Внутренний огонь

      Поезд уже покинул Капитолий, а Китнисс так и не вышла из своего купе. Что с ней случилось - не знает даже Хеймитч, а уж этот чертяка знает всё! - Итак, у нас очень странное расписание, – Эффи в своём репертуаре, пытается подчинить жизнь под «своё расписание». - Отстань, женщина. Видишь, и без тебя тошно, – ментор даже морщится, заглатывая в себя уже вторую бутылку виски. - Я попросила поуважительней! – пищит Бряк и отчего звонко ставит бокал на стол. Даже у нашей «мисс манеры» сдали нервы.       Оу, уже стихами начал говорить, так не далеко и до сумасшествия. А что - вариант! Китнисс, наконец-то, вздохнет свободно, а Сноу получит удовольствие, наблюдая за мной.       Встряхнув головой, понимаю, что это не выход. Президент Сноу дал ясно понять, что он не намерен быть в дураках. Моя ложь про беременность Китнисс спровоцировала много шума, и поэтому нас решили отправить подальше, чтобы мы не натворили ещё чего-нибудь. Но беседа со Сноу всё-таки состоялась, он хочет удостовериться в правоте моих слов. И если это окажется ложью, то нас казнят публично, выставив обманщиками и подстрекателями.       На счет себя я даже не волнуюсь, если моя смерть гарантирует спокойную жизнь для Китнисс, я готов сам молить о ней. Что же касается самой девушки, то тут я оплошал по полной, она стала жертвой, заложником всей этой ситуации. И теперь ей вновь придется жертвовать собой из-за меня. Беременность Китнисс - решенный вопрос, но вот только говорить о нем никто не желает, даже наш вежливый ментор. - Китнисс, детка, открой дверь, – Эффи уже второй час выуживает девушку из её комнаты на ужин. - Пошли все вон! – а вот и ответ. В упрямстве ей не занимать, хотя в этом моя вина. Опустив голову, я решаюсь подать голос, может, хотя бы ради того, чтобы наорать на меня, она выйдет из своей темницы. - Китнисс, – тихий нерешительный шепот, но по-другому я не могу.       Дверь неожиданно резко открывается, являя на свет безумное лицо Китнисс. В её взгляде огонь, и он праведный. Я виноват и признаю это, но легче ей не станет от этого. - Что Китнисс? Что я должна сделать? Притвориться, что ничего не было или рыдать в подушку как дура? – её напор не дает даже осмыслить половины сказанного. – Я никогда не хотела отношений, я никогда не хотела выходить замуж и тем более рожать детей!       Она надвигается на меня всё ближе и ближе, под её пристальным взглядом я отхожу назад, и, прижавшись к стене, понимаю, что бежать уже некуда. - Но я смирилась с этим, я даже была готова выйти замуж. Но сейчас я должна ещё и ребенка им родить! – Китнисс яростно кричит на меня, а внутри всё уже сжимается до размера горошины. Разум умело вычищает слова из всего крика и подкидывает их мне: «смирилась», «должна», «была готова», «никогда»! - Пойми, это была необходимость! – я пытаюсь из последних сил удержать свою обиду. Ведь я не хотел, чтобы она страдала, я просто хотел спасти её. - Необходимость? – её гнев лишь нарастал. – Нет, это было твоё желание. А теперь мне придется родить ребенка, и в это виноват только ты!       Я виноват. Я виноват? И в чем же интересно? В том, что спасал её всё это время? В том, что любил и терпел унижения? Обида и злость закипали в моей крови с каждым сказанным ей словом, вонзаясь в моё сердце неровными осколками судьбы. Я реагирую сильнее, чем можно подумать. Схватив за предплечья, я сжимаю её в своих руках и встряхиваю, чтобы прекратить эту пытку. - Я виноват? Я? – пытаюсь увидеть в её глазах хоть каплю сожаления, но не вижу в них ничего кроме злости. Впервые наши чувства взаимны. - Я лишь хотел спасти тебя от этой арены, – крик сам вырывается из моего горла. – и не виноват, что тебе приходится изображать влюбленную дурочку!       В ушах звенит от собственного голоса, а внутри всё словно горит. Я медленно отступаю и отпускаю девушку, когда-то покорившую моё сердце. Но огонь внутри всё не утихает, требуя выхода наружу, он лижет мои раны и заставляет разум выдавать всё новые фразы. - Моя вина лишь в том, что не умер тогда на арене! Уж прости, что подвел вас! – изящно поклонившись, я разворачиваюсь в надежде уйти, пока не наговорил ещё что-нибудь. Но вместо ожидаемой стены вагона я замечаю два серых и пронзительных глаза. В них укор, разочарование… Да, Хеймитч, ты прав! Я не смог справиться с возложенными на меня надеждами. Я ведь тоже не железный.       Опустив глаза в пол, я выхожу из этого злосчастного вагона и направляюсь прямиком в ресторан. Там сейчас как раз должны подать ужин, может, получится отвлечься от всего этого. Хотя кого я обманываю? Я уже сейчас жалею о каждом сказанном слове. Готовый сорваться и незамедлительно бежать просить прощения, я всё же захожу в вагон-ресторан и жадно принимаюсь за поглощение пищи.       Заметив три пары удивленных глаз, я понимаю, насколько безумно выгляжу. Сидя за столом, я впервые ем руками, раньше мы с Китнисс проделывали это, лишь чтобы позлить Эффи, а сейчас это просто моя злость, мой маленький бунт, способ выразить хоть как-то то, что творится в моей душе. - Пит Мелларк! – Бряк всегда была помешана на манерах и даже в данное время не собирается себе изменять. – Хватит вести себя как дикарь!       Дикарь - это, пожалуй, самое правильное определение моей сущности, за всё время проведенное с этими людьми. Эффи всегда считала Китнисс настоящей оторвой и в какой-то степени дикой, но как она ошибалась. Улыбнувшись ей, я принимаюсь, есть руками ещё и салат.       Теперь вместо удивления в их глазах читается гнев. Эффи обижена, Китнисс просто злится и, наверное, ненавидит теперь меня, а вот почему Хеймитч такой злой - я не знаю. - Присаживайтесь! У нас ужин! – проговорив это, я жду хоть каких-нибудь действий от этих троих. - Спасибо, ты весь аппетит испортил, – еле сдерживая себя, чтобы не наорать, произносит Бряк. - Ты бы опостыл, парень, – между прочим добавляет ментор и присаживается, отодвигая стул для себя.       Только лишь Китнисс не сдвинулась с места, она всё так же прожигает во мне дыру. Да, я виноват! Я признаю, но сейчас я не могу ей этого сказать. Эбернети прав, мне нужно остыть. Решаю удалиться в своё купе, но резкая боль сковывает моё тело. - Китни… - я уже собираюсь просить прощения, как горло отзывается невыносимой болью. - Пит! – я слышу ужасный вопль и попадаю в мир без единого звука кроме треска собственных костей.       Огонь, что горел во мне до этого, теперь кажется прохладой. Каждая клетка моего организма взывает ко мне, моля о помощи. Я чувствую, как лопаются внутри меня капилляры и теплая кровь растекается по грудной клетки. Ребра беспощадно трещат, то сжимаясь, то наоборот раздвигаясь. Горло превращается во что-то чужое и ненастоящее, ведь я даже не могу кричать. Руки и ноги сводит в разные стороны, я выгибаюсь так, что в принципе противоречу законам природы. Зрение потеряно бесконечно давно, я остался один на один с этой болью. Но темнота увлекает меня своим спокойствием.       Возможно, смерть, не какая и плохая штука, ведь сама она нас не пугает. Нас пугает неизвестность! То, что будет после. Ведь на этот вопрос никто не даст точного ответа. А если нам и скажут, что там нас ждет лучший мир, то вряд ли в это кто-то поверит.       Вот и я не могу никак определиться, что мне делать. Принять смерть, что так настойчиво стучится в дверь? Или продолжать жить? В чем смысл моей жизни? В том, что я ненавистный ребенок в семье? Или же в том, что являюсь ненавистным женихом той, которую люблю больше всех на свете? Я даже не знаю, что из этого выбрать, ведь оба вариант мне походят. Пожалуй, выберу оба, но добавлю своё: я единственный, кто может без раздумий отдать жизнь за неё. И мне не нужно, чтобы она этого просила. - Мам, как он там? – приятный мелодичный голос отзывается жуткой головной болью, и я зажмуриваю глаза, стараясь хоть как-то выразить это. - Прим! Он очнулся! – ещё громче, ещё сильнее боль в голове. - Пит. Пит, – и вновь этот мелодичный голосок, теперь хоть знаю, кому он принадлежит. Значит это Прим, следовательно, я уже в Двенадцатом. Выходит, я был без сознания не меньше двух суток. - Пить, – выходит хрипло и грубо, но думаю, что позже извинюсь за отсутствие манер. - Сейчас, – малышка отзывается звонко, и я уже жалею о своей просьбе.       Как оказалось, я действительно был без сознания дольше двух дней. А разгадка этого по истине проста. Сноу! Он отравил всю еду в нашем поезде, конечно же, не сам, по его приказу. Кроме меня никто больше не прикасался к еде, и весь путь им пришло поголодать, на что Эффи отозвалась невероятно бодро, заявив, что это были разгрузочные дни. Хеймитч с Китнисс, привыкшие недоедать, смогли справиться и без энтузиазма Бряк. - Так, значит, Сноу попытался нас отравить? – всё-таки это очень странно. Нас почти запихнули в этот поезд и сразу же решили убрать. Сноу не так уж и глуп, чтобы надеяться на это. - Не совсем, – ментора видимо эта версия тоже не устраивает. - Как не совсем? – а вот Китнисс взрывается праведным гневом, – по его приказу отравили всю еду. И только он мог провернуть это дело. - Солнышко, он не глуп. – Хеймитч прожигает взглядом девушку, пока та не садится обратно на кресло. – Он понимал, что пострадает только первый. Вернее тот, кто первый начнет есть.       И теперь я понимаю ход его мыслей. Сноу не хотел нас травить, он хотел нас припугнуть. Ведь обычно из нас четверых к еде первой прикасалась Эффи. Её смерть стала бы для нас уроком и наглядно показала его власть. - Почему именно она? – я адресую вопрос в никуда. - Всё очень просто, – никак не ожидал от Бряк ответа. Она обычно всегда всё сводила на нет, а сейчас выглядит такой уставшей и опустошенной. – Я ведь никому не нужна.       Что же несет эта чокнутая? Как никому не нужна? Она ведь Эффи Бряк! Лучший куратор в Капитолии.       Но её глаза говорят больше, чем вся эта мишура. Она одинокая женщина, совершенно потерянная между двумя мирами. Ведь мир Капитолия был для неё домом, но потом вдруг для неё открылся новый мир – Дистриктов. И сейчас она просто не знает, как ей быть! И никто не в состоянии ей помочь, этот выбор она должна сделать сама. - Почему, Эффи? – я обращаюсь к ней напрямую. Она несмело поднимает глаза, стараясь подавить в себе рвущиеся наружу слезы. – Ты нужна нам! – с улыбкой добавляю я.       И ни капли не приукрашиваю. Она нужна нам, мне - точно. За всё то время, что я знаю её, она стала для меня очень близким человеком. Своей она заботой напоминала мне о матери, своим энтузиазмом она дарила мне улыбку. Она стала членом моей странной и слегка сумасшедшей семьи.       От моих слов Эффи Бряк не просто оттаяла, а устроила потоп. Утопив не только себя в слезах радости, но и миссис Эвердин, которая любезно увела её в комнату наверх. - И нужно было тебе её трогать? – недовольно бурчал Хеймитч, но я-то знаю, он просто не смог сказать этого сам. Ему Эффи стала единственным другом, пусть немного глупым и непонимающим, но другом. - Может, вернемся к теме? – голос Хортона напрягал ещё сильнее, чем его присутствие. Он буквально не отходил от Китнисс, показывая всем своим видом, что она – его. А мне оставалось только сидеть в стороне и наблюдать за этой картиной. Право на эту девушку я не имею, и мою ревность можно не брать в расчет. - Гейл, – в устах Китнисс это имя звучит особенно болезненно для меня. Словно мир дает очередную оплеуху по лицу. - Итак, - Хеймитч прервал эту муку своим голосом, и я смог отвлечься от рассматривания влюбленных, – пока особых распоряжений не было. Но завтра у вас свадьба! - Что? – все три голоса сливаются в один. Недовольство Китнисс я ещё могу понять, а вот своё понимаю с трудом. - А вы как хотели? – ментор вальяжно восседает в другом кресле. – Вы «несчастные влюбленные», а теперь ещё горе-родители!       И обе «клички» моя заслуга! Да, я действительно ходячее горе. - Почему так скоро? – ведь это очень быстро. - Завтра приедут телевизионщики, и вы устроите свадьбу по правилам дистрикта. После у вас отъезд в Капитолий, там будет настоящее торжество по поводу вашей свадьбы, – Хеймитч кривится, пока говорит это всё, – уже говорю как Эффи! - Хеймитч! – Китнисс явно на грани истерики или моего убийства. - Пока вы, солнышко, будете сверкать по телеку, Сноу и его приспешники смогут решить вопрос с Играми, ведь их не отменили, а перенесли. - Значит, вариантов нет? – глупо, но надежда умирает последней. - Нет. Слава Богу, ты очнулся раньше, чем за час до свадьбы. А то пришлось бы устраивать спящую церемонию, – Хеймитч найдет в любой ситуации место, чтобы подшутить. Наверное, так и должно было быть. Интересно, о чем именно я думал, когда говорил о беременности Китнисс? - Я спать, – сухо бросает она и уходит из гостиной, а вслед за ней выходит и Гейл.       Больно? Очень. Правильно? Да, правильно. Справедливо? Возможно. - Не смотри ты так не неё. Ей сейчас не лучше твоего, а, возможно, и хуже, – голос ментора необычайно тревожный. – Она беременна!