Глава 1.
27 ноября 2014 г., 01:19
Маленький мальчик лежал на земле вниз лицом. Его крошечное тельце в не по размеру подобранной, как обычно говорят, «на вырост» форме свернулось калачиком, словно он закрывал не себя, а что-то собой. Лычка на рукаве болталась на одной жалкой нитке, а пуговицы, и того хуже, были рассыпаны где-то в осенней пыли.
Дети смеялись. Смеялись не по-доброму, как обычно смеются дети, а подобно шакалятам, заливаясь и улюлюкая с новой силой каждый раз, когда долговязый парнишка с пшеничной вихрастой головой поддевал носком разношенного ботинка то руку, то ногу мальчишки на земле, выбивая опору, отчего тот снова и снова падал лицом в грязь.
— Эй, ну и где твой Белый Рыцарь в сияющих доспехах, недоносок? Пусть прискокчет сейчас на своём крылатом коне и спасёт тебя, волшебная принцесса, — ломающийся голос долговязого выдавал, что он всё же был несколько старше остальных собравшихся. Его всё больше и больше заводило происходящее, он заметил первую кровь: Генка ободрал-таки скулу о бордюр, но до сих пор держался, не выпуская из рук свою злосчастную книжку. Возможно, в другой ситуации он бы и похвалил за стойкость мальчугана, но сейчас уже было дело принципа, надо проучить этого «не от мира сего», чтобы не задавался. – Или ты думаешь, твоя мамаша прилетит сюда на ковре-самолёте и вызволит тебя из тёмной башни?
— Филька, Филя, директриса идёт, тикаем отсюда, скорее, а то крышка! – заорал вдруг ему кто-то из толпы, кружком выстроившейся около них, заставив поморщиться. Не любил он, когда его называли Филькой. Очень не любил. Филя ещё куда ни шло, но он всё ждал момента, когда станет для всех Феликсом, как его мать называла.
Филя наклонился к сопящему Генке и сквозь зубы прошептал:
— Это ещё не конец, малец. Мы ещё вернёмся, а твоя мамка нет. Ты – отказник чмошный, тебя мамка твоя в роддоме ещё бросила, даже не глянув на тебя, а ты её прынцессой-королевишной всё представляешь. И книжку я твою сожгу, я тебе обещаю. А если вздумаешь ещё раз настукачить, то и тебя вместе с ней, — поднявшись уже на ноги, Филя ещё раз поддел ногой свою жертву, на этот раз намереваясь оттолкнуть подальше, как они баллон от Белаза летом по склону холма гоняли. И ему удалось. Генка опрокинулся, хватаясь за бок, и взвыл от боли, выпуская из рук, наконец, заветную книгу. Но так не вовремя…
— Эй! Что вы там делаете?! – донёсся голос директорши, и ватага бросилась врассыпную, кто куда, чтобы следы замести, и чтоб она не успела запомнить кого-нибудь. Филька сам их этому трюку учил. Забежав за угол, он на секунду оглянулся, что же это ему раньше не пришло в голову добраться до «солнышка» этого Генки, уже бы давно спалили эту книжку. Отчего так ему запала в душу эта книжка? Да и этот Генка? Взгляд у него дерзкий дюже. Вроде как он себя выше их считает, хотя на самом деле чмошка и есть. И со своей мамашей носится, даже кого-то уже на свою сторону склонил, ну, из малышни, конечно. Мол, мамка его придёт и спасёт их всех от Проклятия Злого. Смешно, ей-богу. А ещё он любимчик директрисы, стукачек её, даже фамилию ему вон свою дала. Да, его бесило, что с этим Генкой вон все как носятся, а его самого мамка раз в месяц проведать забегает, так как работает сутки напролёт, чтобы долги батины отдать, чтоб его. Пропил всё, и его, Феликса, чуть было не пропил однажды… Всё, несдобровать этому Генке в следующий раз, шкуренышу. Ещё надо как-то рассказать директрисе, что он её Злой Королевой в своей книжке называет. А что, идея же! Двух зайцев, так сказать.
— Гена? Гена, это ты? Ты в порядке? – цокая каблуками по асфальту, не жалея набоек, уже бежала Регина. Она отбросила в сторону свой портфель и кинулась к мальчику, одновременно кляня себя за то, что не разглядела никого из его обидчиков. Но на глаза словно шоры упали, когда она увидела его синий ранец, подаренный ей самой, в куче листвы неподалёку от заварушки. Это был не первый раз, когда Генка оказывался центром нападок других детей, но именно сегодня её сердце как-то недобро дрогнуло от странного предчувствия. Она рухнула на колени, обдирая их, плевать, что нейлоновые чулки расползутся уродливыми дырами на полноги, плевать на часы, проведённые в душных очередях, плевать. Она подхватила ребёнка на руки, не помня себя, усаживая рядом с собой.
— Гена, Геночка, ты в порядке? Ответь, ответь, малыш, — он молчал, но рука, зажимающая бок, всё равно выдала его. Одним махом Регина задрала и пиджачок и рубашку вверх, обнажив наливающийся синевой торс. Как минимум ушиб рёбер. – В больницу. В больницу, — шептала она, бессознательно собирая разлетевшиеся страницы Генкиной книжки в охапку и пихая их скомканными в свой портфель. Закончив, она вытащила из кучи и ранец Генки и перебросила его через своё плечо. – Ты сможешь идти?
— Регин-надьевна, всё хорошо. Не надо, — протянул за своей сумкой руку парнишка, но тут же сморщился, сдерживая слёзы. — Я в порядке, правда. Можно я пойду в корпус, а?
— Ты видел, что там творится с твоим ребром? Ты видел этот синяк? Нет. Никаких отговорок, идём в травмпункт. И сегодня ты мне точно расскажешь, кто это был. Кто это был?
— Не знаю, Регин-надьевна, честно, я не разглядел. Я шёл, шёл, споткнулся, упал, ударился, а ребята помочь хотели, но испугались, что вы ругаться будете. Я даже не успел глянуть на них.
Они потихоньку добрались до главных ворот, где на проходной на них вопрошающе уставил своё не отягащенное интеллектом, но вполне пропитое лицо сторож.
— Без огласки, Лёня, и без пропусков. Я заберу мальчика, в больнице его надо показать, под мою ответственность. И обходы, Лёня, чаще надо делать обходы. У тебя на территории невесть что творится.
— А я что, Рен-дадьевн? Я это ток с обхода, тишина была. Ток физрук на маты матюгался. А что, эти шакалята опять натворили что? – при каждом слове ей в лицо прилетал новый оттенок амбре: то ли селёдка, то ли вчерашнее пиво, смешанное с сегодняшним шкаликом беленькой, то ли и то и другое, но позавчерашнее… Но годами вымуштрованное умение держать лицо в любой ситуации не подвело и сейчас, вызвав лёгкий интерес и улыбку у мальчика.
— Хорошо, Леонид, надеюсь, до утра ничего тут не рухнет.
Он что-то ещё бормотал им вслед, пока они шли до единственной припаркованной машины на небольшой стоянке. Это была гордость Регины. Она гнала эту «Пятёрку» с материка, поездами и паромами. Не сама, конечно, но логист из неё вышел бы неплохой, как она тогда и отметила про себя.
Пока они ехали в больницу, Регина то и дело поглядывала на Генку исподтишка, раздумывая. Мальчик же, напротив, сидел тише воды, ниже травы, избегая пересечься взглядом с ней, неотрывно глядя в окно. Хотя, может, ему просто, как и любому другому мальчишке, было интересно ехать в автомобиле. Поначалу это завораживает, это только спустя некоторое время приедается и становится обыденным. А Гена был вполне обычным мальчиком, если не брать во внимание эту странную одержимость своей книгой, которая неизвестно откуда взялась, но он с ней не расставался ни на секунду. Совершенно обыкновенным мальчиком, разве что…
Гена Мельников, нет, тогда «нов-й № 3 20III 55 см 3,2» поступил к ним из роддома Охи. Первый отказник за много лет. Таких малюток в её детдоме не было. Но деваться не куда – его мать просто ушла. Ушла в неизвестном направлении. Никто не ожидал, потому и нет смысла говорить, был ли кто-нибудь готов к подобному. Регину вызвали тогда посреди ночи, надо было что-то делать. Ладно, прокормить ребёнка в роддоме обещали помочь: снабжать смесями и молоком, возможно. Но его надо было расположить, оформить. Такого кроху в марте отправлять паромом на материк смерти подобно. Поэтому… Поэтому Регина забрала его домой. Так Гена, собственно, стал Геной в честь отца Регины, ну а с фамилией вообще не возникло вопросов. В маленьких городках маленькие ЗАГСы решают порой очень большие вопросы, даже не спрашивая на то разрешения. Не стоит скрывать, что и для неё самой это наречение Гены Мельникова было одной из самых больших новостей в жизни. Одним словом, система. Все палочки должны быть «попендикулярны», и никакой фантазии. Через два года, когда он достиг ясельного возраста, его приняли в детдом. Она же и приняла. Видит Бог, как она этого не хотела. Но система здесь сыграла в обратную, как всегда только ей и выгодную, сторону. Невозможно по её правилам одиноким женщинам усыновлять детей, особенно директорам, особенно директорам детдома, где воспитывается ребёнок.
— Регина Геннадьевна, — вдруг, чётко проговаривая её имя, Генка обратился к ней, вырывая из воспоминаний. Это полное имя резануло слух, если честно. Генка всегда держал дистанцию, не подпуская ближе. Чем это объяснялось? Не мог же двухлетний ребёнок запомнить, что его снова вроде как бросили? Или мог? – Может, не надо в больницу. Оно не болит. Ну, если и болит чуть-чуть, то пройдёт скоро. А у вас проблемы будут. Проверку затеют какую-нибудь.
— Ген, а вдруг перелом?
— Да нет там никакого перелома, я бы распух весь и двигаться не мог.
Подумав секунду, Регина повернула на перекрёстке налево из правого ряда, нарушая, конечно, но никого же не подрезала, машин-то на улице вовсе не было, и направилась к дому.
— Хорошо, утром посмотрим, если «распухнешь весь», то уже и обсуждать не будем. А сейчас вымоешься, поешь, и мазью троксевазиновой тебя намажем.
Уже дома после всех процедур, когда Регина возилась возле плиты, готовя какой-никакой ужин, Гена вдруг спросил, заставив её застыть на какой-то момент статуей:
— Вы не узнали ничего нового про мою маму?
— Гена, — через некоторое время всё же вспомнив, как дышать, начала Регина, — ты же знаешь, что ничего. Если бы я что-то узнала, ты узнал бы это сразу же.
— Не может такого быть, чтобы ничего о человеке не было известно. Она же была тут, рожать пошла в этот роддом, не сразу же она туда приехала, значит, жила где-то здесь, значит, должен же её хоть кто-то знать?! Пришла, бросила и ушла. Так не бывает же! – на глазах мальчишки проступили слёзы. Это было, как всегда, нестерпимо больно видеть их и не знать, чем помочь.
— Гена, я уверена, что всё не так, что у неё были причины, какие-то обстоятельства. Может, даже она была так одинока, и никого рядом с ней не было.
— Но ведь был же я?! – взорвался мальчик. Тяжело всхлипнув, он всё же не расплакался. Держал в себе.
— Значит, была другая причина.
— Как у вас? – вопрос в лоб. Вопрос без ответа. Собственное бессилие рождает внутри только одно чувство – гнев. Гнев на себя, на всех, на ситуацию, да на всё.
— Гена… Пора ужинать… — голос сухой, бесцветный… злой? И Гена смотрит в её глаза, но злости, которую он надеется увидеть, не видит. Боль, страх, опустошение, обиду видит, а злость – нет. Но книга не может лгать: она злая. Она должна быть злой. Должна.
— А вы не отдадите мне мою книгу, Регин-надьевна?
— Конечно, я забыла, прости, — она, отмерев, вытерла и без того чистые руки о передник и выскочила в коридор, возвращаясь со своим рабочим портфелем. – Держи.
Она выкладывает на стол книгу, точнее то, что от неё осталось, и рядом скомканные страницы, которые Генка кидается бережно разглаживать, пристраивая к переплёту. На одной из них взгляд Регины останавливается. «Я разрушу ваше счастье, чего бы мне это ни стоило! — гласит подпись к изображению величественной женщины в чёрном. — Я отправлю вас в самое ужасное место на Земле, где все вы лишитесь своего счастливого конца». Она неосознанно касается страницы, проводя кончиками пальцев вдоль струящейся чёрной накидки, украшенной хвостиками горностая.
— Я могу исправить это, — и оба вздрагивают от тона её голоса, словно услышали кого-то очень-очень забытого. Но это секундное замешательство развеивается мгновенно, и уже, вернувшись обратно откуда-то издалека, женщина и ребёнок продолжают свой вечерний разговор на кухне. – Я могу починить книгу, если ты хочешь. Если ты доверишь её мне.
