Кадмий

Уши начинает закладывать. Стенки горла словно слипаются, а голова тяжелеет, и идут радужные круги перед веками. Когда это становится совсем невыносимо, она выныривает, судорожно вдыхая. Это, конечно, невероятно логично — лежать зимой в ледяной воде, при том, что ты курильщик с хроническим бронхитом. Ив думает, что неплохо было бы привить себе инстинкт самосохранения. В психологии есть термин под названием "фокальный суицид". Он характеризует поведение не открытого суицидального типа, а стремление человека постоянно попадать в опасные для жизни ситуации (как намеренно, так и ненамеренно). К признакам фокального суицида относят увлечение экстремальными видами спорта и, в принципе, экстремальные увлечения (например: быстрая езда на автомобиле), пагубные для здоровья привычки — наркомания, алкоголизм и даже курение. Как правило, фокальный суицид входит в привычку. Чем ближе человек приближается к смерти, тем острее в тот момент он чувствует жизнь. И он начинает повторять события, приведшие его к грани. Близость смерти физически всегда крайне неприятна. Легкость во всем теле, уплывающее к свету сознание — это пиздеж. Сознание-то у тебя уплывает, но куда-то в непроглядную темноту, а тело становится неподъемным бременем. Это подобно влюбленности. Это подобно передозу. Это стопроцентно очищает твое сознание, мысли полностью стирает, остаются лишь инстинкты. И пока ты где-то лежишь, уже не сопротивляешься отключающемуся мозгу, лишь стараешься сделать вдох, но получается плохо. Пока ты делаешь этот маленький вдох, который и позволяет тебе хоть как-то держаться за реальность, ты чувствуешь жизнь во всей красе. Жизнь — это судороги, тремор, тошнота, озноб и бессознательность. Она вылезает из ванной, трясущаяся, словно осиновый лист, с мертвенно синими конечностями и губами. Теперь все вокруг кажется очень теплым, плитка на полу даже греет ступни. Ив, конечно, понимает, что это иллюзорные ощущения, и старается одеться как можно быстрее, понимая, что, благодаря подобным действиям, она находится в одном шаге от пневмонии. Она очень долго греется при помощи фена, продолжает сидеть с ним, несмотря на то, что волосы уже давно высохли, и даже начинает опаздывать. Ив не может дать себе ответ: она издевается так над своим организмом чисто ради денег, еды и комфорта, или же еще и ради того, чтобы побыть в обществе. Честно говоря, у нее иногда возникают проблемы с распознаванием собственных эмоций и желаний. Порой она абсолютно не может их охарактеризовать.

*

Москва — как один огромный, живой организм. Приглядишься к ней, и она вывернется для тебя наизнанку, обнажит свои пульсирующие внутренности: вокзалы с гниющими заживо бомжами; дворы, смахивающие на питерские, забитые закладками; роскошный центр, по которому блуждают полунищие массы; подростки в подъездах; однообразные окраинные районы с колоритным, однако, населением; мусора́, бездомные животные, гелентваген в твоем замызганном дворе, соседи-алкаши. Не поймите неправильно, этот город уродлив, — как и любой мегаполис, — но в этой уродливости есть свой шарм. Москва — исконный город Ив, ей здесь уютно. По-правде, Ив когда-то хотела было уехать из Москвы, да и вовсе из России, мечтала о трейлере на берегу моря, но потом повзрослела. Она чувствует себя родным ребенком этой столицы, город ей куда ближе, чем родители. Все лицемерие, пафос, холодность и агрессия как нельзя кстати асонируют с ее жизненным состоянием. И Ив давно уже не хочет никуда уезжать. В конце-концов, если в другом, теплом и добром городе с ней будет происходить то же дерьмо, — это будет куда обиднее. Ты взрослеешь, и вокруг все упрощается. В итоге все приводит к недостатку денег, экзистенциальному кризису и адаптации. Ты болен, ты пуст. Ну и что? Ив не любит ездить в метро. Когда ты находишься в вагоне подземки, то чувствуешь себя так, словно в клетке с животными твоего же вида. Куда не посмотришь — кругом люди, их концентрация на один квадратный метр зашкаливает. Кто-нибудь из них обязательно попытается поймать твой взгляд. Черт их знает, что они там надеются увидеть, все равно не смогут разглядеть ничего. Ведь как там говорил Марк? Что-то про рыб. Наземка вот — совсем другое дело. Поездки в автобусах напоминают ей о давних путешествиях в детстве, на машине или на поезде. Это ощущение не хочется терять. Умиротворение приходит к ней чаще всего тогда, когда в дороге мимо нее проносятся светофоры и дома, окрашенные в рыжий, так рано уходящим январским солнцем. Эта зима никогда не закончится. Кафешку, кстати говоря, он выбрал получше той, в которой Ив его угощала. Это слегка смущает ее, но смущение приятное. Она отвыкла от подобного внимания. Марка снова опаздывает, но на этот раз она не бесится. Кажется, Ив даже будет рада его увидеть, и в глубине души она искренне недоумевает, откуда такое резкое изменение отношения. Несмотря на то, что она довольно часто не понимает некоторые свои ощущения и реакции, каждый раз она забивает на то, чтобы разобраться в себе. Не то что бы это было слишком сложно для нее, нет, пожалуй, это банальная лень. Пожалуй, некоторых вещей о себе она предпочла бы просто не знать. В ожидании, Ив копается в фотографиях на своем телефоне, чувствуя как боль начинает потихоньку сковывать ее горло. Могла же вскипятить хотя бы пару чайников для ванной, но не стала. Дура. Слишком надолго Марк не задерживается. Он быстрым шагом влетает в помещение, обрывая закрывшейся дверью шлейф из кружащих снежинок, несколько секунд блуждает взглядом по залу, затем находит Ив и приземляется на кресло перед ней. — Привет, — он тяжеловато дышит и улыбается так, что видно кромку зубов, — Опять опоздал, прости. Надеюсь, тебе не пришлось долго ждать. — Да нет, все нормально, я пришла всего минут пять назад. — Что-нибудь уже выбрала? — Марк задает пустые, банальные вопросы то ли из вежливости, то ли чтобы не возникло неловкого молчания, что, впрочем, является самым верным поведением в данный момент. — Я выбрала жизнь не по средствам, — она смеется, обнажая десна. Марк не понимает, что с ним происходит последние несколько недель. Эта девушка запала в память, что-то в нем перевернула, хотя и не сделала толком ничего, кроме того как сводила его в кафе за свой счет. Но с тех пор он будто бы начал бредить ей. И чувствуя некую холодность и предвзятость с ее стороны, он пытался понять, что он делает не так, и как это исправить, но не находил никакого логического объяснения. Ив казалась ему чем-то запредельным, не поддающемся осознанию, и, идя на поводу у своей любознательности, он пытался ее познать. Это было для него неким саморазвитием, если можно так выразиться. Он пытался открыть новые грани своей личности через другого человека. В то же время Ив находилась в прострации и не понимала причин и следствий своих действий. Она одновременно любила и ненавидела это состояние, которое можно сравнить с легким помешательством. Ей казалось, что она может позволить себе сделать абсолютно все. Что, собственно, она и делала, поддаваясь ежесекундным желаниям, а затем, словно со стороны, наблюдала за происходящим. В такие моменты она словно не была ответственна за свою жизнь и свои решения, она была героем интерактивного кино, в котором просто делала выборы и следила за развитием сюжета и персонажами. Ив попросила заказать себе горячий кофе с маршмеллоу, а Марк себе взял терпкий зеленый чай. Повисло неловкое молчание, хоть они и были переполнены мыслей. Но, как ни странно, Ивен первой завела разговор: — Знаешь, в прошлый раз ты ведь толком ничего и не рассказал о себе. — Ну, — Марк слегка смущается, — я не то что бы очень интересный человек. Даже не знаю... Мне 22, учусь на журфаке, подрабатываю в издательствах. Мне всегда нравилось писать, с самого детства, что и подтолкнуло меня к этой профессии. А больше я толком ни чем и не увлекаюсь. — Понимаю. За последние пару лет я абсолютно опустела в плане интересов и хобби. Я училась в Сурикова¹, но отчислилась на втором. Искусство было моим неким гельштатом, который я не смогла реализовать. В какой-то момент я поняла, что это сфера, в которой я хочу развиваться, которой я готова посвятить всю свою жизнь, но я не готова учиться. Не знаю, как объяснить... Просто у меня пропала мотивация развиваться в этом направлении дальше, несмотря на то, что я готова окунуться в это с головой, — Ивен внезапно захватило желание поделиться чем-то личным. — Ив, ты даже не представляешь, насколько я тебя я понимаю, — Марк отчего-то краснел, словно бы делился чем-то личным, — Я, кажется, тоже потерял чувство жизни. — Например? — Я переосознал свое бытие, понял, что все, чем я жил до этого прежде было эфемерным, непознаваемым. Словно мои глаза все это время были открыты, и вот тут внезапно открылись.² — Честно говоря, я не понимаю, о чем ты говоришь. Глаза были закрыты? — Нет-нет, открыты... — Я не понимаю. Им приносят напитки. Официантка с глубоким вырезом специально наклоняется пониже над столиком. Ивен погружается в собственное непонимание. В ее голове что-то не укладывается. Казалось бы, Марк был таким повседневным, настолько обыденным, но сейчас она чувствует, что не в состоянии его понять. И это чертовски выносит ей мозг. Она заказывает еще и "Космополитен"³, отставляя кофе, и погружается в собственные размышления. Она думает, что это смешно, когда говорят, что алкоголизм — наша национальная особенность. Но смешнее всего, когда это отрицают. Алкоголизм тут на одном уровне с коммуналками, психбольницами, тюрьмами и школами. Он стоит рядом с новогодней селедкой под шубой и пиршеством на поминках. Россия с детства приучает нас жить без прав и свобод, однако это не избавляет от повседневного ужаса, приходящего, как итог осознания того, что ты не живешь. То ли существуешь, то ли выживаешь. Когда приходится выбирать между оплатой проезда и покупкой еды, когда тебе заламывают руки и ведут в машину, когда ты можешь встать из-за парты только после звонка, а выйти из палаты, чтобы позвонить матери, только в пятницу, и не дольше 20 минут, ты перестаешь осознавать себя человеком, правда? Твоя воля становится лишь словом, произнесенным в пустоту кем-то более значимым, чем ты. Хочется то ли снова сесть на мефедрон, то ли вскрыться, то ли уйти в проституцию. Не так уж и важно, ведь на самом деле хочется начать ж и т ь, но разве тебе кто-то разрешал? — Так ты, я так понимаю, любишь живопись, искусство? — Можно и так сказать. Знаешь, в чем смысл искусства? Нет? А цель, собственно, в том, чтобы у людей крышу снесло нахуй. Они приходят, видят, а что они перед собой видят? Нихуя.⁴ — Ты очень негативно мыслишь, Ив. Не все ведь так плохо. — Ты вроде как говоришь очень умные мысли, но совершенно меня не понимаешь, — она опустила глаза вниз, потягивая свой коктейль. За окном стремительно темнеет, московская зима не щадит ни солнца, ни дня, никого. Москва — маленький, отрешенный островок, посреди хтонической России. Еще в школе, когда Ив приходилось писать сочинения о родине (рука не поднимается написать это слово с большой буквы), она уже понимала, что это какое-то наебалово. Где-то подсознательно она всегда знала свое отношение к этой стране. Россия — это эстетика безысходной тоски и тупые, животные взгляды на тебя на улицах и в метро. Россия, собственно, — страна контрастов и идеальное слово-синоним к фрустрации. Россия всегда вызывала в Ивен любовь и ненависть в равных пропорциях. Сейчас Россия вечерела за большим панорамным окном, окрашивая всю свою оторопь и изящество наступающего заката в насыщенно-оранжевый и алый цвета. — Скажи, зачем ты пригласил меня сюда? — Ну, как же... Я ведь должен был тебе за ужин. Кажется, любая история уже была рассказана в детстве. Древние Египет, Персия, Индия, Китай, Греция, — подумать только, все кануло в небытие. Каждая сказка, которую мы слышали на ночь, является олицетворением нашего прошлого, настоящего и будущего. Любая мысль, которая сформировалась в твоей голове, была уже однажды спроецирована чьим-то другим сознанием. От осознания этого щемит где-то под сердцем, то ли от радости, то ли от горя. Невыносимая легкость бытия, как выразился Милан Кундера. Этот изъезженный мотив где-то однажды (а может быть и не раз) она уже слышала. Она знала, что это значит, и к чему приведет. Но в этот раз Ив почему-то решила пойти на поводу и сделала вид, что поверила в банальный предлог.