История одной болезни

Реми́ссия — период течения болезни, который проявляется значительным ослаблением или исчезновением её симптомов.

- Здесь куча счетов меню доставки фаст-фуда и купоны на накладные ногти. Чьи почтовые ящики ты грабишь, проекта «Дирбон»? – вскрывая очередной конверт, недовольно прорычал Микки Милкович, поворачиваясь к брату, выражение лица которого красноречиво говорило о недалекости ума последнего. - Сейчас в квартирном комплексе постоянно ходят, - попытался оправдать тот свои никчемные попытки разжиться чеками. – Вот, карточка ATM, - наконец, в куче бесполезных бумаг найдя что-то полезное, проговорил он, протягивая Микки пластиковый прямоугольник. - Поздравляю, блять, она без пин-кода, - саркастично заметил брюнет, хмуря брови. – И чё ты будешь делать? Каждый день грабить те же ящики, пока тебе пин не пришлют? – тупость родственника неимоверно раздражала Милковича, вынужденного в одиночку тянуть свое семейство, с какого-то хуя вдруг пополнившееся не только разжиревшей русской шлюхой, периодически напоминающей о своем новом статусе взмахами свидетельства о браке перед носом Микки, но и черножопым ебырем сестры, поглощающем жратву и пиво в гораздо большем количестве, чем все остальные члены семьи вместе взятые. Мэнди вернулась на кухню после непродолжительного разговора с ранним гостем, постучавшим в двери несколькими минутами ранее, о личности которого Милковичу оставалось лишь гадать, и, бросив подозрительный взгляд в сторону брата, продолжила приготовление завтрака на всю ораву, снующую по дому солнечным утром. - Эй, ты, - позвал Микки Светлану, с кружкой чая продефилировавшую в направлении гостиной, выгуливая свой заметно увеличившийся в размерах живот. – Это все, что вчера заработала? – отбросив нож, которым до этого времени он вскрывал бесполезные конверты, спросил брюнет, махая перед собой веером из помятых купюр двузначного номинала, количество которых было значительно меньше, чем он ожидал. - Я все отдала, - ответила девушка едва слышно, беспокойно озираясь на всех находившихся в данный момент в комнате людей. - Двести двадцать баксов? – удивился брюнет. - Да, - кивнула Светлана, надеясь на скорое окончание разговора. - Сколько Джонсонов ты обслужила? – не унимался Милкович, заметно раздраженный снижению доходов от продажи своей жены престарелым импотентам. - Семнадцать, - ответила девушка, присаживаясь на стул напротив своего мужа. - Так, погодите… - быстро прикинув в уме количество валюты, которую должен был бы получить и сравнив его с тем скудным набором десяток, что сжимал он сейчас татуированными пальцами, нахмурился Микки. – Двенадцать баксов за мастурбацию? - выдал он через мгновение, понимая, что даже одноглазая Эмми из борделя на Мидлтон получает в разы больше, чем его жена. Но появившийся на кухне Терри, недавно только поднявшийся с кровати, едва ли отоспавшись после очередной грандиозной попойки, свел на нет новый поток недовольства, готовый выплеснуться на девушку, обещая той продолжительный разговор уже вечером, когда кондиция старшего Милковича вновь увеличит свой градус. Микки не боялся своего отца, по крайней мере он пытался убедить себя в этом. Но почему-то каждый раз его появление пресекало попытки брюнета разобраться с бесполезной русской шалавой, ставшей для него нехилого размера обузой после злоебучей свадьбы. Терри прошел в комнату, широко раскинув руки, чтобы потянуться, а пара черных крыльев, вытатуированных на его спине, расправила перья. Ангел-хранитель, блять, хуев. - Кто приходил? – решил перевести тему Милкович, обращаясь к Мэнди, расставляющей на стол тарелки с еще дымящимся омлетом и усаживающейся рядом. - Дебби Галлагер, - ответила та, бросив быстрый взгляд на брата, тут же обеспокоенно покосившегося в направлении отца, которому, казалось, и дела не было до начавшегося разговора. - Чё хотела? – удовлетворенно отметив реакцию Терри на произнесенную фамилию, спросил Милкович девушку. - Ищет Йена, - проговорила Мэнди, наливая полную кружку ароматного кофе. - А ты его видела? – стараясь не выдавать интереса, вновь зашевелившегося где-то внутри, царапая внутренние органы, решил спросить Микки, отводя глаза. - Какая тебе разница? – тут же нашла что ответить брюнетка, прекрасно понимая, что разговор продолжать не стоит. - Никакой, - пробормотал Милкович, хватая очередной конверт, даже не надеясь найти в нем что-то полезное, но вновь начавшие подозрительно дрожать руки, просто необходимо было срочно чем-то занять. - Сказала, Лип учится в колледже, - девушка уже перескочила на более интересующую ее тему, а Микки перестал слушать. Какая, блять, разница? ПОХУЙ! От гребаного пидараса не было вестей уже херову тучу времени, а все попытки брюнета разузнать что-то о предположительном месте нахождения утырка вновь и вновь заканчивались провалом. Нет, конечно, Микки не искал с ним встречи. Последний разговор и побег конопатого ушлепка в ряды защитников полосато-звездного флага, не давали надежд на оную, но едва ли позабытая досада от неожиданного расставания и что-то, упорно продолжающее чесаться и ныть в глуби грудной клетки, никак не способствовали исчезновению интереса и беспокойства, поселившегося в мозгу и сердце Милковича против его воли. Несколько недель, проведенных в попытках заменить ненавистью возникшую привязанность и странного рода чувство, признать наличие которого, хоть только и самому себе, но Микки все же пришлось, не принесли ожидаемого результата. А надуманная иллюзия равнодушия, из последних сил удерживающая Милковича в своеобразном коконе, защищая от еще недавно терзающих его мысли и душу сомнений в собственном здравом рассудке, о крахе которого красноречиво свидетельствовали яркие сны с участием конопатого мудозвона, никак не отпускающего брюнета из своих изумрудно-рыжих сетей, расходилась по швам. С особым усердием раздражая барабанные перепонки своим оглушительным треском в моменты слабости Микки, в очередной раз закрывшегося от внешнего мира за хлипкой обшарпанной дверью сортира, дрожащими пальцами раскрывающего припрятанный за сливным бочком унитаза журнал, меж двадцать третьей и двадцать четвертой страницами хранивший страшную тайну. Чертову фотографию скалившегося рыжего еблана, спизженную с телефона Мэнди, забытого как-то дома перед уходом на работу, и распечатанную в ларьке на другом конце города, расплатиться за которую пришлось наличкой, а не привычным ударом в кадык прыщавому студенту, подрабатывающему за прилавком в свободное от учебы время. Замызганный кусок глянцевой бумаги, не раз уже измятый в порыве гнева и раздражения, и каждый раз вновь бережно расправляемый грубыми татуированными пальцами, желающими стереть с улыбающегося лица каждую полосу, в попытке так же разгладить свою испещренную никому не заметными трещинами никчемную жизнь. Без него. Последнее напоминание о проклятом Галлагере, смотрящем на него с бездушного фотоснимка, теперь прикрепленного к зеркальной поверхности шкафчика над раковиной, растянувшего свои губы в этой блядской недоулыбке, что предстает перед глазами каждый вечер, стоит только опустить веки; и это выражение нежности во взгляде, никак не способствующее к приближению долгожданного оргазма от позорной дрочки в собственном туалете – единственного способа получить желаемую свободу от эротических фантазий, главным героем которых до сих пор выступает рыжий. До боли в челюсти сжимая зубы, Микки Милкович продолжал двигать рукой по мягкому члену, никак не желающему подняться, а чертов мудак все продолжал скалиться, выглядывая из-за среднего пальца на переднем плане снимка, разрушая все надежды брюнета на необходимую разрядку. Утробно рыча от бессилия и собственной слабости, Микки бросил последний взгляд на свои бесполезные попытки получить удовлетворение и, размашистым ударом впечатывая кулак в зеркало, вмиг расколовшееся на сотни крохотных осколков, один из которых прорезал злоебучий снимок по краю, не смог сдержать стона: - Чтоб тебя, - вырвалось из груди брюнета, и первые алые капли из рассеченных костяшек упали на белый фаянс. – Ааааа, блять, - выковыривая стекляшки из ран, рычал он, сдерживая вновь подступившие слезы, соль которых уже ощутимо царапала нежную кожу век своими микрокристаллами, - черт, – выдохнул он, замечая порванный край своего главного сокровища. - Что там с тобой? – обеспокоенный голос Светланы, сопровождаемый тихим стуком в запертую дверь, раздался через мгновение, застав Милковича за его позорным занятием. - Нормально все, - поспешил ответить он, в сотне отражений зеркальных осколков рассматривая свое раскрасневшееся лицо, - поскользнулся, - решив оправдать странные звуки, раздающиеся из ванной, добавил он, переводя взгляд на фото. - Скорее, мне нужно в туалет, - раздалось за дверью, и перепачканные кровью пальцы вновь поспешили засунуть снимок в журнал, наспех брошенный за бачок унитаза сразу после. Широко распахнув дверь, Микки выскочил в коридор, чуть не сбив с ног стоявшую рядом девушку, и поспешил вернуться в комнату, в надежде на сон, укладываясь на семейное ложе, прекрасно понимая, что добиться желаемого ему вряд ли удастся. Впрочем, как и в последние несколько недель.

***

Долгожданный сон вернулся через месяц, когда в голове Милковича компанию рыжему, проебавшемуся в неизвестном направлении, стали составлять, а вскоре и вовсе вытеснили его, русские шлюхи, вынужденные подсчитывать свои гроши, которых едва хватало на противозачаточные таблетки, и постоянные жалобы его жены на блядского Сашу, использующего девочек по полной, без желания повышать заработную плату. На огромных размеров бугая-сутенера, державшего в страхе половину района, изжившего всех своих конкурентов на рынке продажной любви, на деле оказавшегося миловидной наружности дамочкой, мастерски расправившейся с затеявшим шлюхореволюцию Микки. Очередной контейнер из России прибыл уже через неделю, выбрасывая на холодные улицы осеннего Чикаго новую порцию свежего мяса, а бывшие коллеги Светланы, во главе с особо разговорчивой брюнеткой, остались без работы. - Скажи, чтобы заткнулись, нахуй! – надрывался Милкович, стараясь перекричать кудахтающих на своем шалав, заполонивших его дом, обращаясь к жене. - Ты лишил нас работы! – в ответ проорала та, размахивая руками перед лицом мужа, раздражая и так изрядно потрепанное самообладание брюнета, грозившего взорваться в любую минуту. - Да, знаю я! Не ори, я что-нибудь придумаю! – намереваясь сбежать от кучи разъяренных советских блядей, прорычал Микки, разворачиваясь к выходу. - Они говорят, что ты тупой долбоеб, - выдала Светлана, с появившейся, хуй пойми откуда, смелостью в голосе. - И что ты им ответила? – удивленный подобному заявлению, возмутился брюнет, бросая полный ненависти взгляд на девушек, продолжающих что-то обсуждать на русском. - Что у тебя еще и хер маленький, - выплюнула в лицо мужа главная потаскуха, лишая того возможности сформулировать внятный ответ. - Блять, Боже, почему теперь мой дом мне ни разу не крепость? – сбежав на кухню, вопрошал он, распахивая холодильник в поисках бутылки пива. - Три вещи: это мой дом, у тебя хер и правда маленький, и ты сам виноват, потому что все это начал, думая, что твоя женушка стоит больше чем пару баксов за трах, - тут же поспешил ответить Терри, сидевший за столом. – Скажу из личного опыта – не стоит, - поделился он, решив добить сына. - Кдатпстянбгаеш? – одна из самых разговорчивых блядей настигла Микки и на кухне, начиная орать на него на своем злоебучем диалекте. - Да я нихрена не понимаю, что ты говоришь там! – проорал в ответ Милкович, пробираясь к выходу, оставляя разъяренную толпу шалав за спиной. – Не волнуйтесь, мы придумаем, как побыстрее заткнуть вас членами, - прокричал он перед тем, как скрыться за входной дверью. И уже через несколько дней сдержал обещание. Каждая пизда, не раз уже бывшая в употреблении, нашла себе спутника в виде клиента нового, открывшегося на втором этаже «Алиби», борделя, совместного бизнесс-проекта Милковича и Болла, все никак не способного придумать достойное применение комнате бывшего хозяина питейного заведения, откинувшего копыта в доме престарелых.

***

Первую прибыль Микки получил уже через пару недель, а долгожданное спокойствие и тишина в родных стенах дома позволили ему расслабиться на диване в гостиной с бутылкой светлого Егера и тупым телешоу на экране старенького телевизора. Сто-тридцать-хуй-знает-какая серия «Топ-модели по-американски» шла к своему завершению, когда в жюри конкурса расфокусированный взгляд изрядно набравшегося Милковича уловил огненную макушку какого-то женоподобного пидараса-фотографа; а с таким трудом и неимоверными усилиями заставленный заткнуться внутренний голос, твердивший пресловутое «Галлагер», опять схватил мегафон, готовый начать очередную пропаганду всего блядско-конопато-рыжего в голове брюнета. Чтобы вновь напомнить тому о позорном действе, развернувшимся в туалете бара несколькими неделями ранее. О потасканной шмаре, с ярко огненной шевелюрой, продолжавшей гонять коктейльную соломинку меж кривых зубов, пока Милкович вколачивался в нее размашистыми толчками; о тихой просьбе поменяться с ней местами, когда, после достижения телкой оргазма, Микки не смог кончить сам, пока эта рыжая не пристроилась сзади, острыми косточками своих узких бедер начиная долбиться о его задницу. «Я вот люблю пялить рыжих, с гребаными веснушками и бледной кожей, похожих на сраных пришельцев» - разоткровенничался тогда подпитый Микки, опрокидывая очередную рюмку виски, подливаемого Кевином. Вот только рыжая, сидевшая за столиком в нескольких метрах, с радостью согласившаяся уединиться с симпатичной наружности брюнетом, хоть и подходила под широкое описание особо возбуждающих персон Милковича, но никак не смогла утолить жажду по одному конкретному «инопланетянину», прозябающему за тысячи километров от холодного Чикаго, подставляя свою жопу под пули во имя Великой Державы. Раскрошившийся на составные части пластиковый корпус пульта, не выдержал силы брюнета, приложенной к неповинному ни в чем прибору, а старенький телевизор громко крякнул, когда тяжелый ботинок опрокинул его на пол, навсегда погасив экран. Отшвырнув опустевшую бутылку, хер пойми уже которую по счету, Микки вышел на улицу в поисках чистого свежего воздуха, способного проветрить мозги и подарить его голове легкость и свободу от блядского Галлагера, вновь вернувшегося в его мысли горькими воспоминаниями. Но какая-то неведомая сила вела и тянула его по темным улицам района, опять возвращая на проклятую стройку, где Микки быстрее любого эксперта-криминалиста мог бы указать на пятна спермы и крови, оставленные рыжим, даже без помощи ультрафиолета.