влюбился? В точности как герои саг Полуночи. В королевской библиотеке Тарантии хранилось несколько свитков. Пользуясь возможностью, Меллис прочитала их все и задумалась над причудливым образом мыслей творцов саг. Скальды со смаком описывали долгие, кровопролитные поединки или походы отрядов героев за тридевять земель, с истреблением чудовищ и разгадыванием хитроумных загадок. Десятки подвигов ради того, чтобы получить руку прекрасной дамы. Сама дама, ее желания и устремления ровным счетом никого не интересовали. Сказитель мимоходом ронял несколько слов о пригожести ставшей женой героя-победителя девицы и начинал дотошно перечислять ее приданое – быков и коров, коней и колесницы, штуки тканей, золотые браслеты и перстни с каменьями. Зато разнообразных друзей героя или преданного юного колесничего неведомый сказитель воспевал с пылом, ощутимым даже сквозь пергамент. «Наверное, это потому, что женщина – всего лишь ценный трофей и будущее вложение средств. Настоящим другом может быть только равный тебе, то есть мужчина», – глубокомысленно рассудила баронетта Юсдаль. Ей очень хотелось поговорить на эту тему с человеком, разбирающимся в тонкостях сложения саг куда лучше нее, но Меллис не знала, как бы половчее начать разговор. А вдруг мессир Майлдаф оскорбится ее замечаниями? Улица разлилась в огромную площадь, полупустынную по нынешнему жаркому времени, с многоярусным фонтаном посередке. От гладких булыжников под ногами исходила ощутимая волна жара. Путники забежали в тень и пошли в обход площади, глазея на вычурные фасады старинных зданий. У начала узкой щели уводившего с площади переулка рядом со своей тележкой маялся от жары продавец холодной воды и сладостей. Леденцы на палочках размякли и потекли вязкими ручейками, вода согрелась, но все-таки это была вода. Молодые люди купили по кружке, и, пока они жадно пили, Меллис бросила взгляд в глубины переулка. Там виднелась еще одна площадь, где разбрасывал искры золотой солнечный диск на шпиле митрианского храма. Под стенами сбилась пестрая кучка горожан. – Что это там? – поинтересовалась Меллис. Продавец воды оглянулся через плечо: – Проповедник из Тарантии, должно быть. Он еще вчера обещался речь говорить. Вот, видно, собрался наконец, – торговец поспешно ухватился за оглобли, приподнимая тележку с места. – Надо бы ближе подкатиться. Пить-то в такую жару все хотят, даже проповедники. – А как его зовут, ты случайно не знаешь? – Меллис вернула продавцу опустошенную кружку. – Брат Джеролано, – не замедлил с ответом торговец. Баронетта Юсдаль неблаговоспитанно присвистнула: – Надо же! Я и не знала, что брат Джеролано перебрался в Гайард. Послушаем? – Кто таков сей проповедник? – спросил Майлдаф. В Темре недолюбливали монахов любых чужеземных богов, Льоу совсем не тянуло слушать чужие разглагольствования, но раз дама пожелала… – Некоторые называют его новым Эпимитрусом, – разъяснила Меллис. – В Тарантии он призывал священников вернуться к заповедованной Митрой бедности, перестать тратить золото на беспрестанное украшение храмов, но раздать его нуждающимся. За это верховный жрец выставил его прочь из города. Брат Джеролано отправился проповедовать по аквилонским провинциям и теперь добрался сюда. – Гм, – Лиессин почесал переносицу. Лезть в потную, крикливую толпу ужасно не хотелось. – Только не очень долго, ладно? – Конечно, – согласилась Меллис. Огляделась по сторонам и предложила: – Поднимемся вон туда. И видно лучше, и слышно, и никто не толкается. «Вон туда», приглянувшееся баронетте, было высокой террасой торгового дома под вывеской «Шагаранте и компаньоны». Отсюда площадка перед входом в храм была как на ладони. По ней из угла в угол расхаживал тарантийский скандалист и ревнитель веры, на ходу помавая увесистым коротким посохом. При каждом резком повороте подол темно-лиловой рясы с белым подбоем стремительно взметывался, точно большая и хищная птица махала крылом, готовясь взлететь. На вид брату Джеролано можно было дать около пятидесяти лет. Макушка его то ли преждевременно облысела, то ли была небрежно выбрита, о былой шевелюре напоминали только клочки пегих волос. На узком лице с тяжелой нижней челюстью вызывающе торчал горбатый нос и мрачно поблескивали темные глаза, глубоко запавшие под выступающими бровями. Физиономия проповедника выглядела бы весьма зловеще, кабы не забавно оттопыренные уши, сквозь которые порой розовато просвечивало солнце. Зато голос у него был незаслуженно хорош. Лиессин искренне позавидовал такому, мечте всякого филида – рассказчика историй. Умеренно низкий, раскатистый, тембром – словно бархатистая ткань, хорошо слышимый из любого угла площади. В замкнутом помещении такой голос будет прямо-таки ощутимо подавлять слушателей и увлекать за собой, не позволяя ни отвлечься, ни задуматься над внутренней сущностью речей проповедника. Брат Джеролано не мямлил в поисках нужного слова и не заикался. Его фразы были отточены, как лезвие меча хорошей ковки, и разили метко пущенными стрелами. Майлдаф отметил, что число людей на площади, несмотря на жару и едкий дым близкого пожарища, постепенно растет. Надо бы уходить, но Меллис так напряженно внимала проповеди, что было жестоко теребить девушку в попытках увести прочь. Темриец вслушался. Брат Джеролано изъяснялся с непривычным, лающим акцентом, порой меняя ударения, отчего знакомые слова в его устах приобретали несвойственное им звучание. Требовалось время, чтобы привыкнуть к своеобразию его речи и начать улавливать смысл. – …Истинно поведаю вам о том, что открылось мне в пророческих видениях! Отец наш Митра Светозарный не ведает предела любви к смертным детям своим. Как всякий отец, он желает блага отпрыскам, наставляя их добру и обучая ремеслу, отвращая от злодеяния когда примером своим, а когда и отцовской властью. Почтительные дети внимают голосу родителя и его наставлениям, передавая их своим детям. Жизнь их светла, безмятежна и заслуживает восхваления. Иное дело – непочтительные отпрыски! Те, что смеются над родителем своим, твоя злое и худое и похваляясь повсюду: не будет нам никакой расплаты! Говорю вам – как отец вразумляет чад своих, так и небесный отец наш пошлет однажды вам наказание за проступки ваши! Будет то наказание тяжелей самого тяжелого камня и горше смерти! Толпа прерывисто вздохнула. Никто не орал, не свистел, не пытался высмеять проповедника или метнуть в него гнилым яблочком. – Ваши серебряные цепи сделаются тяжелее мельничного жернова, дорогие наряды обожгут раскаленным железом, браслеты обернутся ядовитыми гадами и кровь вскипит у вас в жилах от их укусов! – выкрикивал брат Джеролано, и пыльное марево над площадью мелко дрожало, переливаясь. – Неправедно нажитое вами золото потечет кровью, спорынья прорастет в вашем хлебе, и саранча пожрет ваш виноград! Вы позабыли все, чем учил вас святой Эпимитриус, чьими устами говорил сам Светозарный! Вы предались бесконечным удовольствиям и наживе, погрязли в блуде, отвратили свой слух от кротких увещеваний! В скорби своей по гибнущим душам Светозарный коснулся меня обжигающим сиянием, повелев идти и кричать глухим в уши, проклиная вас, ибо грядет день божьего гнева, суда и очищения! – Сейчас начнут скулить и выспрашивать, что сделать, чтобы небеса простили их, – пробормотал сквозь зубы Лиессин и решительно потряс Меллис за плечо: – Пойдем. Этот монах мне не по душе. Его речи отдают дурным безумием. Они таращатся на него так, словно готовы по первому слову броситься в реку или войти в огонь. Меня это пугает. – Конечно, – согласно кивнула побледневшая Меллис, но не тронулась с места. – Брат, брат, наставь нас! – завыли в толпе. Майлдаф увидел неподалеку пожилого мужчину в дорогих одеждах, по виду не иначе как главу процветающей торговой или мастеровой гильдии. Несколько ударов сердца купец стоял, покачиваясь, как оглушенный бык на арене, потом рухнул на колени и принялся сдирать с шеи витую золотую цепь с множеством подвесок. Ему бы догадаться снять украшение через голову, но торговец упрямо дергал и дергал цепь, разрезая себе пальцы в кровь, пока одно из звеньев не погнулось. Цепочка шелестящей змейкой стекла с шеи бывшего владельца. Мужчина собрал ее в горсть и брезгливо отшвырнул в сторону. На потной, залитой слезами щекастой физиономии появилось выражение несказанного облегчения, сродни блаженству или наконец-то достигнутому плотскому удовлетворению. Красивая женщина рядом с ним одно за другим стягивала с палец кольца и безразлично роняла на камни, завороженно внимая проповеднику. – Чем нам заслужить господне прощение? Мы виноваты, но мы жаждем искупления! Помолись за нас, укажи нам дорогу!.. – Да гоните его поганой метлой из города, – не выдержал Лиессин, у которого достало ума произнести это вполголоса. – Между прочим, в некоторых вещах он прав, – стоявшая рядом Меллис расслышала слова собеседника. – Кто – он? Он вопит о том, чего не разумеет, и нахально разглагольствует от имени бога, которому нет до нас никакого дела. Видения, ха! – презрительно фыркнул темриец. – Он просто морочит им голову! Брат Джеролано гневно вскинул свой посох, устремив его к солнечному диску. – Вы все повинны, все без исключения, одни более, другие менее, одни словом, другие делом! Но как за шалости детей осуждают родителей, так за ваши провинности должно быть спрошено с того, кто повелевает вами! С вашего правителя, презревшего законы людские и небесные! С распутника в герцогской короне, что свысока плюет на ваши горести! – навершие посоха указало на дымный столб, расплывающийся над Каштанами. – Разве он сделал что-нибудь для бедных людей, лишившихся крыши над головой и последнего имущества? Нет, он не слышит их жалоб! Чем он занят в дни, когда всякий в провинции скорбит по ушедшей герцогине, образцу добродетельной супруги и праведной женщины? Ему показалось недостаточным бесчестить ваших жен и дочерей! На глазах у подданных он предается гнуснейшему из пороков, сыскав для удовлетворения своей похоти шлюху мужеска пола! Меллис вздрогнула, словно задремала с открытыми глазами и внезапно проснулась. Лиессин сглотнул, подобравшись и ища взглядом кратчайший путь к бегству. Толпа раздраженно ворчала, переминалась с ноги на ногу. Пуантенцы привыкли закрывать глаза на увлечения своего сюзерена, коли во всем остальном он был не самым худшим из правителей. Но сейчас сторонний человек негодующе тыкал им в лицо грязным бельем с герцогской постели, грозя небесными карами за чужие проступки и требуя ответа. – Герцог в своем праве! – несмело выкрикнул кто-то. Брат Джеролано молниеносно развернулся на голос: – В своем, да неужто? Святой Эпимитрус учил нас тому, каким дОлжно быть достойному правителю! Кто пренебрегает заботой о подданных, кто забывает о небесном праве – того да постигнет справедливая кара! Возмездие недостойному – вот ступень к вашему искуплению! Воздаяние и публичное признание в пороках – вот что спасет вас! Отыщите в своих душах силы отринуть презренного! Докажите, что с вами необходимо считаться, что никому не позволено бесконечно унижать вас, потакая своим извращенным прихотям! – Меллис, – сквозь зубы окликнул девушку темриец. – Беги. – Зачем? Никто не причинит нам вреда, – заупрямилась баронетта Юсдаль. – Да, я говорю именно о них, имеющих дерзость во всеуслышание отрицать свою вину! – указующий перст негодующего монаха ткнул в сторону замерших на крыльце молодых людей. – Вон они стоят, обнявшись и насмехаясь над вами, две герцогские потаскушки! – Это неправда! – возмутилась Меллис. Дочь хранителя архивов, выросшая среди книг, она поклонялась разуму и здравому смыслу, уверенная, что в любой ситуации можно договориться миром. – Мы просто шли мимо и хотели послушать проповедь! Вы священнослужитель, а несете чушь, клевеща на честных людей! Быстро наклонившись, Лиессин вытащил спрятанный за высоким голенищем кинжал, молча сгреб девушку за руку и поволок вниз по ступенькам. Пока колеблющаяся толпа не приняла решения, превратившись в единое многоголовое злобное создание, и не сомкнулась, перекрыв им дорогу к спасительному переулку, у них остается шанс. Пусть крохотный, но его нельзя упускать. Он в ответе за Меллис, он должен вернуть ее отцу. Первому же самонадеянному глупцу, протянувшему руку в неуверенной попытке остановить бегущих, Майлдаф заехал локтем под дых. Горожанин икнул и попятился, сложившись вдвое. Опомнившаяся Меллис резво бежала впереди, подхватив юбки и стуча каблучками по камням. Следующего из загородивших путь Льоу наотмашь полоснул кинжалом по лицу и похвалил сам себя, услышав за спиной истошный визг. Где-то вдалеке надрывался брат Джеролано, требуя схватить и покарать нечестивцев. До толпы дошло, что беглецы не беззащитны и не намерены так запросто сдаваться. Двое набросились на Меллис, двое попытались схватить темрийца за руки. Девица заголосила, на удивление ловко пинаясь. От правого нападающего Майлдаф увернулся, левого ткнул кинжалом, молясь о том, чтобы их удачи хватило еще на самую малость. Кто-то грузно повис на плечах, Льоу резко сунул клинком назад, попав в мягкое и податливое. Меллис пропала, сгинув за оскаленными, разъярёнными физиономиями горожан, теперь смахивающими на морды жаждущих крови хищных тварей. Брат Джеролано швырнул им кость, указав, на кого можно выплеснуть скопившуюся злобу. Перехватив кинжал покрепче, Лиессин беззвучно проклял себя за то, что вышел в город без меча. Куда подевалась его способность предчувствовать? Отец и друзья обучили его нескольким уловкам, полезным в кабацкой драке и в случае, если ты вечером один на лесной дороге, а из кустов вылезают зловещие типы с не самыми лучшими намерениями. Льоу слишком привык полагаться на то, что ремесло барда защищает его лучше самой крепкой брони. Но сегодня всем было наплевать, кто он такой. Выставленный кинжал пока удерживал самых рьяных блюстителей чужой нравственности от нападения, но противостоять толпе не в силах даже величайшие из героев. Лиессин понимал, что через несколько ударов сердца его собьют с ног и сомнут – но, коли ему выпала судьба уйти так быстро и нелепо, он постарается захватить с собой кого-нибудь. Меллис, что с ней, отчего она не кричит, может, ее уже прикончили? Он зарычал, ощущая, как голова становится пустой и легкой. Все неважное и ненужное, отвлекающее внимание, отступило, уходя, и в крови вскипело веселое безумие сражающихся. Льоу сожалел только об одном – что не успел добраться до зданий, тогда у него была бы защита со спины. А теперь надо кружить, медленно поворачиваясь, отпугивая быстрыми выпадами самых назойливых и рьяных. На миг Лиессину показалось, будто он различает всадника, затаскивающего Меллис на седло – и горожане бросились вперед, живой стеной сомкнувшись вокруг. Из безумной дали донесся пронзительный визг свистков городской стражи. Дозорные на воротах Аскалрена с подозрением уставились на незнакомого верхового в запыленной дорожной одежде, удерживавшего поперек седла сомлевшую девицу. Всадник осадил устало хрипящего коня и прокричал: – Пошлите скорей за бароном Юсдалем! Скажите, я привез его дочь. Барышню помяли в толпе… Десятник караула от души ругнулся. Распорядился впустить верхового с обморочной девицей, погнал свободного от службы гвардейца за бароном и крикнул: – Вместе с ней должен был быть приятель, молодой парень с белыми волосами – не видели такого? – Чудо, что я еще успел заметить и вытащить госпожу, – саркастически отозвался всадник. – Там у вас какой-то монах так запугал толпу божьим гневом, что люди ничего не соображают. Рвут всех подряд, ровно бешеные псы. Когда я выбирался оттуда, как раз примчалась городская стража и принялась лупцевать правых и виноватых. Кто-нибудь в силах присмотреть за моим конем? Появился Хальк, от волнения, жары и быстрой пробежки по лестницам налившийся багровой дурной кровью. Пошатнулся, увидев впавшую в беспамятство дочь на руках незнакомца. – Она жива, – поспешно заверил напуганного отца неизвестный спаситель. – Покой, холодные примочки и уксус – и она быстро придет в себя. Куда?.. – За мной, – Хальк, позабыв о возрасте, разыгравшейся подагре и тысячах крутых ступенек, повел незнакомца в свои покои. Меллис устроили в полутемной спальне, растерли виски уксусом, положили на лоб смоченное в холодной воде полотенце, поднесли к ноздрям флакончик с остро пахнущей нюхательной солью – и девушка, судорожно дернувшись, распахнула глаза. Увидев отца и осознав, что она в безопасности, баронетта горько, по-детски, разрыдалась, икая и причитая: «Папа, они его убили! Убили, я своими глазами видела! Папа, так нельзя, этого не должно быть! Они сошли с ума, папа, и убили его, растерзали на кусочки!..» Растерявшийся барон Юсдаль попытался успокоить плачущую дочь и выспросить, что произошло, но не преуспел – Меллис стало только хуже. Девушка задыхалась, мотая растрепанными кудряшками, в панике цепляясь за руки Халька и бессвязно умоляя о помощи. Над плечом Халька протянулась рука с наполненной темным вином чаркой. Спасший Меллис незнакомец прошипел: «Маковый отвар. Не разговаривайте с ней, заставьте выпить, не то сейчас на ее вопли сюда ползамка сбежится!» Сочувственно бормоча, Хальк умудрился втиснуть чарку в дрожащие руки девушки. Половину отвара Меллис расплескала по кровати и собственной одежде, остальное выпила, стуча зубами о краешек серебряного бокала. Всхлипывая, свернулась клубком посреди разворошенных покрывал и стихла. Барон Юсдаль опасливо прислушался к ее прерывистому дыханию, прерываемому бесслезными всхлипываниями. – Теперь она должна крепко заснуть, – произнесли за спиной Халька. – Когда проснется, ей станет лучше. Или не станет, если выяснится, что ее приятеля действительно прикончили. Мессир Юсдаль, нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Не волнуйтесь, барышне Меллис ничего не угрожает. Ошарашенный и туго соображающий Хальк, спотыкаясь, послушно побрел вслед за незнакомцем в гостиную. Здравый смысл угрюмо твердил о том, если с Лиессином Майлдафом случилось скверное, виновникам придется иметь дело с Золотым Леопардом. С разъярённым Леопардом, расчетливым и кровожадным в своей мести. Просперо захочет узнать, какого ляда его ненаглядный певец под ручку с дочерью старого друга отправился шататься по городу. Услышав ответ, Просперо вполне может счесть Халька Юсдаля косвенным соучастником трагедии. – Но я же не знал… – пробормотал Хальк. – Неужто я стал бы рисковать жизнью дочери только ради того, чтобы насолить тебе? – Простите, что вы сказали? – напомнил о себе незваный гость. Барон Юсдаль опомнился: – Кем бы вы не были, мессир, я до конца жизни буду благодарен вам за своевременное вмешательство и спасение Меллис. Жизнь дочери для меня бесценна, и я умоляю вас – назовите свое имя и скажите, чем я могу вознаградить вас? Я сделаю все, что в моих силах… – Я так не думаю, – перебил излияния Халька незнакомец. Барон Юсдаль осекся и пристальней вгляделся в сидевшего напротив человека. Торопливо перебирая в памяти события, даты и лица, пытаясь сообразить, не сталкивались ли они когда-нибудь. Мужчина, доставивший Меллис, был ровесником Халька, но сохранился лучше и выглядел лет на десять моложе. Похоже, уроженец Немедийских земель или Пограничья. Коротко стриженные каштановые с рыжиной волосы, внимательно прищуренные карие глаза. Нос, похоже, когда-то был сломан в драке или в бою. Узкие губы, белый, давно заросший тонкий шрам под нижней. Запоминающееся лицо, однако его обладателя Хальк никогда прежде не встречал. – Тейз, – представился гость. – Тейз ван Кайпере из графства Мерревизер. Прежде чем вы попытаетесь меня прикончить, выслушайте. Я так полагаю, что вы, как некогда и я, пребываете в изрядном заблуждении… Мессир Хальк, только что вы порывались меня вознаградить, – раздраженно добавил он, заметив, как Хальк шарит глазами по гостиной в поисках чего-нибудь увесистого или острого. – Уделите мне немного вашего драгоценного времени. Оно и будет моей наградой. – Слушаю, – с неохотой выдавил барон Юсдаль. У воздыхателя Меллис хватило наглости самолично явиться за ней? Что ж, в качестве благодарности мерзавец не будет убит сразу. Возможно, Хальк даже оставит его в живых. Но пусть не рассчитывает заполучить руку Меллис лишь потому, что оказался в нужный момент в нужном месте! – Начну с главного – я никогда не имел намерения жениться на вашей дочери, – отчеканил немедийский проходимец. – Она очаровательная, умная, прекрасная девушка. Я желаю ей всяческого счастья, но единственное чувство, которое я могу к ней испытывать – отеческое. Хальк начал медленно подниматься из кресла. Вот, значит, как. Никогда не имел намерений. Бедная девочка примчалась аж из Бельверуса, уверенная в своем избраннике и готовая ради него насмерть рассориться с отцом, а он даже не имел никаких намерений! – Вы меня не так поняли, – у Тейза ван Кайпере достало мужества не сбежать перед лицом надвигающейся грозы. – Мессир Юсдаль, вы же знаете вашу дочь. Она возвышена душой и судит о жизни по книгам, частенько принимая желаемое за действительное. Мне очень жаль ее разочаровывать, но Меллис так отчаянно стремилась поскорее стать любимой, что выдумала себе любовь. Она настолько уверовала в свою выдумку, что втайне от матери поехала к вам в Гайард, просить о благословении. Леди Цинтия, испугавшись за дочь, попросила меня отправиться следом за Меллис, найти и привезти домой. Разумеется, я и мои люди тотчас отправились в путь… и, кажется, успели вовремя. – Но Меллис говорила мне… – озадачился Хальк. – Говорила, вы завсегдатай дома ее матери и ухаживаете за ней… – Естественно, – скривился Тейз. – Как же иначе. Она дочь Цинтии, как я могу быть нелюбезен к ней… если надеюсь в будущем стать ее отчимом? – Ах, вот в чем дело, – медленно проговорил барон Юсдаль. – Именно, – с явным облегчением подтвердил ван Кайпере. – В леди Цинтии Целлиг. Я в любом случае собирался ехать в Гайард, чтобы получить точный ответ на вопрос, по-прежнему ли вы считаете себя ее супругом, а ее – своей женой? Ведь вы уже лет пять пребываете порознь. Послушайте, я знаком с Цинтией с тех далеких времен, когда мы оба были детьми и жили по соседству. Тогда я намеревался сделать ей предложение. Но моя родня встала на дыбы и потребовала брака с другой, угрожая лишить меня наследства и имени. Пришлось уступить. Цинтия же встретила вас и решила, что обрела свое счастье. Она уехала в Аквилонию… и вот теперь, спустя столько лет, вернулась. Конечно, я должен был попытаться! – Вы любите Цинтию, – Хальк, казалось, вертит эту незамысловатую идею и так, и эдак, рассматривая с разных сторон. – А как ее можно не любить? – удивился его замешательству Тейз. – Она поразительная женщина. Возможно, единственная в своем роде. И она готова согласиться на мое предложение. – Но вы-то женаты, – напомнил барон Юсдаль. – Больше нет, – ван Кайпере оскалился в невеселой ухмылке. – О чем на днях получил официальное свидетельство за подписью и печатью нотариуса королевской гербовой палаты. Могу показать, если вы не доверяете словам. Моя бывшая получила во владение два замка и прилегающие к ним земли. Отныне я совершенно свободен. – Что же вам тогда нужно от меня? – надтреснуто осведомился Хальк. – Благословения, разумеется, – дернул плечом Тейз. – А Цинтия желает получить ваше своеручное подтверждение тому, что вы признаете брак расторгнутым. Я не настаиваю на немедленном ответе, но хотелось бы побыстрее. Боюсь, с этими религиозными неурядицами выезд из Гайарда станет несколько затруднительным. Также я хотел бы забрать Меллис и вернуть ее в материнские объятия. Невинной девушке не место там, где вот-вот вспыхнет свара во имя бога. – В этом я с вами согласен, – барон Юсдаль поскреб отросшую щетину. Вот оно как все обернулось. Признаться, втайне он ожидал подобного исхода. Он сам виноват, возлюбив книги и сочинение историй более живой женщины. Цинтия имеет право на свое счастье на закате дней. Пусть даже рядом с таким пронырливым типом, как граф Тейз ван Кайпере. Какой смысл тянуть и откладывать неизбежное? Он разошелся с Цинтией, и недостойно удерживать ее призраком былого союза. Хальк вытащил из ящика стола лист пергамента, на котором давеча пытался написать вступительное слово к будущей книге. Ножом с плоским лезвием аккуратно стер две строчки, выведя поверх них признание в капитуляции. Ощутив, как где-то вдалеке натянулась до отказа и порвалась тоненькая нить, точно струна на арфе Лиессина. Они с Цинтией так долго были единым целым, породили двух детей, а теперь их дороги расходятся. Тщательно расписавшись, Хальк заверил росчерк оттиском печати с фамильным гербом Юсдалей, и молча подвинул бумагу Тейзу. Немедиец церемонно склонил голову, по достоинству оценив поступок барона Юсдаля, и задумчиво протянул: – Меллис. Кому-то придется объяснить ей истинное положение дел. Бросим монету или предпочтете доверить эту печальную миссию мне? – Я отец, мне и разрушать воздушные замки ее мечтаний, – тяжело вздохнул Хальк. Тейз тщательно свернул драгоценную бумагу, сунув ее за пазуху. – Я поговорю с ней и посмотрю, в силах ли она удержаться в седле. Мне будет спокойнее, если нынче же вечером вы оба покинете город – а пока будьте моим гостем, – он обвел рукой гостиную. – Я бы вздремнул немного, – признался ван Кайпере. – И перекусил. Благодарю за заботу. Дайте знать, когда барышня будет готова в путь. Он ушел, а Хальк, осторожно приоткрыв дверь, заглянул в спальню. Он рассчитывал застать Меллис крепко спящей, но, похоже, отвар не подействовал. Девушка сидела посреди постели, закутавшись в покрывала и тускло глядя перед собой. – Я все слышала, – ровным, безжизненным голосом произнесла она. Сердце Халька ухнуло куда-то вниз, в пропасть, наполненную острыми ледяными осколками, готовыми вонзиться в трепещущую живую плоть. Барон Юсдаль вошел в спальню, притворив за собой дверь и обессиленно привалившись спиной к створкам. – Боги, какой же я была дурой. Ты прав, отец, я всего лишь маленькая девочка, ничего не разумеющая в жизни. Сегодня по моей вине погиб хороший человек. Другой, которого я полагала своим возлюбленным, оставил меня. Он ничего ко мне не испытывал. То, что я по неопытности сочла любовью, было просто вежливостью и желанием понравиться моей матери, – она вцепилась растопыренными пальцами в волосы, с отчаянием пробормотав: – Я всего лишь хотела выйти из комнаты! Отец, как мне теперь жить? – Научись быть сильной, – Хальк понимал, что совет не ахти, но измыслить что-то другое он был не в состоянии. – Научись признавать свои ошибки и исправлять их. – Как я могу исправить чужую смерть? – тоскливо вопросила у балок под потолком Меллис. – Ты видела тело? – ответил вопросом на вопрос Хальк. – Нет? Тогда не убивай надежду прежде времени. Молодой Майлдаф родом из племени, что до последнего цепляется за жизнь. Он мог уцелеть и скоро вернется в замок. – Ты обманываешь меня, – отрицательно качнула головой Меллис. – Ради благой цели. Но обманываешь. Под ногами толпы не выживают, – ее плечи мелко задрожали, но голос пока еще не срывался. – Что вы решили сделать со мной? – Граф Тейз предлагает доставить тебя в Бельверус. К матери, которая сходит с ума от беспокойства, – Хальк помолчал. – Я же хочу предложить нечто другое. Я знаком с одной из служительниц храма Великой Матери в Ианте. Сестра Араминта многое повидала – и закулисье театра, и изнанку придворной жизни, и то, как неофиты становятся верховными жрицами и первосвященниками. Она поможет тебе разобраться в себе и своих чувствах, пока твоя мать и Тейз… ну, ты понимаешь. Им ведь тоже нужно побыть наедине и привыкнуть друг к другу после стольких лет разлуки. При храме есть нечто вроде приюта для женщин, желающих уединения и укрытия от мира. Поживешь там, пока не решишь вернуться. – Ианта, – равнодушно повторила Меллис. – Что ж, пусть Ианта. Великая Мать охотно утирает слезы всем страждущим, – она уткнулась лицом в колени. – Отец, мне так плохо. Все было просто и понятно, и вдруг в один миг так страшно переменилось. Как будто с мира разом облезла позолота, и я увидела его гниющие кости. Этот ужасный монах на площади… он кричал, что мы все погрязли в беззаконии и Создатель накажет нас. Отец, я плохая? – Ты лучше всех, – Хальк обнял дочь за узкие плечи, прижав к себе. – Просто судьба… она порой такая сволочная сука с острыми клыками, прости на грубом слове. Ты мирно идешь по своим делам, а она вылетает из-за поворота и хватает тебя за горло. Можешь задрать лапки и сдаться, надеясь, что она пощадит тебя. Можешь бороться. Возможно, ты погибнешь. Но хотя бы погибнешь, сражаясь. – Я не умею сражаться, – всхлипнула баронетта. – Мне с детства твердили, что если я буду вести себя подобающим благородной девице образом, со мной никогда не случится ничего дурного. Беды обойдут меня стороной. Я старалась быть доброй и милосердной, не завидовала и не клеветала… Еще утром я была самой счастливой дурочкой в Гайарде, а теперь сижу здесь и мечтаю о смерти. – Наверное, тут есть и наша вина, – удрученно признал Хальк. – Мы думали, что всегда сможем защищать тебя. Но ты незаметно выросла, а мы состарились. Как любые родители, мы мечтали уберечь тебя от мирских горестей. Учили тебя этикету и грамоте, но совсем не научили, как нужно встречать опасность. Мне жаль, милая. Теперь я способен только утешать тебя, но учиться тебе придется у сестер Великой Матери. Отец и дочь сидели рядышком на постели, плечом к плечу. Меллис тихонько плакала. Хальк, как в былые годы, гладил ее по голове, приговаривая, что все обойдется – и не верил ни единому своему слову. Последнее, что отчетливо видел Лиессин – ослепительное солнце в задымленном небе и яркий блик на широком лезвии кинжала. Но солнце вывернулось наизнанку, обуглившись, и мир исчез. Он потерял опору под ногами и рухнул в фиолетово-черную бездну. Бесконечный полет вниз и вниз закончился тем, что Майлдаф всей тяжестью грохнулся спиной вперед на угловатое и твердое. Тьма поредела, в ней закружились белесые пятна, похожие на перекошенные рожи с раззявленными в издевательском смехе ртами. Под каркающий хохот из темноты соткалась пучеглазая физиономия проповедника с оттопыренными ушами. Брызгая слюной и скалясь гнилыми зубами, брат Джеролано надрывно выкрикивал: – Вот он, обрекший себя на проклятие во веки веков! Презренный червь без чести и совести! Какое наказание избрать тому, кто добровольно сделал себя прибежищем блуда и выгребной ямой? Смерть? Нет, смерть ему придется заслужить! Пусть вечно терзают его демоны, которых он призвал себе на погибель! Войдите в него чрез те позорные врата, что он открыл, возьмите его, и да сбудется по слову моему! Тьма навалилась со всех сторон, удушающая и колючая, как мокрое шерстяное одеяло, спеленав не хуже погребального савана. Издалека долетали смутные отголоски многоголосых воплей и истошный визг. Пленник судорожно дергался, до смерти напуганный полнейшей невозможностью шевельнуть хотя бы пальцем. Что-то липкое и холодное обвилось вокруг его лодыжек, рывком, до хруста в копчике, раздвигая ноги и задирая их вверх. Он лежал, беспомощный, распластанный и униженный, замерев в отчаянном ожидании неминуемой кары. Высоко над ним плыл серебряный полумесяц, такой лживый в своей чистоте, единственное светлое пятно в окружающей темноте. В его сжавшуюся задницу с размаху загнали по меньшей мере корабельный таран, обросший ледяным крошевом. Льоу заблажил, срывая голос, позабыв о гордости и достоинстве. Ледяной таран сокрушительно двигался взад-вперед, сминая внутренности в склизкое месиво, вышибая дух и раздирая напополам. – Навсегда, навсегда! – злорадствовал брат Джеролано, и голоса призраков вторили ему дружным хором. – Вот все, что тебе осталось! Разве не этого ты хотел? Терпи, глядишь, еще и понравится! «Это будет длиться, пока я не сдохну, – отчётливо понял Льоу в кратком промежутке между ударами. – А потом начнется сызнова, потому что здесь нет смерти. И меня здесь тоже нет. Это дом кошмара, место моих страхов. Но я могу уйти отсюда. Я смогу. Я смогу». Таран двинулся на новый приступ, иззубренным ножом полосуя живую плоть. Несколько мучительных ударов сердца Лиессин ощущал его глубоко внутри себя, отчаянно собирая в комок волю для рывка прочь. Единственного, потому что второй попытки к бегству могло и не быть. Он мог навсегда затеряться в темноте и собственных воплях, в царстве боли и отчаяния, под холодным светом обманчивого месяца. Он вынырнул из тьмы, как задыхающийся пловец выныривает из глубины на поверхность, сознавая, что чудом избежал гибели. Над головой нависали тяжелые, в облупившейся краске, балки мансарды. Он лежал на жестком топчане, одетый в рубаху с чужого плеча и великоватые штаны, и укрытый собственным пледом в зелено-алую клетку. Лившийся в полукруглое окно свет был окрашен в медовые тона позднего вечера. – Меллис, – отчетливо выговорил темриец. – Ага, девицу помнишь, стал-быть, – добродушно пробасили над ухом. – А собственное имя как, из головы не вышибли? – Я Лиессин. Лиессин Майлдаф, – после некоторой заминки вспомнил бард. Охнул, ощутив, как у него зверски болит все, от самой маленькой косточки в запястье до всех наперечет ребер. Во рту стоял кислый медный привкус. Проведя языком по зубам, Майлдаф обнаружил, что передние снизу и сверху качаются. Хоть не выбили, на том спасибо. Раз только качаются, значит, врастут обратно. Вроде ничего не сломано, руки целы, пальцы целы… – Меллис? – В порядке твоя барышня, – рядом с топчаном возник полноватый мужчина средних лет, с морщинистым и обветренным лицом. Преждевременно поседевшая шевелюра, висячие усы, прищур охотника или стрелка, привыкшего целиться из лука. Траурная лента на рукаве камзола, как у всех при дворе, но на придворного не похож. – Милая девочка, добрая душа. Забегала тебя проведать, вся зареванная. Но барышне свезло, не то, что нам. Уехала она. – Куда? – с трудом выговорил Льоу. – Когда? – Минувшим вечером. В Бельверус вроде как. Вместе с папашей своим, бароном Юсдалем. Они и еще десятка два счастливчиков успели из замка выскочить, а прочим ходу уже не стало… Меня Чедонго кличут, – представился словоохотливый незнакомец. – Ловчий я здешний. Еще собак пользую, лошадей… людей иногда. Его светлость велели приглядывать за тобой, чтоб концы не отдал. Ты как, помирать не собираешься? – Н-нет, – прислушавшись к себе, решил Лиессин. – Но меня словно жерновами молотили… – Оно и неудивительно. По тебе, считай, конная полусотня проскакала. Как еще жив остался? – Чедонго ушел и вернулся с кувшином. – Это его милости лекарь намешал, приказал тебя поить. Потом сулились с кухни пожрать принести. Так что давай, пей. Попытка Лиессина сесть закончилась печально – его повело в сторону, вокруг головы словно захлестнули кожаный ремень и стянули, а желудок сделал попытку выскользнуть через рот. Льоу стошнило в вовремя подсунутый старым псарем тазик. Отдышавшись и отплевавшись, бард упрямо попытался снова. На сей раз дело пошло лучше, и вскоре он сумел приложиться к кувшину, в котором оказался горький, но бодрящий настой. – Что в городе? – настойчиво принялся выспрашивать Майлдаф, отдышавшись. – Как я сюда попал? Помню проповедника у храма и толпу, а потом – как отрезало. – Эк тебя, – Чедонго разгладил пальцем усы. – Значит, тебя притащила в Аскалрен городская стража. Было это минувшим днем, около четвертого колокола. Стражники запросили подмоги – мол, какой-то полоумный монах своими речами довел толпу до полного исступления. Подняли дворцовую гвардию, они утопали на выручку. Им удалось рассеять обывателей, но сам проповедник ускользнул. Его милость со свитой проехал по городу, убеждая горожан успокоиться и вернуться к своим делам. Вроде все улеглось… а на следующее утро монах, как его там… – Брат Джеролано, – подсказал Лиессин, невольно вздрогнув при воспоминании о кошмарах в призрачном доме страха. – Ага, он самый. Выяснилось, что святой отец не промах, – ловчий досадливо сплюнул. – Целая свора его сторонников тайком шаталась по провинции, выжидая знака. Они напали на Ферральбу, разорили тамошний дворец и притащились сюда, в Гайард. – Разгромили Ферральбу? – задохнулся Майлдаф. Ферральба, похожая на радостный сон. Ферральба с ее поющими фонтанами и искристым сиянием разноцветных мозаик. Кем нужно быть, чтобы осмелиться уничтожить рукотворное чудо? – Его милость шибко гневался, – подтвердил Чедонго. – Но покамест Леопард рычал и выпускал когти, монах с горожанами заявились под самые окна Аскалрена. Разогнали стражу, загородили ворота бревнами и принялись швыряться факелами да каменьями. Брат Джеролано лютует, чешет языком без устали. Сулит именем Митры обрушить на Гайард небесный огонь, мор и чуму, если его милость не явится на площадь и прилюдно не раскается в своих пороках. – А его милость что? – Льоу невольно подался вперед, позабыв о ноющих костях и синяках, наставленных на шишки. – А его светлость вышли на балкон и во всеуслышанье пообещали лично вздернуть проповедника на воротах Ферральбы, чтобы другим впредь неповадно было, – хмыкнул старый ловчий, явно одобряя ответ герцога. – С той поры так и торчим, вроде как в осаде. Они там, а мы здесь. Ты прихлебывай, не забывай, – Майлдаф послушно приложился к кувшину. – Его милость ведь с меня спросит за твою шкуру. Он сулился заглянуть, как сыщет время… Ты из новых свитских Леопарда, что ли? Прежде я тебя не встречал. – Я живые ножны для его меча… и песни, которые ему иногда приятно слушать, – медленно и отчетливо выговорил темриец. Очень хотелось зажмуриться, чтобы не видеть, как на добродушном лице Чедонго проступит отвращение, но барду требовалось произнести это вслух. Может, чтобы услышать приговор из собственных уст и осознать его. Ловчий сморгнул пару раз и понятливо кивнул: – А. Вот оно что. Никак ты и есть тот величайший порок, за который брат Джеролано вздумал клеймить его светлость? Вот чего никогда не разумел, так это жгучей тяги монахов лезть в чужие постели проверять, кто там с кем валяется. Взялся служить богам, так и служи себе. Молись, постись, а на людей вроде его милости хвост не задирай и не указывай, как им жить. Ты не бойся. Его милость своих людей на растерзание никому не выдаст, какими бы молниями с небес ему не грозились. Ты ему теперь свой. «Я ничей», – хотел сказать Льоу, только это было ложью. Он так хотел оставаться честным перед самим собой и своей совестью, и вот она, неприглядная правда – он принадлежит Леопарду. Возможно, поначалу герцог и не захочет жертвовать им… Но что, если вопрос встанет так: жизнь безвестного иноземца против спокойствия в столице провинции? Что предпочтет Леопард?» – Поспи, – озабоченно посоветовал Чедонго. – Если стрясется что, я тебя растолкаю. Тут покамест делать нечего, только сидеть и выжидать. Может, болтливый монах подавится собственным языком. Или горожане образумятся и своей волей разойдутся по домам. – А что, у его светлости нету под рукой верной гвардии? – Майлдафа и в самом деле начало клонить в сон. – Как не быть, – согласился почтенный ловчий. – Сотня обленившихся бездельников в шелках и бантиках под командованием мессира Серлона, что подпирают стены в Аскалрене и любезничают с дамами. Они сейчас, наложив в штаны от страха, гоняют разъяренных обывателей от дворцовой ограды. Вояки, способные толком держать в руках оружие, или в гарнизонах, или на границах. Есть еще баронские дружины, только тех баронов прежде дозваться нужно. Они ж по своим владениям сидят, виноград собирают, а не в столице глаза мозолят. В страшном сне такого не удумать: чтобы Гайард возмутился против его светлости! Может, вправду конец времен подступает? – Сомневаюсь, – Лиессин еще раз отхлебнул из кувшина и улегся, надеясь, что воображение не швырнет его обратно в чертоги страха. Выходит, вещь, которой он боится сильнее всего на свете – насилие? Но Просперо был добр к нему… Нет, не думать об этом. Закрыть глаза, приказать себе забыться. Никаких видений, никаких размышлений. Стать камнем и замерзшим деревом зимой. Дать телу возможность отдохнуть и поскорее прийти в себя. Он и так почти целый день провалялся в постели, а ему нужно суметь встать на ноги без посторонней помощи. …Под утро Майлдафа словно толкнули под бок. Чедонго развалился в кресле и безмятежно похрапывал. Цепляясь за топчан и стену, Льоу неуклюже поднялся и доковылял до окна. Аскалрен, резиденция пуантенских герцогов, был не укрепленным замком полуночных властителей, эдаким городом в городе, обнесенным внушительной крепостной стеной, но нарядным дворцом в два-три этажа со множеством флигелей и пристроек. От городских кварталов его отделяла символическая преграда в виде кованой ажурной решетки с золотыми розами и оскаленными мордами гербовых леопардов. Из окна своей мансарды Лиессин видел предрассветную розовую дымку над островерхими черепичными крышами Гайарда и цепочку огней, замкнувших дворец в неразрывный круг. Возле костров мелькали, перемещаясь туда-сюда, человеческие силуэты. Их было много, так много, что порой они заслоняли пляшущие багровые языки. «Весь город собрался здесь, – Майлдаф втянул пахнущий гарью и раскаленным камнем утренний воздух. – Нас ждет жаркий денёк. Во любых смыслах. Что они намереваются делать? Выжидать, требовать своего или вести переговоры? И что делать мне?» Он больше не находил ответов на вопросы. Ему было тоскливо и противно. Хотелось напиться. Хотелось лечь, накрыть голову подушкой и сделать так, чтобы все на свете позабыли о нем. Хотелось бежать со всех ног, чтобы снова очутиться среди благоухающих садов Ферральбы и повернуть время вспять. Как будто ничего не случилось. Как будто он такой же, как и раньше, и может без стыда смотреть в глаза людям – а той злосчастной ночи никогда не было. Леопард не коснулся его, навсегда пометив несмываемым клеймом, он по-прежнему чист, он мужчина и бард, а не подстилка его светлости. «Я же не знал, что получится именно так…» В городе вспыхнуло, занявшись дымным и чадящим пламенем. Треск и рев усиливающегося пожарища долетел даже сюда, в Аскалрен. Проснувшийся Чедонго вперевалку подошел к окну, с первого взгляда опознав горящее здание и крайне озадачившись: – Милостивое сердце горит. Храм Милостивого сердца, в смысле. Это ж по всей округе наипервейший митрианский храм был, сюда паломники со всего Заката шли… Там одной позолоты на стенах больше, чем во всем герцогском дворце! Неужто подожгли, мерзавцы? – Кому бы это было нужно? – не понял Льоу. – Да тому же полоумному брату Джеролано, – зло буркнул ловчий. – Подослал своих прихвостней. Теперь начнет орать, мол, и храм его светлость тоже спалил по злобе своей непомерной. Пристрелить бы поганца, и дело с концом. Храм горел все утро, выбрасывая в небо тучи искр и омрачив рассветную голубизну огромным дымным столбом, похожим на обугленное дерево с растопыренными ветвями. Во дворце воцарилась паника – кто-то громогласно отдавал команды, визжали женщины, что-то с грохотом падало, разбиваясь. Ловчий заявил, что пойдет разведать, как обстоят дела. Подопечный останется здесь, и чтоб из комнат ни ногой. Лиессин пообещал сидеть смирно – и, дождавшись пока Чедонго закроет за собой дверь и отойдет подальше, выбрался в коридор. Рядом с дверью в мансарду начиналась узкая и темная винтовая лестница. Цепляясь за перила, Лиессин вскарабкался на маленький крытый балкон. Под ним был один из многочисленных дворов Аскалрена. Бесцельно метались люди, стражники вперемешку с придворными. Как стая спугнутых птиц, внезапно они бросились наутек, скрывшись во внутренних помещениях. Свесившись с края балкончика, молодой человек разглядел парадные дворцовые ворота и осаждавшую их толпу. Перед воротами в несколько шеренг выстроилась герцогская гвардия. Майлдаф слышал резкий жестяной стук – горожане лупили по решетке камнями и всем, что под руку подвернется. Ворота заколыхались, не устояв под напором, и начали подаваться. Через ряды торопливо расступающихся гвардейцев промчался всадник, осадил храпящего коня перед самыми створками. Льоу показалось, он узнал Леопарда, но разобрать, что именно выкрикивает герцог, обращаясь к ломящимся вперед подданным, было почти невозможно. «Опомнитесь, где ваше благоразумие?» – послышалось Майлдафу. И еще: – «За кем вы идете, за самозваным пророком и шарлатаном?» Толпа напирала. Испуганный криками и летящими в него камнями конь герцога не слушался узды, делая свечки. Просперо махнул рукой, с кровли дворца спорхнули, с визгом разрезая воздух, толстые арбалетные болты. Первая волна наступающих, уже ворвавшихся в ворота, полегла неопрятной пестрой кучей тел. От вырвавшегося единым духом вопля заложило уши и перехватило дыхание. Майлдаф на миг представил себя намертво зажатым среди кричащих, пьяных своим страхом и решимостью людей. Увидел промельк летящей стрелы, от которой невозможно увернуться – и содрогнулся, впившись пальцами в каменную закраину балкончика. Толпа отхлынула, на миг показалось – горожане готовы сдаться и отступить. Среди них промелькнула лилово-белая ряса и лысая макушка брата Джеролано. Монаху удалось воодушевить своих растерявшихся сторонников. Темная многоголовая и многорукая река хлынула вперед, пройдя по валу из тел мертвых единомышленников, выдержала еще один арбалетный залп и грязной пеной растеклась по двору, сцепившись с гвардейцами. Крики одерживающих верх и вопли раненых смешались в чудовищную песнь. Стрелки на крыше больше не стреляли, опасаясь задеть своих. Мятежная толпа пронеслась по двору, оставив после себя нелепо распластанных на золотистых плитах мертвецов, утыканных болтами, пытающихся отползти раненых, и ворвалась в Аскалрен. Отчаянно зазвенели разбиваемые стекла, захрустели выворачиваемые «с мясом» петли на дверях. – Эй, парень, как там тебя… Майлдаф! Куда ты, к демонам псячьим, подевался? – до Льоу не сразу дошло, что его зовут. Забывшись, он привычно резво рванулся вниз по ступенькам, оступился и едва не сверзился вниз головой на обозленного и донельзя рассерженного Чедонго, прооравшего: – Я тебе что велел? Сидеть под замком! Куда навострился? – Хотел посмотреть, – виновато пробормотал Лиессин. – Да было б там на что смотреть! – огрызнулся ловчий. – Спятившая голытьба носится по первому этажу и крушит все подряд. Уходить пора. Его милость насчет тебя распоряжались – вывести в целости и сохранности. Топай за мной да не отставай. Хромать и жаловаться потом будешь. Чедонго затрусил по переходам и коридорам дворца, ловко избегая столкновений с бесцельно мечущимися в поисках укрытия придворными и стражей. Из парадных покоев они вывернули на половину прислуги, начав спуск по грязноватой лестнице под сводчатыми перекрытиями. На очередной площадке Лиессин остановился, как вкопанный: – Анриз. – Чего встал? – раздраженно окликнул его ловчий, успевший спуститься пролетом ниже. – Анриз, моя арфа. Она осталась в герцогских покоях, – сбивчиво попытался объяснить Майлдаф. – Я не могу бросить ее там! – Очень даже можешь. Тебе что дороже – голова или деревяшка со струнами? – не стал слушать Чедонго. – Выберешься, купишь новую. Не пойдешь добром – волоком потащу, имей в виду! – Иду, – Льоу заковылял по ступенькам, убеждая себя, что анризу ничего не угрожает. Его не найдут. Он в коробе, а короб под замком в сундуке с герцогскими гербами. Когда-нибудь он вернется в Гайард и заберет его. Ведь анриз – не просто вырезанная из дерева и раскрашенная рама с натянутыми металлическими струнами. Это часть души барда. Вещь, что впитала кровь его дрожащих пальцев, изрезанных и исцарапанных в начале обучения, что помнила старания, мучения и первый успех. Вернуться – столкнуться с разъяренной толпой, хозяйничающей в герцогских владениях. Уйти – вышвырнуть на произвол судьбы кусочек собственного сердца. – Идем! – рявкнул Чедонго. Ступеньки закончились, освещенный коридор, из которого несло фруктовыми ароматами, уводил направо. Ловчий повернул налево, через пару шагов уперевшись в крепкую деревянную дверь. Рядом в ящике, как полешки, лежали просмоленные факелы и коробочка с трутом и огнивом. Повинуясь указующему кивку, Лиессин запалил пару факелов, а еще два прихватил с собой. Ловчий тем временем вытащил из поясной сумки витой ключ, отпер дверь и впустил молодого человека в длинный, низкий коридор с низким потолком и стенами, обшитыми тесом. Пригибаясь, чтобы не врезаться макушкой в потолок, они быстрым шагом двинулись вперед, навстречу неизвестности. Шли довольно долго, факел в руках Майлдафа прогорел, и ему пришлось запалить от обгорелой части новый. – Ступеньки, – бросил через плечо топавший впереди Чедонго. Полуосыпавшиеся высокие и узкие ступеньки были вырезаны прямо в дерне и укреплены гранитными плитами. Вскарабкавшись по ним, беглецы один за другим протиснулись боком в узкую щель между замшелыми каменными колоннами, угодив в большое полуподвальное помещение. Сквозь растрескавшийся дощатый пол отвесно падали солнечные лучи, казавшиеся зеленоватыми. Ловчий потушил факел, жестом велев спутнику хранить молчание. Не уловив снаружи никаких подозрительных звуков, Чедонго прошел в дальний угол подвала, уцепился за выбоины в кирпичах, подтянулся и выбрался наружу. Льоу последовал за ним, очутившись в садовом павильоне, изображавшем храм Ашореми Лунной. В глубокой нише на постаменте возвышалась мраморная богиня собственной персоной: в руках натянутый лук со стрелой, у ног две гончие и змея, в волосах запутался опрокинутый полумесяц. Павильон таился в глубине парка, тенистого, старого и запущенного настолько, что он больше напоминал обычный лесок. Чедонго обошел павильон и, кряхтя, присел на ступеньку. – Будем ждать, – объявил он. – Чего? – заикнулся Льоу. – Гостей. Или врагов. Или вчерашнего рассвета, – ловчий поцокал языком и решил просветить навязанного ему подопечного. Сидеть бок о бок и молчать в ожидании невесть чего было тоскливо обоим. – Это Бюскань. Парк Бюскань или лес Бюскань, как кому больше нравится. Бюскань лежит к полуденному восходу от города. Где-то неподалеку должны быть руины старого княжьего замка. Сюда приезжают на прогулки или на охоту. Или когда молодым дворянам охота подраться втихомолку. Нынешним утром его светлость велели: если толпа начнет рваться во дворец, не геройствовать понапрасну, а уходить и собираться здесь, у павильона Ашореми в Бюскани. Вот мы и сидим. Авось, еще кому повезло. Это ж надо! – в сердцах воскликнул он, ударив кулаком по колену. – Докатились! Это ж когда такое бывало! Ну хорошо, когда при покойном дядюшке его светлости рокош против короля подняли, тогда аквилонцы приходили и пожгли половину Гайарда. Но надо ж разницу понимать, то ж рокош, дело святое и правое, как не подпалить квартал-другой. Ну, еще при Ястребином бунте вся провинция горела высоким пламенем – так то, опять же, бунт. Но какой-то болтливый монах, поимей его Сет! Монах выжил его светлость из собственного дома! – Даже леопарду порой приходится убегать от охотников, – высказался темриец. – Но леопард делает круг и возвращается, нападая из темноты… Что за Ястребиный бунт такой, никогда прежде не слышал? – Потому что о нем никто не любит вспоминать, – Чедонго оценивающе посмотрел на барда, решая, стоит ли доверять чужеземцу. Парень вроде толковый, его светлость рядом с собой дураков не держит, будь они хоть какими раскрасавцами… – Ну да ладно, все равно заняться нечем, хоть языки почесать о былые времена. Вот смотри, его светлость, отец его и дядюшка покойный Троцеро – они Форальеры. Семейство древнее, и Пуантен давно лежит у них под рукой. Но мало кто помнит, что Форальеры не спокон веку были здешними правителями. Они отвоевали эту провинцию у княжьего рода именем Глейрио, чьим гербом был ястреб в языках пламени. По доброте своей вместо того, чтобы пустить побежденную семейку под нож, сохранили им жизнь. При условии, что те уберутся прочь и позабудут дорогу назад. Уцелевшие Ястребки, их родичи и вассалы подались за счастьем то ли в Зингару, то ли вообще в Хорайю. Уехали и уехали, Змееногий им в попутчики. Но так им, видно, свербела память о княжьем венце, что лет сто тому они вернулись. Невесть отчего решив, что их ждут с распростертыми объятиями. Тогдашний герцог поначалу аж растерялся от такой наглости. Бывшие князья наскоком вышибли его из Гайарда и уселись на престол. Продержались Ястребки, как рассказывал мой прадед, ровнехонько четыре луны, день в день. Герцог собрал армию, кликнул в подмогу боссонских наемников с их луками и в битве при Белой Скале разнес самозваных правителей в пух и прах. Княжьи сторонники быстренько кинулись виниться. Кого помиловали, кого головы лишили, а всех мужчин из рода Глейрио, кто ростом был выше тележного колеса, вздёрнули рядком. Оставили жизнь только женщинам и малым ребятам. Старух и дам в возрасте развезли по монастырям. Молоденьких девиц поспихивали замуж, детей усыновили и удочерили, дав им новые имена. С тех пор Ястребки перевелись. Никого из них не осталось. Только развалившийся замок в Бюскани… Ага, вот топочет кто-то, – ловчий торопливо поднялся на ноги. – Давай-ка в кусты. Мало ли кого несет нелегкая. Объявиться всегда успеем. Дюжина человек прискакавшего отряда выглядели изрядно потрепанными и обескураженными. Чедонго углядел среди прибывших знакомые лица и решительно полез из убежища среди разросшихся бузинных кустов. Льоу ничего не оставалось, как выбраться за ним. Спасшиеся из Аскалрена ничего не могли рассказать толком. По большей части они были просто дворянской молодежью, крутившейся при дворе, и герцогскими свитскими. В общей панике они сообразили сбиться в кучку, вывели лошадей из конюшни и со шпагами наголо рванулись на толпу. Простолюдины расступились, дав им возможность выскочить на площадь перед дворцом и затеряться в переулках. Кто-то вспомнил о наказе герцога съезжаться в парк Бюскань, вот они и помчались сюда. С ними еще были женщины, но дамы предпочли укрыться в городе, в домах родственников. Храм Милостивого сердца полыхает, по улицам течет расплавленное золото алтаря. Некоторые из пристроек Аскалрена тоже подожгли. Брат Джеролано настрого запретил грабить. Все красивое и ценное из дворца тащат на передний двор и без разбора скидывают в огромную кучу. Должно быть, собираются запалить очищающий костер. Его светлость? Леопарда в последний раз видели рядом с мессиром Серлоном, капитаном дворцовой гвардии. Чедонго выразил надежду, что уж эти двое опытных рубак сумеют проложить себе дорогу. Надо только набраться терпения и подождать, да не забывать поглядывать по сторонам. Герцог объявился к полудню. В сопровождении приёмного сына, трех десятков гвардейцев и полусотни дворцовых обитателей, мужчин и женщин. Около павильона Ашореми стало шумно и многолюдно. Благородное общество галдело и ссорилось не хуже рыночных торговок, выясняя, кто виноват в случившемся и что же теперь делать. В суматохе Майлдаф подобрался ближе к герцогу. Золотой Леопард, вопреки поражению, выглядел очень спокойным, словно закованным в незримую броню, отлитую из чистейшего льда. Оглядев и пересчитав потрепанное окружение, герцог сухо приказал всем, имеющим поместья вблизи Гайарда, немедля ехать туда, но сперва сопроводить женщин в безопасные места. Сам же он вместе с молодым Кламеном, гвардейцами и теми, кто в силах держать оружие и не позабыл о вассальной клятве, отправляется в замок Орволан. Там стоит сильный и опытный гарнизон, с которым взбунтовавшийся Гайард будет в считанные дни приведен в покорность. Все, господа, по коням. Тут Просперо угораздило заметить державшегося в отдалении мессира Майлдафа. – У тебя есть лошадь? – коротко бросил Леопард, смотря сквозь барда, словно тот был прозрачным. – Нет? Серлон, пересадите кого-нибудь из своих, – в руку Лиессину сунули поводья чалой кобылы. – Садись, выезжаем. Он повернулся к Льоу спиной, позабыв о его существовании. Темриец потихоньку отошел, разыскивая старого ловчего. – Мне велено ехать вместе с ними, – Лиессин в кои веки замялся, не в силах подобрать нужных слов. – Мне… ты спас мне жизнь, а мне нечем даже отблагодарить тебя. У меня ничего нет, только моя признательность. Я никогда этого не забуду. – Забудешь, – припечатал Чедонго. – Да и неважно. Ты береги себя… и позаботься о нем, – он кивнул седой башкой в сторону герцога. – Он нам нужен. Нам, Пуантену и Гайарду, даже если сейчас они об этом позабыли. Они вспомнят. Одумаются и вспомнят. А ты пока береги его, ладно? – Обещаю, – молодой человек сглотнул образовавшийся в горле горький комок. – А… а ты куда, разве не со всеми? – Я назад в город, – невозмутимо заявил ловчий. – У меня там дом и семья. Пороков за мной вроде не водится, кроме тяги метнуть порой кости на бочку, – он ехидно ухмыльнулся. – О том, что я служил во дворце, мало кому известно. Я просто старик, один из многих. Вряд ли задиристые приятели брата Джеролано потянут меня к ответу. Я затаюсь и подожду возвращения герцога. Все, скачи, не то отстанешь, – он шлепнул кобылу Лиессина по крупу, и та, фыркнув, пошла крупной рысью, догоняя удаляющийся отряд. Майлдаф, судорожно охнув, стиснул зубы – любое движение лошади отдавалось в теле сокрушительной волной ломающей боли. И выступившие на глазах невольные слезы тоже были вызваны этой проклятой болью. Ехали долго, то рысью, то поднимая коней в галоп. Уплывал назад пыльный безлюдный тракт, проложенный среди плавно очерченных холмов, где виноградные и хмелевые лозы ласково обвивались вокруг подпорок. Мелькали деревушки и хутора, похожие друг на друга, как две капли воды: домики с белеными стенами и соломенными либо черепичными крышами, замкнутый в каменное кольцо общественный источник, украшенный цветами дощатый навес над статуей местного святого на окраине. Мельницы над ручьями, винодельни, лиловые и оранжевые благоухающие озера цветущей лаванды. Незадолго до наступления сумерек отряд ворвался в очередную тихую деревушку, и его милость скомандовал остановку на ночлег – в единственном большом постоялом дворе, пустовавшем по случаю того, что сезон закупок молодого вина и конных ярмарок еще не начался. Трактирщик с испугом воззрился на незваных гостей, герцога не признал и безропотно брякнул на стойку связку ключей от комнат первого этажа. Льоу не пошел в трактир. Когда его лошадь остановилась, он мешком выполз из седла и какое-то время просто расслабленно лежал, уткнувшись носом в землю и вдыхая терпкие ароматы степных трав – чабрец, золотой дрок и тимьян. Он был уверен, что больше никогда не встанет. Все кости и мышцы в его теле как будто выварили в гашеной извести, отчего они полностью утратили твердость, став мягкими и гнущимися во все стороны. Майлдаф и не желал вставать – зачем? Он лишний здесь. Допущен в отряд лишь по прихоти его милости. Молодой человек задремал прямо под копытами лошади, но двое проходивших мимо гвардейцев растолкали его, велев перебраться в дом. Лиессин послушно встал, побрел, куда велено, приткнувшись на лавке в первой же свободной комнате. Мимо него ходили, тяжело топая подкованными сапогами, рядом кто-то могуче храпел, над его головой переругивались. Сон не шел. Майлдаф провалился в расщелину между бодрствованием и дремотой, продолжая вести бесконечный спор с самим собой. Доводы и возражения сплелись в безумный, запутанный клубок, Лиессин вскоре утратил смысл спора, помня только одно – так не должно быть, это неправильно. Темрийца настойчиво потрясли за плечо. Бард был уверен, что миновала уже половина ночи, а оказалось – всего два или три колокола. Над черными холмами тревожно полыхал оранжево-золотой закат в полнеба, похожий на сполохи чудовищного пожара над Гайардом. Его милость вспомнил о нем и пожелал увидеть. У крыльца стояла почерневшая от старости бочка для сбора дождевой воды, Лиессин ополоснул лицо, прежде чем являться на глаза герцогу. Вяло подумав о том, что физиономия у него после пережитого не больно-то хороша: вся покарябанная о чужие кулаки и булыжники на площади. Золотой Леопард занял лучшую из комнат постоялого двора. Когда Майлдаф приоткрыл дверь, герцог в одиночестве стоял у окна, затянутого мутным бычьим пузырем. На косоногом столе в глиняной миске горели две толстые витые свечи, освещая беленые стены и пестрый гобелен на одной из них. Просперо обернулся на скрип створки. Он выглядел уставшим и осунувшимся, но отнюдь не подавленным вынужденным бегством из столицы. Скорее, как человек, на которого обрушилась куча непредвиденных хлопот, что не поколебало его уверенности в том, что рано или поздно он преодолеет все трудности. – Иди сюда, – позвал Леопард. Протянув руку, коснулся лица молодого человека, вынудив повернуться влево-вправо, и цокнул языком: – М-да. Сочувствую. Вот что значит, оказаться в плохое время в скверном месте. Но ты жив, и это главное, – он досадливо скривился: – Льоу, тебе нужно уехать. В пяти лигах отсюда расположено одно из поместий, принадлежавших Адалаис. Я дам тебе конвой и письмо к управляющему. Что бы не случилось в Гайарде, тебя это больше не коснется. – И чем я буду заниматься – тосковать, сидя у окошка? – едко осведомился Лиессин. – Ожидая того счастливого дня, когда вы вернетесь с победой? – Не язви, – Просперо обнял его со спины за плечи, ткнулся лицом в волосы. – Меня и так обвиняют во всех существующих пороках. Кроме одного, которому я действительно подвержен – неосмотрительности. Надо было распорядиться швырнуть брата Джеролано в Хорот, как только он переступит границу Пуантена. И держать под водой, пока он не перестанет пускать пузыри. Что ж, в одном он был прав – расшалившихся детей порой нужно наказывать. Обыватели Гайарда слишком быстро позабыли все хорошее, что я сделал для них, склонив свой слух к истерическим выкрикам безродного монаха. Так выполнишь мою просьбу? – объятие стало крепче и настойчивее. – Я едва не потерял тебя в этой сумятице. Не хочу, чтобы это повторилось. Кроме того, ты тоже передо мной в долгу. – Э? – недоуменно переспросил Майлдаф. – Если б тебя не понесло в город и не угораздило так вовремя попасться на глаза ревнителю благочиния, может, ничего бы не случилось, – разъяснил Леопард. – Хотя как знать. Люди, подобные брату Джеролано, из любой ерунды состряпают повод к смертоубийству… Довольно, сегодня я больше не желаю говорить об этом вздорном старикашке, – опустив руку, он по-хозяйски огладил молодого человека промеж ног, недвусмысленно предупреждая, чем намерен заняться этой ночью. – Нет, – вырвалось у темрийца. – Не надо. – Мы нескоро увидимся вновь, – тяжелая герцогская длань осталась на прежнем месте. – Понимаю, тебе здорово досталось. Я буду осторожен, обещаю. Я хочу сохранить память о тебе, Льоу. О днях, которые не повторятся. Когда вся эта суматоха уляжется, надеюсь, ты вернешься в Гайард. – И в качестве кого, хотелось бы знать? – горько поинтересовался Лиессин. – Тебе нужно место в моем сердце или законное место при дворе? – Леопард с явной неохотой переместил руки выше, обняв молодого человека за талию. – Дворянства я тебе при всем желании даровать не могу, но охотно объявлю тебя певцом при моей особе. Этого достаточно? – Я вовсе не о том! – Майлдаф рывком высвободился, развернулся к Просперо лицом. – Мне не нужны дарованные титулы и золотые ошейники, я… – он осекся. – Ты? – потребовал продолжения искренне недоумевающий Леопард. – Льоу, я не понимаю тебя. В жизни не поверю, чтобы тебя запугали проповеди безумного монаха. В чем же тогда дело? Мое отношение к тебе осталось прежним, просто мне необходимо оставить тебя на какое-то время. Ты же видишь, что творится вокруг. Как только я наведу порядок, ты… – Я снова целиком и полностью буду в твоем распоряжении, да? – что-то раздирало Лиессина изнутри, что-то недоговоренное, невысказанное и злое, царапающееся острыми когтями и беспощадно рвущее клыками, как голодный лисенок за пазухой. – Мой голос, моя задница и все остальное – вот что нужно вашей милости? Но я не могу больше! Не могу лгать, не могу притворяться… Я ненавижу себя за это, себя и тебя тоже – потому что хочу, чтобы оно продолжалось! Забывшись, он повысил голос, тут же опасливо зажав себе рот ладонью. Если б взглядом можно было испепелять, сегодняшним вечером Золотой Леопард сгорел бы на дымном костре из двух яростно полыхающих зеленых угольков. Он не порывался перебить и не приказал мессиру Майлдафу замолчать, перестав нести бессвязную чепуху. Герцог слушал, пребывая в тягостном недоумении: какая причина вдруг заставила барда так разительно перемениться? Не порчу же на него наслали, в самом-то деле? Или просто всплеск обычной юношеской горячности, когда человека бросает из одной крайности в другую. Когда начинает казаться, что жизнь кончена и впереди только бездонная пропасть. Родня проклянет, друзья отвернутся, остается только вывязать петлю и повеситься в брошенном сарае, лишь бы не жить с клеймом мужеложца. Как это нелепо и глупо. С возрастом понимаешь, сколь малое значение имеет мнение общества, но для Льоу Майлдафа все впервые и все серьёзно, так убийственно важно. Если бы он перестал предаваться самоуничижению и позволил себя обнять… – Я больше не могу вернуться домой, понимает ли это ваша милость? – разъяренной змеей шипел Майлдаф. – Если до моей семьи дойдет хоть отголосок слухов, они не пустят меня на порог, они будут плевать в мои следы, они… – Мир не заканчивается твоей Темрой, – успокаивающе заметил Просперо. – Никто не обязывает тебя возвращаться туда, где тебе не рады. Позволь кое-что объяснить. Ты собственной рукой подкармливаешь свои страхи. Перестань думать о них, и они оставят тебя в покое. Они уйдут, и ты поймешь, каких нелепостей страшился. Успокойся, Льоу. Побудь наедине с собой, обдумай все и знай, что я тебя не оставлю. Ты… – он запнулся, подбирая нужное слово, – ты очень дорог мне. Молодой человек попятился к дверям, хотя герцог не сделал попытки приблизиться к нему. Верхняя губа Льоу некрасиво задралась, открыв зубы, и задергалась, как у рычащей собаки, готовой вот-вот напасть. Он и сам походил сейчас на озлобленное дикое животное, загнанное в самый угол клетки и изготовившееся к драке не на жизнь, а на смерть. С кем? Возможно, с самим собой. Просперо ждал слов, которые расставят все по своим местам, и они вырвались, сдавленным рваным шепотом пополам с брызжущей слюной и болью: – Дорог? Дорог вашей милости? Да что ты вообще знаешь о тех, кто дороги нам и на что мы готовы ради них? Думаешь, глупый мальчишка влюбился с первого взгляда? Я проклинаю каждый миг, проведенный рядом с тобой! Из-за тебя у меня больше не осталось ни чести, ни достоинства, ничего! Я лег под тебя, потому что Лоркан… «Лоркан?» – подобно охотящемуся соколу, Просперо на лету выхватил из грязного и мутного потока слов имя. Единственное, что по-настоящему важно, что имеет значение, из-за чего Лиессин медленно, но верно сходит с ума. – Кто такой Лоркан? – требовательно спросил герцог. Льоу обеими руками с силой дернул себя за мотающиеся пряди, с корнем выдирая волосы, но отозвавшись тоскливым шепотом: – Лоан, Лоркан Майлдаф. Дитя моего отца и моей матери. Ему четырнадцать. Этой мой брат. Мой младший брат, и я убью любого, кто причинит ему зло… но я не знаю, где он, и где мои враги… – Что случилось с Лорканом? – настойчиво повторил Золотой Леопард. Кусочек к кусочку, оттенок к оттенку, так мастера собирают мозаику. Год или десять лет, не имеет значения. Надо лишь понять, где синий переходит в черный, и где правда оборачивается ложью во спасение. – Он пропал, – вместо былого огня в глазах Льоу стыл ломкий лед. Его больше не требовалось понукать, он говорил сам, безжалостно взрезая загнивший нарыв и выпуская наружу дурную кровь. – Лоркан всегда хотел знать больше, чем другие. Отец решил отдать его в обучение. Мы собрали денег, и Лоркана приняли в Великое Училище. Последние три года он жил в Тарантии, в доме для учеников. Весной воспитанников отпускают отдыхать до самого Лугнассада, и я приехал, чтобы отвезти брата домой. Но мы задержались в Тарантии почти на седмицу. Мабиданы, наша родня, играли свадьбу. Ойсин, что служит в Дикой Сотне, попросил меня спеть, я не мог ему отказать. В один из вечеров я… я нашел подругу и остался у нее на ночь, а когда вернулся на следующий день, Лоркана не было. Мабиданы сказали: прибегал мальчишка с известием якобы от меня, брат ушел вместе с ним. Ушел неизвестно куда. – Лиессин сглотнул всухую, дернулся, сжав кулаки. – Я не знал, что думать. Может, это происки врагов отца? Наш клан изрядно кому досадил, и за отцом числится немало должников по крови… Но в Темре открыто бросают вызов на бой, а не крадут детей. Через день ко мне пришел человек. Сказал, если хочу увидеть брата, я должен молчать и идти с ним. Мы долго бродили по Тарантии. Мне завязали глаза, свели куда-то вниз в подвал. Сыро, холодно, замшелые камни. Показали Лоркана, он сидел в камере за решеткой. Они надели ему ошейник. Ошейник с цепью, как собаке! Я спросил, какой выкуп они возьмут за жизнь моего брата, железом, золотом или кровью? Кровью, сказали они. Ступай в Пуантен, велели мне, в Ферральбу, к герцогскому двору. Пой так, чтобы сердца льдинками таяли на твоей ладони, и помни – всякий миг мы присматриваем за тобой. Хочешь, чтобы Лоркан остался в живых? Будь рядом с герцогом, дыши его дыханием, лови всякое слово. Покорись, если ему возжелается лечь с тобой. Герцогиня Адалаис вскоре умрет, ее похоронят в Гайарде – и ты будь там. Чем больше людей заметят тебя подле герцога, чем больше грязных сплетен зашуршит, тем лучше. Время от времени мы будем присылать тебе весточки, где наш посланец ожидает встречи с тобой. Ты расскажешь ему все, что удастся разузнать. В тот день… в день мятежа брата Джеролано, мне тоже подкинули письмецо. Велели идти в город и держаться неподалеку от храма Милостивого сердца, там меня окликнут. Но на встречу никто не пришел, а вместо этого… – Ты запомнил хоть кого-то из тех, кто угрожал тебе и твоему брату? – многое прояснилось, но многое до сих пор оставалось скрытым туманом неведомого. – Льоу, ты видел их лица, слышал голоса, сможешь их узнать? – Нет, – Майлдаф в отчаянии повел головой влево-вправо. – В Аквилонии со мной говорили люди в масках и капюшонах. Здесь со мной встречался обычный человек, мужчина средних лет, по виду торговец, вот и все. Но у них Лоркан. Они сказали, если не выполню их приказаний, они… они продадут его в Туран, оскопят и продадут в наложники какому-нибудь грязному уроду. Я никогда не сумею его отыскать, никогда не увижу снова, а я ведь был первым, кто держал его на руках и встретил его первый взгляд! – Льоу, – Просперо явственно ощутил на своей коже ледяное дыхание бездны отчаяния, за край которой из последних сил цеплялся Майлдаф. В годы смуты аквилонцы частенько брали в заложники детей и женщин мятежных баронов – а потом под надуманными предлогами избавлялись от них. Так сгинула семья Троцеро, так погибли братья и единственная сестра самого Золотого Леопарда. Но Лиессин Майлдаф никогда не знал грязной игры и переменчивых правил, по которым ее ведут. Он изо всех сил старался исполнить то, что от него требовали – пока не сломался под обрушившейся на него тяжестью. – Льоу, успокойся и выслушай меня… – Будь ты проклят и пропади ты пропадом! – Лиессин ужом проскользнул мимо Золотого Леопарда, толкнул дверь и вылетел в коридор. Кажется, он наткнулся там на кого-то, потому что до герцога долетела перебранка и удаляющийся топот. В распахнутую дверь заглянул гвардеец, озабоченно вопросив: – Ваша светлость? Там… э-э… ваш певец только что увел у караульного коня и понесся в виноградники. Догнать? – Не нужно, – пресек готовую начаться погоню герцог. – Позовите мессира Эйкара. Да, прямо сейчас. Кламен Эйкар, еще толком не свыкшийся со своим новым статусом наследника герцогства, предстал. Похоже, его выдернули из постели, куда он только-только сумел завалиться. С растрепанными волосами и помятой физиономией, он совсем не походил на лощеного красавчика из герцогской свиты. – Ваша милость? – именовать Просперо «отцом» он тоже покамест не решался. – Среди твоих спутников наберется десяток, заслуживающих твоего безоговорочного доверия? – с порога встретил его вопросом в лоб Леопард. Кламен озадаченно поморгал глазами: – Д-да, ваша милость… – Отправь пажа разбудить их. Тихо, без лишнего шума. Пусть потихоньку выходят во двор и седлают лошадей, – отрывисто распорядился герцог, не отрывая пристального взгляда от пестрого коврика на стене и словно пытаясь проследить все хитросплетения шерстяных нитей. Кламен на цыпочках отошел к дверям, отдавая слуге поручение. – Скачите прочь. На полуночный закат, к рубежам Пиктских Пущей. У меня сейчас нет под рукой карты, так что дорогу на Чандар тебе придется искать самому. Я отправляю тебя к принцу. К Коннахару Канаху. – Я не оспариваю вашего решения… но можно хотя бы узнать, чем вызвана такая поспешность? – растерялся Кламен. – Может статься, тем, что я, как дряхлый пес, брехаю на отражение луны в воде, – невесело откликнулся Леопард. – Скажем так, произошло нечто, заставившее меня почуять опасность. Идем. Они прошли сквозь трактир, наполненный дыханием и похрапыванием уставших людей, выйдя на просторный двор. В конюшне уже мелькали притушенные фонари, стучали по мягкой земле копыта выводимых наружу лошадей. Над спящими виноградниками плыла опалового цвета луна. Где-то нещадно гнал вперед недоумевающего коня Лиессин Майлдаф, виноградные листьях хлестали по взмыленным бокам животного и цеплялись за седло. – Если я ошибаюсь, просто отправлю вдогонку вам гонца, и вы вернетесь, – Просперо видел, с каким вниманием смотрит на него окончательно проснувшийся Кламен, но не представлял, как объяснить молодому человеку свое внезапное решение. – Опять же, на всякий случай… Истинное послание от меня должно быть запечатано моей личной печатью и среди прочих фраз в нем должна быть фраза о старом псе, воющем на луну. Запомнил? – Конечно, – торопливо закивал молодой Эйкар. – Пес и луна. Как на Лунной карте Тарока. «Выпавшая в раскладе Луна предвещает обман и измену близких людей, – вспомнилась Просперо страница прочитанного когда-то трактата. – А также разлуки и утраты». – Я буду ждать вашего гонца и послания… но что, если их так и не будет? – рискнул задать осторожный вопрос Кламен. – Тогда… – Просперо задумался. – Я предчувствую беду, но не ведаю, в каком именно обличье она придет, и не могу предостеречь тебя. Если станет известно, что мои дела стали плохи… действуй по собственному разумению. Помни, что Пуантен превыше всего. Превыше мелочных дрязг и неурядиц, превыше наших собственных жизней и устремлений. Все, что ты совершишь, должно быть сделано ради Пуантена. А теперь скачи, – Кламену подвели лошадь, и Леопард на мгновение стиснул плечо молодого человека. – Скачи, мой мальчик. Они умчались, похожие на призраков в лунной тиши или на Дикую Охоту, что в вихре опавших листьев и снега несется по осеннему небу. Просперо какое-то время смотрел им вслед, убеждая себя, что поступил правильно, прислушавшись к тихому предостережению из глубин души. Медленно переступая, он дошел до крыльца и тяжело, неловко присел на деревянную ступеньку, отполированную прикосновением тысячи прошедших здесь ног. Прожитые годы рухнули ему на плечи лавиной гранитных камней, пригибая к земле. Впервые в жизни деятельный, верящий в свою удачливую звезду Просперо Пуантенский ощутил себя глубоким стариком, отчаявшимся и бесприютным на склоне лет. Испытав гнетущее искушение опустить руки и бросить все на произвол судьбы. Пусть король творит что ему вздумается. Пусть полоумный Джеролано заправляет в захваченном Гайарде, ему все равно. Он вернется в разоренную Ферральбу, сядет на теплую мраморную скамью и будет вспоминать прошлое… «И тогда человек, который был твоим лучшим другом, а сейчас медленно, но верно превращается в чудовище, сочтет Пуантен охваченным мятежом и мановением руки отправит сюда армию. Которая в целях вразумления сожжет и вытопчет виноградники, сады и замки, перевешает твоих доверчивых подданных и навсегда превратит великое герцогство Пуантенское в аквилонскую провинцию Пуантен. Тоска и обида не перевесят на чаше весов долга правителя. Лучше самому побыстрее навести порядок в собственном загаженном доме, чем ждать, покамест этим займутся аквилонцы. Они это сделают, поверь мне. Вместо того, чтобы вымести мусор, вытравить крыс и помыть пол, они спалят дом. Тогда тебе уж точно будет некуда возвращаться». Аквилония. Тарантия. Некто загадочный в Тарантии на удивление хорошо осведомлен о пристрастиях пуантенского герцога и преданной братской любви темрийского барда. Если только Льоу не был введен в заблуждение и его рассказ – правда от первого до последнего слова. Кто-то расставил фигурки на доске и, тщательно и загодя обдумывая всякий ход, принялся их передвигать. Что ж, отчасти он добился своего: теперь Просперо начал сомневаться во всем. В том, что смерть Адалаис имела под собой естественные причины. В удивительной своевременности пожаров в Гайарде и чудесно совпавшим с ними появлением брата Джеролано и его воинственных сторонников. В поступках окружающих и даже своих собственных. Снова и снова, как усталая лошадь на крупорушке, возвращаясь к удручающей мысли о том, что не сумел распознать обмана под собственным носом. Все было ложью – светлые пряди на багровой ткани, пьянящий хмельным медом вкус неохотно приоткрытого рта, и тягучая, сладостная дрожь обессиленно вытягивающегося рядом разгоряченного тела. Всякое проведенное вместе мгновение Льоу Майлдаф презирал самого себя и ненавидел его, и все же уступал, поддаваясь чужим желаниям – пока натянутая до отказа струна не порвалась, хлестнув по ним обоим. Почему, о почему юноша не признался ему раньше? У соглядатаев пуантенского Леопарда достало бы возможностей провести в Тарантии тайное дознание и отыскать пропавшего мальчишку. Но Леопарду не удалось завоевать чужое доверие. Он остался для Лиессина стареющим сластолюбцем в герцогской короне, которого волнуют только постельные забавы и на чью помощь можно смело не рассчитывать. Ведь у Золотого Леопарда не нашлось ни единого мгновения, чтобы проведать чудом уцелевшего любовника – или хотя бы осведомиться о его состоянии. Неудивительно, что измучившись необходимостью изображать то, чего не испытывает, Льоу предпочел сбежать, поставив под угрозу жизнь брата, лишь бы больше не видеть человека, поневоле ставшего причиной его злоключений. Куда он теперь направится? Обратно в Тарантию, в безнадежных попытках найти брата? Он не справится. Для такого дела нужны деньги и связи, а у Льоу нет ничего. Он даже арфу свою где-то потерял. Его убьют, прикончат ни за что. А его брат уже наверняка мертв. Или держит путь на Восход, один из множества рабов, тайно переправляемых из Аквилонии и Немедии ко дворам туранских владык. Если Лоркан хоть немного похож на старшего брата, его там высоко оценят… Просперо скрипнул зубами. Почему, почему так? Поговорить бы с кем, посоветоваться, обсудить ворох неожиданных сведений, что обрушился на него нынешней ночью… Но Халька нет рядом. Барон Юсдаль в очередной раз подтвердил свою житейскую сметку, на редкость вовремя унеся ноги из Аскалрена. Хальк досыта наелся пуантенского гостеприимства и теперь вместе с дочерью направляется в спокойный Бельверус. Или в Зингару, или еще куда – у отставного библиотекаря повсюду сыщутся друзья, готовые предоставить ему и стол, и кров. «Довольно, – решительно приказал себе Леопард. – Перестань травить себе душу, это никогда не помогало. Думай о нынешнем дне. До Орволана всего несколько десятков лиг пути. Завтра к полудню мы будем там. Кламен, залог будущего Пуантена, в безопасности. Льоу… О Ла Эстрелье тебе лучше поскорее забыть. У тебя и без него забот хватает. Чего бы я не отдал, чтоб узнать – кто и с какой целью направил его сюда? Кто он, мой неведомый противник? Боги, неужели я и в самом деле старею? Прежде я предугадывал заговоры в тот миг, когда их участники еще только подумывали впервые собраться вместе. Я слишком привык к спокойствию, к иллюзии недосягаемости и неуязвимости. К тому, что во всем мире для герцога Пуантенского больше не осталось достойных соперников. Я ошибся. Говорливый монах в два счета выжил меня из собственного города. Прозорливый хитроумец сыграл на моей слабости, подослав ко мне именно такого человека, которым я должен был увлечься. Ловушка сработала. В последние дни я слишком много думал о Льоу, в ущерб делам провинции. За что и поплатился. Но у меня еще есть шанс все исправить. Я смогу вновь оказаться в седле, если стану действовать быстро. Как в прежние времена, о, где же они, эти прежние времена?» Кортеж Золотого Леопарда выехал из безымянной деревеньки ранним утром. На виноградных листьях и созревающих гроздьях сияющими каплями лежала роса, воздух был прозрачным и кристально-свежим на вкус, как колодезная вода. Небо повисло над миром опрокинутой чашей безупречной глазури, бледно-голубой с перламутровым отливом тонких облаков. Вопреки доводам здравого смысла, Просперо украдкой косился по сторонам, высматривая одинокого всадника. Долгая ночь в полях должна была вынудить Лиессина образумиться и понять, что для него будет выгоднее вернуться. Соглядатаи, если они умудрились затесаться в герцогскую свиту, доложат своему хозяину о том, что бард по-прежнему делает все, чтобы не потерять расположения Леопарда. Как только он образумит Гайард, он немедля отправит лучших своих людей в Тарантию на поиски Брана. Да, больше не будет восхитительных, безумных ночей. Ему придется отказаться от Ла Эстрельи и смириться с этим. Лучшее, что он может сделать во искупление своей невольной вины – воссоединить братьев Майлдаф и предоставить их собственной судьбе. С возрастом Золотой Леопард стал несколько хуже видеть вблизи, зато далекие предметы различал по-прежнему без труда. Привстав на стременах, он уже видел золотистый силуэт Орволана. Замок, расположенный на макушке отвесной скалы, взметнулся из сине-зеленого буйства лесной зелени, как маяк над беспокойным морем. Замок притягивал взгляды, дорога была легка. Из-под копыт лошадей текла относимая ветром в сторону тонкая пелена красноватой пыли. – Ваша милость, конные на дороге! – ускакавшие вперед дозорные возвращались, нахлестывая лошадей. – Много, с полусотню! Строем идут, под знаменем! На миг Просперо позволил себе помечтать о том, что в Орволан добралась спешная весточка о неурядицах в столице, и гарнизон спешно отправился в Гайард. Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Скорее всего, скачет кто-то из местных баронов со своей дружиной. Но, чуть прищурившись, Просперо отчетливо увидел алый штандарт и оскаленную пасть золотого льва, грозно поднявшегося на задние лапы. Герцог вскинул руку, приказывая спутникам остановиться. Аквилонцы. Аквилонцы в форме Черных Драконов, личной королевской гвардии. Что делать Драконам здесь, в самом сердце Пуантена, на проселочном тракте, уводящем к замку Орволан? Два отряда сошлись. Драконы слаженно разорвали строй, беря встретившихся на дороге пуантенцев в кольцо. Шевельнув уздечкой, Просперо выехал вперед, уже догадываясь, но без страха и трепета принимая невесть откуда явившееся знание о том, что дальнейший его путь ляжет вовсе не к стенам Орволана. Он сделал свой ход, теперь очередь противника. Всадник на вороной кобыле встал напротив него, сухо и деловито отчеканив: – Сотник его аквилонского королевского величества гвардии Аррунс Мастрана. Вы – владетель пуантенской провинции Просперо Форальер, я не ошибся? – Нет, – Леопард мимолетно пожалел о том, что никто из его сопровождающих не захватил из Гайарда стяга с пуантенским гербом, а еще – о полном отсутствии свидетелей. Если он не ошибается в своих предположениях, сейчас произойдет нечто, достойное войти в историю Закатного материка. А рядом, вот досада, не сыскалось ни одного завалящего поселянина с телегой или странствующего балагана с вытаращившими глаза и затаившими дыхание актерами. – Я и в самом деле герцог Пуантенский, а это – мои люди. – Согласно рескрипту его величества вас надлежит подвергнуть аресту и препроводить в Тарантию, где вашу дальнейшую судьбу определит королевский суд, – закончил краткую речь Аррунс. Позади себя Просперо расслышал негодующие и недоумевающие возгласы, и жестом остановил готовых ринуться в бой подданных. – Ваш долг позволяет вам ответить на несколько простых вопросов? – осведомился герцог. Черный Дракон поразмыслил и резко кивнул. – Что именно вменяется мне в вину? – пожелал уточнить Просперо. – Есть ли у вас какие-либо распоряжения касательно моих спутников? Они также задержаны, им дозволено добровольно сопровождать меня, или я вправе распустить их? – Меру и степень вашей вины определит его величество, – видимо, эта фраза служила Аррунсу исчерпывающим ответом на любой вопрос. – Именем короля я объявляю ваших спутников задержанными. Они вместе с вами проследуют в Тарантию для дальнейшего дознания. Прикажите вашим людям отдать оружие и… и попрошу вашу шпагу, – офицер Драконов протянул руку, не сомневаясь в том, что получит требуемое. – Да они же там все с ума посходили, – ошеломленно произнес в тишине кто-то из пуантенцев. – Вместе с этим варваром на троне! – Безумный или нет, Конан Канах пока остается нашим законным сюзереном, – напомнил Леопард. Вытащив из ножен клинок, он какое-то мгновение смотрел на отполированное лезвие, на котором вилась гравировка из сплетенных ветвей и пышных соцветий шиповника. – Мы исполним повеление короля. Отправимся в Тарантию и узнаем от него самого, чем Пуантен прогневал его величество. Перемешавшись, отряды рысью двинулись на Полночь. Туда, где над водами Хорота перекинул четыре своих длинных пролета Звездный мост – массивное, тяжеловесное сооружение темно-синего, алого и белого гранита, способное противостоять натиску мутно-желтых вод великой реки Закатного материка. Герцог Просперо ошибался. У его ареста имелись тайные свидетели. Сейчас они торопливо скатывались со склонов близлежащих холмов, путаясь в густой траве – чтобы, не заметив присутствия друг друга, направиться в разные стороны. Обеспокоенный и напуганный столь странным приказом названного отца, Кламен Форальер выполнил порученное лишь наполовину. Вместо того, чтобы удаляться от Пуантена, с каждой пройденной лигой приближаясь к пределам Тауранской провинции, герцогский наследник и его отряд, доскакав до ближайшего хутора, сделали там остановку. Выбрав среди спутников двоих наиболее сметливых и шустрых, Кламен велел им скакать обратно и держаться неподалеку от его светлости. Пусть убедятся, что герцог благополучно достиг Орволана, и мчатся обратно. «Если с ним все будет в порядке, – решил Кламен, – я поеду дальше. Демоны с ним, доберусь и до Пущ, хотя по прежнему не могу взять в толк, зачем это понадобилось. Герцог желает, чтобы я был как можно дальше от Гайарда и Пуантена? Хорошо, пусть так. Но в конце лета, прискачет гонец или нет, я отправлюсь обратно. Не для того я пятнал свою совесть убийствами, чтобы теперь смиренно отсиживаться в стороне. Он желал, чтобы я ставил благополучие Пуантена превыше своего? Отлично, так я и поступлю!» Что же касается обстоятельств, приведших сюда Лиессина Майлдафа, то были они просты и незамысловаты. Оголтелая скачка сквозь ночь закономерно привела к тому, что Льоу не удержался в седле и упал с лошади. Ему повезло: он не свернул себе шею, а отбежавшая на десяток шагов кобыла запуталась поводьями в виноградной лозе. Дохромав до испуганного животного, Лиессин с пугающей четкостью осознал, что заплутал среди одинаковых рядов шпалер и совершенно не представляет, куда идти. Переночевав в заброшенном сарайчике сборщиков винограда, бард наутро двинулся холмами в направлении Полуночи, рассчитывая рано или поздно выйти на берег Хорота. Вместо этого несчастливая звезда привела его к орволанскому тракту. Когда улеглась поднятая удалившимися конниками пыль, Майлдаф вышел на опустевшую дорогу. Постоял, рассеянно поглаживая теплый лошадиный бок и пытаясь понять, что же ему теперь делать. По всему выходило, надо идти в Тарантию. Туда увезли Просперо. Там держали в плену брата. Там могли скрываться ответы на мучившие его вопросы. И это было куда лучше, чем стоять столбом, бессильно проклиная коварство судьбы.