Часть 2
26 ноября 2014 г., 23:30
***
Ловушку продумывали долго и тщательно, собравшись в самой большой, жарко натопленной хижине. Спорили до хрипоты, стуча кулаками и ножнами по крышке стола — тяжелого, дубового, способного выдержать и не такие дебаты. На этом же столе, обозначив щепками, кружками, обглоданными костями и вареными бобами чуть ли не каждый куст, не говоря уж о знаменитых дубах, чертили ножами диспозицию, как обозвал ее Мач, поднабравшийся воинской премудрости рядом с хозяином в Святой земле. Что Гисборн не явится на встречу в одиночку, было понятно всем, но война на то и война, что выигрывает не сильнейший, а самый умелый — и знающий местность. Осложняло дело то, что помощник шерифа непременно нужен был живым, здоровым и оторванным от своей своры, способной помешать свиданию с Робином. Поэтому сразу пришлось отказаться от волчьих ям, утыканных кольями — смертельно; взведенных арбалетов на уровне конской груди — ненадежно и опасно; подрубленных деревьев и прочих привычных средств. Когда второй бочонок эля пошел на убыль, военный совет, скрепя сердце, остановился на самом простом плане: создать суматоху несколькими взрывами, отсечь Гисборна и заманить его в чащу, навстречу Робину. Выманить Робина согласился Алан, затребовав роскошные французские доспехи — для безопасности, дюжину белых кур — для маскировки, и пинту лучшего норманнского бренди — для куража. Мач, надев куртку Робина, должен был изображать его для Гисборна, маяча с луком в кустах, но не подходя слишком близко. К полуночи подробный план действий был одобрен, оба бочонка — сухи, как пески пустыни, а разбойники — готовы к любым подвигам в компании Робина или без оной. Тем более что прошлая попытка приведения вожака в чувство прошла вполне удачно. Отрядив Мача в деревню за курами, а Джак — на изготовление зарядов, остальные решили урвать несколько часов предрассветного сна прямо в хижине, не разбредаясь из тепла и уюта. За шумом дождя и жарким обсуждением никто из них, разумеется, не мог заметить тень, мелькнувшую мимо окон. Утро принесло приятнейшее обстоятельство: дождь прекратился, зато на Шервуд упал туман. Густая, как сливки, белая мгла заволокла лес от верхушек дубов до травы, позволяя видеть не дальше вытянутой руки. Для лесных братьев, знающих Шервуд, как собственный карман, это было не препятствием, а прямо-таки даром божьим! Лишь бы Гисборн не передумал соваться в ледяную молочную взвесь. Выдвигаться на место действия решили, разумеется, заранее, примерно за пару часов до указанного срока. Стоило бы, конечно, раньше, но пока продрали опухшие после вчерашнего военного совета глаза, пока помогли Алану ощипать кур, пока успокоили негодующего отца Тука, вопившего, что без Робина все распустились — смотреть невозможно... Лес был тих и мрачен: голые темные ветки тянулись из тумана, как корявые лапы сказочных чудовищ, трава под ногами противно скользила от влаги, одежда мгновенно мокла, пропитываясь холодной сыростью. На поляне царили тишина и безлюдье: то ли Гисборн передумал насчет встречи, то ли посчитал, что точность — вежливость не только королей, но и помощников шерифа. Негромко перекликаясь, разбойники разбрелись по позициям: кто в кусты, кто на дубы, кто на дорогу — дозорным. В тех кустах, куда своим заранее определили не соваться, Джак чудовищным барсуком взрывала мох и мокрые листья, сетуя, что ставить запалы в таких условиях — пустая трата пороха и драгоценных горючих смол. Тем не менее, работы сарацинка не бросала, решив взять если не качеством, так количеством — и пока что у нее неплохо получалось. Джон, которому выпало прикрывать операцию сверху, поплевав на и без того мокрые руки, подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку дуба, подтянулся и полез наверх. Справа в тумане слышалось кряхтение Тука, следующего его примеру, внизу копошилась Джак. Время неумолимо приближалось к назначенному часу. Добравшись до следующей ветки, Джон слегка передохнул, и тут его осенило, что лезть на дубы им было совершенно бесполезно: какая стрельба в такой туман? Замерев на полпути к намеченной развилке, Джон так сильно напряг ноющую после вчерашнего голову, что не сразу понял — ему в макушку упирается чей-то сапог. Осознав, наконец, этот факт, бравый разбойник поднял голову — и встретился с ошарашенным взглядом шерифского стражника, который таращился вниз между раздвинутых коленей. Одним сапогом стражник упирался в пресловутую развилку, а второй как раз преграждал дорогу сподвижнику Робина. "Гисборн все-таки пришел!" — пронеслось в многострадальном мозгу Джона, не способного сообразить, что делать: поднимать тревогу или по-тихому прирезать бедолагу. И как это сделать, если добраться можно разве что до его промежности? Стражник, глядя на него округлившимися глазами, явно испытывал сходные чувства. Наконец, придя к какому-то решению, он неуклюже потянул из ножен кинжал, явно боясь свалиться. Джон оказался быстрее. Хищно ухмыльнувшись, он приставил охотничий нож к единственному месту, до которого мог дотянуться: — Пикни — и будешь петь в церковном хоре вместе с мальчиками, — предупредил он хрипло. Стражник закивал, беспомощно открывая рот, как рыба на суше. Потом для верности даже зажал его ладонью, позабыв, что надо держаться. Тихонько заскулил, пытаясь отодвинуться, чтобы оставить как можно больше места между своей надеждой на продолжение рода и кинжалом Джона. — Сиди, дурак, — простонал Джон, понимая в ужасе, что сейчас произойдет. Но коварно-злобные купидоны, летающие над Шервудом, как воплощение неумолимой судьбы, уже взмахнули крылом... Покачнувшись, стражник неловко повернулся, пытаясь удержаться на мокрой ветке, соскользнул и, минуя кинжал Джона, с диким воплем полетел вниз, прямо в кусты, на голову взвизгнувшей Джак. Через томительное мгновение, в которое Джон успел врасти в кору дуба на зависть любой омеле, в кустах вспыхнуло так, что пробило даже сливочную густоту тумана. А уж грохнуло! И тут же по всей поляне принялись рваться специально связанные Джак заряды под вопли людей, которых в лесу оказалось куда больше, чем пришло из его глубины. Да, Гисборн определенно явился в Шервуд! И намного раньше разбойников.***
В это время Алан завершал последние приготовления к самой опасной роли в своей жизни. Доспехи, щедро вымазанные клеем, уже были густо покрыты перьями и пухом, полностью скрывающими сталь. Конечно, бегать в них было жуть как неудобно, но остаться беззащитным под стрелами Робина и вовсе самоубийственно. И все-таки снизу эти железяки были отвратительно холодными, а сверху липкими. На ладонях оставался белый пух, но Алан сжал зубы и обещал себе мужественно потерпеть ради Робина. Чтобы укрепиться в этом намерении, он решил слегка согреться изнутри, раз уж снаружи так холодно. Бренди оказался и вправду недурным. А погода слишком уж мерзкой! Не говоря о доспехах... Глоток за глотком Алан согрелся настолько, что шнуровать проклятые железяки показалось излишним. К тому же, они были ему великоваты. Рассудив, что несколько десятков шагов он в гнусном железе все-таки пробежит, а потом можно нырнуть в кусты, сбросить доспехи и заманивать Робина исключительно на звук, он отправился к хижине вожака, помахивая пустой бутылью, гремя и позвякивая на каждом шагу, как телега с жестяным ломом. Шагах в пяти от хижины до него дошло, что шлем-то он как раз надеть забыл — очень уж неудобно было пить сквозь забрало. Замерев на месте, Алан икнул и резко протрезвел, уже падая вниз. Но вокруг хижины было тихо, в ней — тоже, никто не спешил оценить его, как возможную дичь. Ползти в доспехах оказалось на порядок хуже, чем идти, но... Не лежать же посреди поляны огромной дохлой курицей? Тем более что туман медленно, но неуклонно рассеивался. Издалека донесся взрыв, потом еще один. Все началось? Без Робина? Похолодев, Алан рванул вперед на четвереньках, понимая, что если сорвет свою часть плана, друзья убьют его медленно и мучительно. Или... назначат следующим купидоном уже всерьез. Подобравшись к хижине вплотную, он приподнялся и робко заглянул в окно. Хижина была пуста. Совсем! Алан в ужасе огляделся. На поляне было тихо и туманно. Зато вдалеке, в условленном месте творилось что-то невообразимое. Путаясь в железе, Алан рванул к поляне самой прямой дорогой, на ходу застегивая ремешки и затягивая шнуровку на доспехах.***
Мач, рыбкой нырнувший в безопасные кусты при первом же взрыве, осторожно высунулся из веток, пытаясь хоть что-то разглядеть в творящемся вокруг туманном аду. Из укутавшей Шервуд плотной молочной пелены неслись молитвы, грязные ругательства и просто вопли. Рвануло совсем рядом, потом поодаль, жалобно заржала лошадь — и послышался знакомый голос, орущий на разбегающихся стражников. Несколько мгновений Мач колебался. Все явно шло не по плану, но, в конце концов, какая разница? Ему надо заманить Гисборна на встречу с Робином — так вот он, Гисборн! А что вокруг светопреставление, так это даже лучше — помощнику шерифа будет не до того, чтобы очень внимательно разглядывать "Робина". Осторожно подобравшись поближе, Мач накинул капюшон, постаравшись, чтобы тот закрыл лицо, поправил торчащий из-за плеча длинный лук и свистнул. Гисборн, привстав в седле, осмотрелся. — Эй, Гисборн! Отступив за дерево, Мач с удовлетворением увидел, как тот сначала пригнулся, явно опасаясь стрелы, потом и вовсе соскочил с лошади, пытаясь увидеть, кто его зовет. — Сюда, Гисборн! — снова окликнул его Мач, выглядывая из-за дерева. — Герань ждет! — Убью, тварь! — рявкнул Гай, кидаясь к Мачу. Но подпускать разъяренного рыцаря слишком близко в планы Мача никоим образом не входило. Отпрыгнув назад, он резво припустил с поляны, оглядываясь и следя, чтоб преследователь не слишком отставал. Гисборн лосем ломился сквозь кустарник, его черная кожаная куртка мелькала в полосах тумана как раз на нужном расстоянии, и Мач уже удовлетворенно ухмылялся... Низкая ветка вынырнула предательски внезапно, цепляя лук за плечом. Дернувшись, Мач попытался сбросить лук, но тот зацепился за куртку, останавливая беглеца, и Гисборн вдруг оказался опасно близко. Сдавленно ругаясь сквозь зубы, Мач отчаянно дергал лук, пытаясь освободиться, наконец, отодрал, бросил в кусты, споткнулся, упал, вскочил и рванул, уже не разбирая дороги, в последний момент выкатившись почти из-под ног Гисборна. Тот, разобрав, что имеет дело не с Робином, остановился. Немного отбежав, Мач притормозил. Здесь было тихо: шум остался позади, туман скрадывал звуки. Гисборн потерялся где-то в мокрой молочной взвеси, заполняющей воздух, и Мач вдруг понял, что не знает, куда идти. Слева послышались странные звуки — что-то звенело, шелестело и шуршало, двигаясь мимо него. Туман вдруг обрисовал белое, колышущееся, словно слепленное из клочков грязного облака. Мач вздрогнул и икнул: из кустов на него наплывало привидение — бледно-серое, без лица, с головой, растущей прямо из плеч и покрытой какой-то беловатой массой. Привидение тряслось, звякало чем-то и перло прямо на Мача. — Господи Иисусе, — прошептал Мач. — Пресвятая Богородица, помоги и сохрани! Услышав человеческий голос, привидение остановилось, замычало что-то, подняв руку и показывая себе на голову, потом наклонило ее к плечу, прислушиваясь. — М-м-мгум! — услышал Мач и перекрестился на всякий случай, отпрыгивая в сторону. Тяжело переваливаясь, привидение прошло мимо, как раз туда, где остался Гисборн. И только тут Мач, добросовестно притащивший в лагерь дюжину упитанных кур, а потом быстро смывшийся подальше от работы по их ощипыванию, сообразил, что же напоминает ему белая масса из которой состоял призрак. — Алан! — неуверенно окликнул он привидение, но то уже скрылось в кустах, и голос Мача потонул в плотном воздухе. Вокруг снова стало тихо. Ни стражников, ни друзей, ни Алана... Сумерки, туманные и знобко-холодные, опускались на Шервуд. Мач передернул плечами, почувствовав себя как-то очень неуютно в родном, насквозь знакомом лесу. Сел на поваленное дерево, обхватил ладонями плечи и замер — мимо тенью проскользнул Робин, совершенно бесшумно ступая по мокрым листьям. Проскользнул — и тоже скрылся в тумане между деревьев, как раз в той стороне, куда ушел Алан и где остался Гисборн. — Благословенные яйца святого Дунстана, — с тоской прошептал Мач. — Да когда уже все это закончится?***
Алан шел по лесу, монотонно и грязно ругаясь самыми черными проклятиями, которые знал. Доспехи по-прежнему звякали при каждом движении, но не это было самым отвратительным. Ну как он мог предугадать, что корень, подвернувшийся под ногу на полпути к поляне, заставит его свалиться так неудачно? Никогда! Никогда больше он не наденет доспехи, если они будут ему хоть немного не по размеру! Как теперь снять шлем, от удара глубоко севший ему на голову, опустившись почти на самые плечи. Прорези для глаз оказались почти на щеках, и теперь Алан брел вслепую, пытаясь хоть что-то расслышать сквозь плотный металл и кожаную подбивку. Время от времени он натыкался на дерево, врезаясь в него всем телом, но в этом случае от доспехов была хоть какая-то польза. Оттолкнувшись от очередного ствола, он менял направление и шел дальше, надеясь, что первым его найдет кто-то из своих, а не ноттингемская стража. Впрочем, Алану казалось, что он уже и на шерифа Вейзи наткнуться согласен, лишь бы тот помог снять проклятую французскую кастрюлю с головы. В какой-то момент Алану почудился знакомый голос — и он рванул на звук — но голос пропал. Лес казался бесконечным. В очередной раз занеся ногу, Алан вдруг оступился, не встретив под опустившейся ступней земли — и полетел вперед, вываливаясь из кустов. — Срань господня! — раздался на радость Алану голос отца Тука совсем рядом. — Кровь христова! — отозвался в тон ему Гисборн с другой стороны. Алан только измученно всхлипнул из-под проклятого шлема.***
Два жутких чудища вывалились из кустов почти одновременно. Справа — черная остроухая нечисть, вылезшая не иначе как прямо из преисподней, слева — белая колышущаяся масса, при виде которой сразу всплыли в памяти сказки о баньши и призраках. Гай невольно попятился, ругнувшись. Нечисть, как и положено врагу рода человеческого, отозвалась богохульством, баньши всхлипнула вовсе уж дико и жутко, так что по спине прокатился озноб. Стиснув рукоять меча, Гай подумал, что надо подороже продать жизнь, раз уж все силы ада нынче гуляют в Шервуде. Вот когда пожалеешь, что не защищал гроб Господень — вдруг на том свете зачлось бы? Впрочем, судя по Робину, какая только шваль его ни защищала, так что вряд ли крестоносцы на особо хорошем счету у Господа. Додумать благочестивые мысли было некогда. Гай оторопело наблюдал, как баньши, шатаясь и заунывно подвывая, безликой массой надвигается на посланника преисподней. И едва не пропустил мимо ушей тихий свист из кустов — очень узнаваемый свист. Забыв о нечисти, Гай медленно повернулся на звук, понимая: пожелай Робин его убить — и не помешал бы даже молочный кисель тумана. За кустами мелькнула белобрысая голова. Это уже был настоящий Робин, не подделка, что пытались подсунуть разбойники — и кому? Ему, кто знал графа Хантингтона с детства. Гай сжал зубы, пальцы на рукояти меча свела судорога. Все адские легионы могли идти мимо него маршем, в мире осталась только скользящая за кустами тень. Робин снова свистнул и тут же нырнул в туманную пелену, явно заманивая. А, плевать! Гай рванул следом, уклоняясь от мокрых веток, норовящих хлестнуть по лицу или зацепиться за куртку. Вокруг по-прежнему творился апокалипсис из мешанины воплей, взрывов, лошадиного ржания и треска кустов. Но спустись с неба ангел небесный с повелением оставить Робина в покое, Гай не остановился бы даже выслушать посланника господа. Мэриан, старые обиды, золото Вейзи... Герань, в конце концов! Туман глушил звуки, поляна осталась далеко позади, и лес Гай уже не узнавал, но упрямо держал глазами мелькающее темное пятно. Что это было: корень, ветка или предательская веревка — он так и не успел понять. Просто земля ушла из-под ног, брыкнувшись, как строптивый жеребец, подкинула его, ударила снизу, в глазах потемнело, и Гай улетел в черный провал обморока. Обратный путь — из липкой тяжелой пустоты, неохотно отпускающей добычу — был привычно муторным. Сначала вернулись запахи и звуки, потом с трудом разлепившему глаза Гаю в лицо ударил показавшийся болезненно ярким свет. Впрочем, стоило немного прийти в себя и оказалось, что свет не так уж ярок, просто он лежит почти у самого очага в комнате, освещенной только пламенем, весело пляшущим на нескольких толстых поленьях. Пошевелившись, Гай понял: он связан, обезоружен и рядом кто-то есть. Прикидываться и дальше, что он без сознания, смысла не имело. Гай попробовал извернуться, чтобы увидеть своего пленителя, и едва не зашипел от боли в саднящих запястьях, привязанных к чему-то над головой. — Птичка проснулась, крылышки встряхнула... — нараспев проговорил знакомый голос. — Будь ты проклят, Гуд, — огрызнулся Гай, сжимая и разжимая кулаки, чтоб хоть немного разогнать кровь. — Покажись! — Не насмотрелся? Высоко летал, далеко видел, — так же звонко и пугающе равнодушно отозвался невидимый Робин. Опустившись на пол за головой Гая, он запустил руку ему в волосы, словно ласкал пса или лошадь, легонько потянул, пропуская пряди сквозь пальцы — не больно, но унизительно. — Так что ты видел с высоты? — спросил он замершего Гая странным, насквозь чужим голосом. — Или облака помешали? Сегодня облака на земле, совсем низко. — Робин? — выдохнул Гай, понимая, что происходит что-то странное и явно неправильное. — Робин? — переспросил тот все с тем же чужим удивлением в голосе и неприятно рассмеялся: — Робин улетел. Улетел, представляешь? Его научила подружка-малиновка, как вырастить крылышки. Не такие как у тебя, поменьше. Зато бы-ы-ыстрые... И он порх! — и улетел. Ты разве не видел его в небе, когда летал над Шервудом? Отпустив волосы Гисборна, которые все это время перебирал, он поднялся, обошел лежащего Гая и опустился напротив, сел в ногах, подтянув колени к подбородку и глядя на него прозрачно-светлыми, совершенно сумасшедшими глазами. — Робин... — прошептал Гай, как-то вдруг поняв, что все не так, как он думал, и очень-очень плохо. Потому что тот, кто смотрел на него, точно не мог быть Робином — и все же был им. — Робин улетел, — обыденным тоном сказал чужак, разглядывающий его глазами Робина, будто диковинного зверя. — А я знаю, кто ты. Ты купидон. Маленькая злобная тварь. Ты похож на него... Но ты не он. Ты не он, и я — не я. Понимаешь? Я — нет, но это смешно. Разве тебе не смешно, купидон? — Не... очень, — напряженно отозвался Гай, пытаясь понять, чем и к чему привязаны его запястья. — Я не... этот, как ты меня назвал. Очнись, Гуд. Я Гай. Гай Гисборн. Проклятье... — Гай? — удивленно переспросил Робин, наклонившись и опираясь ладонью о пол хижины — теперь Гай хорошо видел, что они в хижине, низкой и тесной, с прокопченными стенами и каменным очагом. — Нет, ты не Гай... Гай умер. Его убили, разве ты не знаешь? Гая убили, Мэриан убили... Даже бедолагу Мача — и того убили! Столько смертей... а Робин улетел. Он поет с малиновками на заре, веселый Робин. Я сам слышал! Ты подаришь ему свои крылья, купидон? А то его крылья маленькие, они болят, когда Робин летает всю ночь и зовет. — Кого зовет? — спросил Гай, холодея. — Мэриан. Гая. Мача. Ему многих надо позвать обратно. Знаешь, они с Гаем не ладили... Слишком много крови. Слишком бледная Мэриан. Очень бледная! И такая холодная... Нож горячий... Такой горячий, что даже светится. А другой нож не горячий, но больно. Все равно больно. Между лопаток, прямо в сердце... Ударили Гая — а больно мне... Монотонно и тихо повторяя, захлебываясь бредом — не могло же это все быть чем-то еще? — он придвигался все ближе и ближе, не сводя с Гая неестественно блестящих глаз, и тот все яснее понимал, что безумие заразно. Показалось вдруг, что он вовсе не уезжал сегодня из Ноттингема, провожаемый обычной насмешливой улыбкой леди Мэриан, пожелавшей ему подвигов во славу шерифа. И Ноттингем — то ли есть он, то ли давно, целую вечность назад рухнули высокие крепкие башни, и в развалинах ютятся волки и летучие мыши. Весь мир, жестокий, но такой привычный и понятный, отодвинулся в неизмеримые дали под взглядом прозрачных глаз, источающих безумие. А Робин вдруг придвинулся вплотную и по-детски пожаловался: — Холодно. Сначала было жарко. Так жарко, как там, далеко... Где песок и солнце. А теперь холодно. Только нож горячий. Не хочу нож. Гай... — Да? — вскинулся Гай, радуясь, что в безумии Робина мелькнул просвет, но тут же оказалось, что радовался он рано. — Гай... ему больно, — ясным ровным тоном сказал Робин. — У него порез — вот тут. Склонившись, он провел кончиком пальца по щеке дернувшегося Гисборна и продолжил: — Гаю было больно, а Мэриан почти нет. И мне — нет. Мы умерли, все умерли. Сначала — она. Потом мы. Знаешь, купидон, когда-то я хотел знать будущее. Даже гадал у цыганки, дьявольского отродья. Она сказала, что меня ждет много любви, много славы и ранняя смерть. Обидно же: смерть уже пришла, а любви так и не было. Почему ты меня обманул, купидон? Будущее... оно на дне бутылочки. Маленькой такой бутылочки, стеклянной. Я выпил — и увидел. — Что увидел? — спросил Гай, пытаясь подтянуться назад хоть немного: то ли дальше от пугающей ясной улыбки Робина, то ли чтобы еще немного ослабить кожаные ремни на запястьях. — Смерть, — так же ясно, почти радостно отозвался Робин, наклоняясь еще ниже и облизывая пересохшие губы. — Смерть и боль, много смертей и боли. Мы пошли не по той дороге, купидон. Свернули не туда. Я — и он. — Кто — он? "Проклятье, как же режут ремни..." Гай изо всех сил тянул и выкручивал руки, надеясь, что безумие Робина не позволит ему обратить внимание на попытки пленника освободиться. Рассудок же, будто раздвоившись, холодно и остро ловил каждое слово. — Он, — слегка раздраженно повторил Робин. — Гай. Га-а-а-ай... Протянув имя Гисборна с пугающе мечтательным выражением на отрешенном лице, он склонился совсем низко, почти лег на Гая и сунул тому за ворот куртки холодные ладони, скользнул ими под выбившуюся из штанов рубаху. — Согрей меня, — то ли попросил, то ли приказал Робин, заглядывая в лицо дернувшемуся Гаю. — Ты не он, конечно... Но он точно не согласится. — На что... не согласится? — с трудом проговорил непослушными губами Гай, безуспешно стараясь отодвинуться. — Ни на что, — последовал грустный ответ. — Он ни на что не согласится, кроме смерти. Он убьет Мэриан, потом умрет сам. А потом умру я. Я видел. Думаешь, почему меня нет, купидон? — в голосе Робина звучала тихая ровная тоска, настолько правдивая, что Гая затопил ужас, ледяной, как пальцы под рубахой, промерзшие, будто синий лед на реке под рождество — до звона. И в глазах стоял этот же лед: прозрачный, мертвый, жуткий. — Меня нет, — повторил Робин, силясь улыбнуться. — Но это бы ладно. Я всегда знал, что умру рано. А их жалко. Мэриан, Мача... И Гая. Гай, он... Помоги, а? Это ведь ты виноват! Я не хотел... И сейчас не хочу. А сделать ничего не могу. Помоги. Сделай так, чтоб умер только я, а он пусть живет. Пусть забирает Мэриан, если хочет, пусть будет счастлив. Хотя бы он, понимаешь? — Робин! — взвыл Гай за мгновение до того, как его рот накрыли сухие горькие губы, пахнущие какой-то травой. Робин целовал его отчаянно, сминая сопротивление, даже не понимая, что ему сопротивляются. Целовал так, словно в мире не осталось воздуха, кроме того, что во рту у Гая. Дышал им, ласкал изнутри языком, впитывая, прижимаясь, вплавляясь в него. Оторвался на несколько ударов сердца, чтобы стянуть с Гая куртку и рубашку, рванул свою — и плотная шерстяная ткань треснула под пальцами, словно гнилой холст. Снова прижался, стылый, как мертвец, только губы лихорадочно горячие. Обхватил Гая за шею, лежа на нем сверху, посмотрел в глаза... не видя, куда-то мимо. Нет, не мимо — насквозь! — Робин, — с ужасом прошептал Гай, больше не вырываясь. Было странно и дико лежать так с мужчиной, но не стыдно, как мог бы Гай подумать об этом раньше. Ничего постыдного в этом не оказалось, потому что в студеном сиянии глаз напротив не было и тени похоти, лишь тоска, боль и страх. Это у Робина-то! Что с ним случилось? О какой бутылочке он говорил? Что за ведьмино зелье показало ему будущее, если только это и впрямь будущее, а не дьявольское наваждение? — Я видел... — прошептал Робин ему в ухо, обжигая дыханием. — Видел, как наемник оставил это в том бою, его первом бою, — пальцы скользнули по шраму на левом боку Гая. — Видел воду — пополам со льдом. Я тонул вместе с ним в той проруби. И как он расплатился за спасение золотом на приданое для девчонки, дочери той крестьянки — тоже видел. Ты не веришь. Никто не верит. И он тоже не поверит. Я ничего не могу изменить. Ни-че-го. Стрела пробила мне сердце. Стрела маленькой злой твари, проклятого купидона. Я-то думал, нет лучника лучше меня. Разве не забавно? А он... он мой враг. И так холодно. Никогда он не поверит. А если узнает... Лучше ему не знать. Это все ты, тварь проклятая... Замерев, Гай лежал под тяжелым, пахнущим травой, дымом и свежей кровью телом Робина. Кровь — это из царапин. От подбородка через всю шею и обнаженную грудь Робина тянулись три засохшие глубокие царапины, словно от когтей зверя. Как он мог узнать? Про бой, прорубь... Проклятье! Как? Но если... если зелье показало ему это, то и все остальное было правдой? — Робин, — безнадежно позвал Гай, надеясь пробиться сквозь мерзлую стену безумия во взгляде давнего... врага? В глазах Робина стыла все та же ледяная хмарь тоски и боли. Спокойная, безнадежная. — Робина нет, — мягко сказал он, легко и почти невинно приникая к губам Гая и тут же снова отрываясь от них. — Он ушел. Он ушел искать Гая. А мы с тобой два замерзших стрелка, слишком хороших стрелка, чтобы не попасть в сердце... Согрей меня. Дай хоть немного тепла и позволь согреть тебя. Пальцы, так и не ставшие теплее под рубахой Гая, скользнули выше, погладили грудь. Робин смотрел на него с абсолютной уверенностью в собственном праве делать то, что делал. Это было невинно и порочно, чувственно и отвратительно, развратно и невыносимо желанно. За стенами хижины хлестали тяжелые струи ливня, Гай слышал, как они бьют по крыше и плотным ставням, плотной пеленой укрывая хижину от внешнего мира. Взметались и трещали искрами языки пламени, почти не дымя, бросая на темные стены причудливые тени и отблески. От Робина пахло лесом, дымом, чистым сильным зверем... Гай против воли вздохнул глубже, когда горячие губы прихватили мочку уха, скользнули по скуле и шее. Кончиком языка Робин лизнул его ключицу, опустился ниже, приласкал сосок, прихватил его губами. — Робин... Ответа не было. Точнее, ответили Гаю губы, руки, тело Робина. Блеснул в пальцах опального графа Хантингтона нож, говоря свое слово, но не успел Гай испугаться еще сильнее, как в сторону полетели остатки его рубахи, следом Робин нетерпеливо рванул пояс, шнуровку штанов и сами штаны. — Прекрати! — рявкнул Гай, дергая ремни, надежно удерживающие запястья. — Ты что... творишь! Губы — горячие и шелковисто-сухие, язык — влажный, раскаленный, нежный и тугой, кончиком достающий до самых чувствительных мест, приласкать которые в голову бы не пришло ни одной служанке или шлюхе из таверны, да Гай бы и не потребовал такого — даже у шлюхи! Просто завалить красивую девку — сколько угодно, но это... Это уж слишком. Даже у самой падшей из женщин хватит стыда, чтоб не позволить такого. Но Робина стыд — если и был когда-то — покинул вместе с рассудком. Задыхаясь, Гай извивался под жадным ртом, целующим, сосущим, дразнящим языком и губами его мужское естество. Робин вылизывал нежную плоть головки и ствола, бархатную мягкость яичек... Гай не представлял, что это может быть так остро, сладко, упоительно горячо. Что им могут наслаждаться, точно дорогим и изысканным лакомством, без стыда и стеснения. Оторвавшись от поскуливающего Гая, закусившего губу, чтоб не умолять о продолжении, Робин поднял голову от его паха, глянул пьяными, наполненными тающим безумием глазами. Облизнулся так, что Гай едва не взвыл. Склонил голову набок, вглядываясь в его лицо, растянул губы в медленной похабной улыбке. — Нравится? — спросил низким голосом, какого раньше Гай никогда у него не слышал. — Я сделаю все, что захочу. Что захочу сам, что захочешь ты. Больше я бы сделал только для него... С языка едва не сорвался дурацкий вопрос, но Гай вспомнил все, что нес этот полоумный, вспомнил — и задохнулся, не в силах оторваться от знакомого — совершенно неизвестного, оказывается, лица. Потому что у того Робина, которого он знал, не могло быть такого жестокого и больного взгляда, таких развратных и нежно-покорных губ, такой бьющейся у виска едва заметной голубоватой жилки. — Ты не он, — тихо проговорил Робин прежде, чем снова склониться над животом Гая. — Он бы мне никогда не позволил... Он бы меня убил. Хотя за такое — не жалко. Кажется, Гай прокусил губу, честно стараясь не орать. Все равно не вышло: собственные стоны он услышал раньше, чем кончил первый раз. А был и второй, уже потом, когда пальцы Робина, щедро смоченные слюной, втиснулись между ягодиц распластанного, сходящего с ума от стыда и желания Гая. И снова Гай толкался навстречу раскаленному жадному рту, пока изнутри его мучили сладчайшей болью, гладя и растягивая, задевая что-то непонятное, отчего по всему телу прокатывались спазмы острого, болезненного наслаждения. Но в этот раз все случилось далеко не так быстро, как хотелось Гаю. Выгнувшись настолько, насколько позволяли проклятые путы, бессвязно умоляя и содрогаясь, он ловил воздух пересохшим губами и не сразу очнулся, когда понял, что ласкают его уже не ртом, а руками, снаружи и изнутри — одновременно. И снова почти на самом пике Робин остановился. Сдвинулся наверх, лег всем телом, потерся твердым членом о всхлипывающего Гая, заглянул в глаза. И невозможно было поверить, что он действительно не понимает, что и с кем творит. А когда поверилось — изнутри волной поднялась ярость. Кем бы он ни считал Гая сейчас, кого бы ни видел вместо него... Это было неправильно! Хотел-то он его! Дурацкая, гнусная, сумасшедшая ночь... Безумие вместо правды, той правды, от которой Гай первый бы шарахнулся, вздумай Робин хоть намекнуть на это. — Давай уже, — простонал измученный Гай в ответ не то на мольбу, не то на требование в оттаявших наконец-то глазах. — Все равно потом убью... — Убивай, — хрипло согласился Робин, приникая к нему всем телом, вжимаясь, вдавливаясь, выгибаясь вперед и вверх. Это было больно. Не то чтобы совсем нестерпимо, но все-таки больно, потому что сдуру Гай зажался, не очень-то понимая, что и как делать. Потом пришло понимание, что тут как в танце — кто-то ведет, а кто-то должен быть и ведомым. Нет, как в бою! В бою с противником, которого знаешь и чувствуешь, как самого себя. Когда цель не победить, а подхватить рисунок, увидеть в нем свое место — и другого! Робин громко, протяжно стонал. Впрочем, сам Гай вообще кричал. А потом его подхватила волна горячего и тяжелого, пробивающегося через боль удовольствия. И ритм — тоже тяжелый, качающий, уносящий... Кажется, Робин впивался пальцами ему в плечи, не слыша просьб развязать и проклятий вперемешку с богохульствами. Кажется, не хватало воздуха, потому что каждый толчок выбивал дыхание болью и нереальным, нечеловеческим удовольствием. Не в силах освободить руки, Гай согнул ноги в коленях, примеряясь к движениям Робина, и то подавался навстречу, то отклонялся, насколько мог, поймав единственно верное положение, при котором каждый толчок внутри задевал что-то, заставляя всхлипывать, мотать головой, коротко и зло вскрикивать... И накрыло его раньше Робина. Стянуло жгучим выворачивающим спазмом, сдавило горло, затопило раскаленным наслаждением от лица до кончиков пальцев на ногах. Перед глазами заплясали золотые искры и полосы, зазвенело в ушах... — Убью... — прошептал непослушными губами Гай, едва придя в себя и поняв, что тело ноет сладкой болью полного, невозможно блаженного удовлетворения. — Убью гада... Развяжи... Между ног было мокро и скользко, по телу гулял теплый прилив, нежащий, не дающий задуматься. Хотелось никогда не открывать глаз... Ну, хотя бы до утра! — Г-гай... Что... мы... ты... я... Глаза открыть все-таки пришлось. Уже понимая, что увидит, Гай резко вдохнул, собираясь с духом, заставил себя поднять тяжелые, словно слипшиеся веки. Робин, такой же обнаженный, с влажными прядями, прилипшими ко лбу, смотрел на него с диким, никогда не виданным Гаем ужасом в глазах. Смотрел, явно не понимая, что произошло совсем недавно. Внутри натянулась струна — и лопнула с мерзким дрожащим звоном. Больно лопнула, хлестнув, как по открытой ране. Гай молча смотрел, как страх в глазах Робина мешается с изумлением и непониманием, как из всего этого остаются только жуткая паника и отвращение. Смотрел, как отпрянувший Робин дрожащими руками натягивает штаны и рубаху, не попадая пальцами по пряжке пояса. Как, вернувшись от самой двери, падает на колено, торопливо полосует ножом ремень на руках Гая. Надо же, вспомнил. Сам Гай скорее сдох бы здесь, в хижине, чем окликнул, попросив освободить. Дверь за вылетевшим как из пожара Робином захлопнулась. Вот и все. Безумие, похоже, схлынуло. То ли так совпало, то ли... Думать не хотелось. Еще не хотелось шевелиться, дышать и жить. Но все-таки пришлось. Осторожно встав, Гай кое-как оделся, натянув куртку на голое тело — от рубахи Робин оставил одни лохмотья, и хорошо, что хоть штаны и куртка уцелели. Выйдя на крыльцо, он вдохнул холодный воздух, глянул на лес, где клочьями плавали остатки оседающего тумана. Криво усмехнулся пустоте внутри. "Вот так-то, сэр Гай. Чем не приключение? Говоришь, убил бы? Нет, это он сказал, что ты его убьешь. Что ж, вот еще одна причина его ловить, верно? Причина лучше всех остальных, вместе взятых. Вряд ли он, правда, расскажет кому-то об этой ночи. Пожалуй, на это у Робина — стоит отдать ему должное — хватит благородства. Скорее постарается забыть, как кошмар, подарок столь не вовремя случившегося безумия. Но ты-то не забудешь, верно? Ни губы на твоих губах и теле, ни чужую плоть внутри, ни то, что Робин говорил. О тебе, о нем, о... Мэриан... Ты не забудешь. И тебе придется что-то делать с этим".***
В замок Гай вернулся ближе к полудню. Голова и сердце в кои-то веки договорились между собой, на пару утонув в темной ледяной пустоте, расплывшейся на месте того, что когда-то было Гаем Гисборном. Это оказалось и к лучшему. Он плохо помнил, как нашел в лесу, теперь-то опять знакомом и странно спокойном, привязанную к кусту лошадь. Как ехал, почти не замечая стыдной боли от седла, как безразлично выслушал вопли Вейзи. Тот в конце концов понял, что с помощником творится неладное, долго присматривался и велел идти к себе. Гай послушался. В своих покоях велел служанке нагреть воды, стянул одежду, едва дождавшись, пока девчонка, наполнив здоровенную бадью, уйдет, даже не попытавшись поиграть глазками — почуяла, что господин не в духе. Он залез в воду и долго отмокал. Тело ныло то тупой, от перенапряжения мышц, болью, то резкой, острой. Но это было даже хорошо, правильно. А вот душа не болела. Ее, душу, словно отбили, долго и жестоко ударяя по больному, до бесчувствия. Чтобы хоть как-то заполнить пустоту, грозящую не выпустить его, поглотить навсегда, Гай принялся думать. Робин, безумный или нет, был прав. Он знал о ране и треклятой проруби, о которых не мог узнать никак. Значит, зелье, дьявол или баньши — неважно, но кто-то поведал Робину правду. И значит, их троих ждет скорая гибель. Ладно, сам Гай. Он никогда не собирался дожить до старости, как и Робин. Но Мэриан? Он убьет Мэриан? Если есть хоть один шанс из ста, что это правда — как тогда? Самому упасть на меч? Сложить голову, подставившись под клинок в очередной драке с Робином? Жить все-таки хотелось. Но не такой же ценой? Робин говорил про дорогу, что они свернули не туда. Ясно было одно — от Мэриан стоит держаться подальше. Гай вылез из бадьи, оглядел себя, насколько смог разглядеть и дотянуться. Синяки, царапины... Ничего особенного, вполне сойдет за следы от драки или неудачного падения. Даже странно. Случилось такое, а в нем совсем ничего не изменилось. Даже зеркало не показало никакой печати порока на лице, разве что круги под глазами — ну, так он не девица, чтоб об этом думать. Бутыль мальвазии, присланной Вейзи, Гай, подумав, отставил в сторону. Еще подумав — потихоньку вылил, прополоскав рот. Старательно прикинулся пьяным, когда Вейзи через часок заглянул узнать о здоровье помощника — заботливый, чтоб его. Долго жаловался на разбойников — получилось на диво искренне! В голове и душе стояла все та же насмешливая ледяная стынь, и прикидываться теперь получалось куда лучше: даже Вейзи поверил, что Гай всего лишь в очередной раз упустил врага и мается от позора и ненависти. Оказывается, чтобы сыграть что угодно, достаточно не чувствовать ничего, вообще ничего. Потом наступило утро, новый день, еще один и еще... Гай честно и старательно ловил Робина и его шайку, ухаживал за леди Мэриан, читал книги из библиотеки, которую раньше обходил стороной, пил по вечерам шерифскую мальвазию и завалил пару служанок. Последнее — больше из интереса и подспудного желания проверить себя. Впрочем, в результате он и так не сомневался, а проверка подтвердила: ни горячие опытные девицы, ни ночные томные грезы о Мэриан, старательно распаленные и сопровождающиеся вполне приятным общением с собственной рукой — ничто даже близко не было похоже на то, что случилось в лесной хижине. Эти воспоминания неизменно заливали его таким же невыносимым постыдным удовольствием, стоило воскресить в памяти запах тела, вкус губ, звук голоса и дыхания... К концу третьей недели Гай, каждую ночь просыпающийся, как мальчишка, в мокрой постели от снов про Робина, понял, что так — нельзя. Он спокойно и радостно пожелал счастья Мэриан, вышедшей замуж за графа Фридриха неожиданно, кажется, для всех, кроме Гая, теперь видевшего многое, чего раньше не замечал и не понимал. Пожелал — от души. Мэриан заслуживала счастья и уж точно заслуживала жизни. Молодая чета собиралась поселиться в Найтон-холле. У Фридриха были собственные земли на севере, но он не хотел увозить жену из любимых мест. Гай выяснил, где можно найти новую службу подальше от Ноттингема, рассчитался с долгами и так же безмятежно простился с Вейзи, который — бедняга — ничего не понимал, но по привычке наорал, потом попробовал выяснить, что происходит, сулил повышение жалованья, снова орал. В результате Гаю надоело, он просто собрал вещи, которых оказалось на диво немного, и уехал. Дожди наконец-то прекратились, и установилось приятное предзимье: с утренними заморозками, ясными холодными днями и нежарким солнышком. Вороной Гая шел ровной хорошей рысью, лес был чист и безопасен. Настолько чист и безопасен, что Гай вздохнул понимающе, когда из-за кустов шагнула навстречу знакомая фигура в низко надвинутом на лицо капюшоне. И правда, не думал же он, что все будет так просто? Что ж... Лучше выяснить все раз и навсегда, и если ему судьба остаться в этом светлом, пронизанном поздним осенним солнцем лесу со стрелой в сердце — так тому и быть. Зато стрела точно оборвет эту дурную тупую боль, от которой не вздохнуть толком. Робин был один. Робин был трезв, мрачен и смотрел... виновато? Гай бы, наверное, даже посмеялся, если бы не забыл, как это делается. — Ничего не хочешь сказать? — поинтересовался Робин после долгого молчания, которое Гай не собирался нарушать, лениво рассматривая куст шиповника, усеянный ягодами, за спиной Робина. — Нет, — безмятежно отозвался Гай. — Ладно... Тогда я скажу. Не буду оправдываться, все равно не поверишь. Робин глубоко вздохнул, кажется, действительно не понимая, что Гай как раз поверил бы сейчас во многое, и продолжил: — Если хочешь удовлетворения по всем правилам, я к твоим услугам. Если хочешь просто набить мне морду... Давай, даже сопротивляться не буду. Гай подумал. Честно подумал, переведя взгляд на медленно краснеющего под этим взглядом Робина. Тяжело вздохнул, совсем, как Робин минуту назад, нехотя разомкнул губы и сообщил: — Не хочу. Ни первого, ни второго. Даже странно. Дай проехать. — Гисборн, ты хоть понимаешь... — начал Робин. Но Гай подал вперед лошадь, обрывая его с поднимающимся раздражением: — Понимаю. Никому никогда не расскажу. Вешаться от позора не буду. И жениться на мне, как честному человеку, тебе не обязательно. Дай проехать. Едва не сбив Робина лошадью, проехал мимо, услышав за спиной отчаянное: — Стой! Стой, говорю! Ну нельзя же так! Стой, Гисборн! Сволочь! Ненавижу! Следом свистнула стрела. Над самым плечом, на полпальца, не выше. Впилась в молодой дуб, приколов к нему куртку как раз проезжающего мимо Гая. Робин тут же замолчал. Но было уже поздно. Гай аккуратно выдернул стрелу из дерева, стараясь не сильно порвать куртку, которой и так досталось. Обернулся, улыбнулся побледневшему отчего-то Робину. Не торопясь, спешился. — Гай... — очень тихо сказал Робин подошедшему Гаю. И покатился на землю от роскошного, от души выверенного удара в челюсть. Гай прыгнул следом, придавил Робина всем телом, зажал его запястья. — А теперь поговорим о купидонах, — протянул он ласково и многообещающе. — Знаешь, я ведь понятия не имел, что это за дрянь. Только недавно узнал, что такое стрела купидона. Ты болван, Гуд, знаешь это? — Гай... — проговорил Робин сквозь зубы, морщась и отворачиваясь, как от солнца. — Заткнись, — посоветовал Гай доброжелательно. — Я обещал тебя убить. Это чересчур, но набить тебе морду — такой соблазн, что могу и не удержаться. Ты болван, Гуд. Повторяй это каждое утро двести раз, как епитимью, и когда-нибудь осознаешь. Какого дьявола ты решаешь за меня, что мне нужно? Какого дьявола ты пьешь неизвестно что, а потом устраиваешь такое? Какого дьявола ты живешь так, что тебя убить хочется, придурок, скотина, пенек дубовый, осел сарацинский? Какого дьявола ты тогда сбежал? Под конец он уже орал, тряся за грудки совершенно ошалевшего Робина. — Я расстался с Мэриан, я ушел от Вейзи, я нашел себе новую службу! Я новую жизнь нашел, Гуд! И тут появляешься ты — и все летит к чертям! Стрелок по курткам, купидон недоделанный! Когда ты уже научишься разговаривать, а не стрелять? — Гай, — простонал Робин, задыхаясь. — Как я могу разговаривать, когда ты... отпусти! Задушишь... — Отпустить? А вот хрен тебе теперь! Не надо. Было. Меня. Останавливать! Они целовались под кустом шиповника, самозабвенно, отчаянно, обнимаясь и вжимаясь друг в друга. С неба над Шервудом ухмылялись подлые купидоны.
