Точка зрения

      – …Нужный человек не в том месте может перевернуть мир… занятно, как у нас все сейчас любят повторять эту фразу, совершенно не задумываясь о её сути. Всем почему-то кажется, что переворачивание мира есть нечто возвышенное и романтическое, ну или, уж как минимум, героическое. А этот самый человек, который нужный, оказавшийся не в том месте и перевернувший – само собой разумеется, герой. Я нахожу это абсурдным. Право же, от такого человека «не в том месте» стоит ожидать одни лишь неприятности. Ведь его пребывание в этом самом «не том месте» означает, что этим своим пребыванием он, с большой долей вероятности, разрушает чьи-то тщательно продуманные планы и вынуждает тех, кто их продумал, действовать наобум, импровизируя на ходу. А это в нынешние времена неизбежно влечёт за собой человеческие потери, несовместимые со сколь-нибудь здравым смыслом. Это во-первых. А во-вторых, не кажется ли Вам это сочетание слов своего рода оксюмороном? Ведь если человек, как они говорят, нужный и оказался ни с того ни с сего, как они говорят, не в том месте – не будет ли логично предположить, что те, кому он нужен, поместили его в это самое место намеренно и с умыслом? И не логично ли будет заключить, что в этом «переворачивании мира» вовсе нет ничего возвышенного и героического, и не пахнет там никакой романтикой, а пахнет там банальным удовлетворением чьих-то чужих корыстных интересов?…

***

      «Вы абсолютно правы, чёрт Вас подери» – сонно пробормотала женщина средних лет, переворачиваясь на другой бок и протягивая руку к тумбочке в поисках будильника. Вы абсолютно правы, сонно думала она, шаря рукой по некогда покрытой лаком деревянной поверхности. На бетонный пол со звоном упало что-то металлическое. Чертыхнувшись, женщина раскрыла глаза, приподнялась на постели, обнаружила искомый будильник, повернула табло к себе и с усталым вздохом снова опустилась на подушку, глядя в потолок. Проклятые часы показывали 05:21, до сигнала к подъёму оставалось ещё почти сорок минут. Очередная муторная ночь с постоянными пробуждениями, очередной недосып. И в очередной раз утро начинается с чугунной головы и анальгина. Прекрасно.       Сделав усилие над собой, женщина скинула одеяло, резко поднялась и уселась на краю постели, нащупывая ногами тапочки под кроватью. В отсеке было темно. Единственными источниками света служили зелёное табло электронных часов да щель между входной дверью и порогом, пропускавшая узкую полоску света из коридора. Из этой щели, кроме того, отчётливо сквозило стылым сырым воздухом, отчего кожа на ногах моментально покрылась гусиными пупырышками. Найдя, наконец, второй тапочек, женщина поднялась с постели, попутно щёлкнув выключателем у изголовья кровати. Яркий свет ночника разогнал темноту и заставил с непривычки на несколько мгновений зажмуриться.       Упавшим на пол металлическим предметом оказалась чайная ложка, оставленная по рассеянности вчера вечером на тумбочке. Зябко подрагивая, женщина скинула ночную рубашку и принялась торопливо одеваться. Простая серая футболка, белый вязаный шерстяной свитер с воротником под горло, серые брюки, тёплые носки, тяжёлые осенние башмаки. «Дамский набор» – криво усмехнулась она, стоя перед повешенным над раковиной зеркалом и собирая каштановые волосы под незатейливую заколку.       Горячей воды не было. Видать, что-то снова стряслось с нагревательным котлом. В который уже раз… Пришлось вытерпеть не самую приятную чистку зубов с ледяной водой, которая, вдобавок ко всему, сегодня почему-то имела устойчивый металлический привкус. Значит, и очистная установка у водозаборника снова накрылась. Конечно, можно было бы сходить в зал отдыха персонала, набрать там очищенной воды, подогреть в казённом электрочайнике и умыться с каким-никаким комфортом. Однако подниматься туда на целых два этажа, а потом ещё и возвращаться обратно совершенно не хотелось, поэтому возникшее неудобство она отметила лишь очередным усталым вздохом.       Взгляд её скользнул по лежавшему на полочке под зеркалом старенькому скромному косметическому набору. «Не сейчас» – решила она, вернувшись вместо этого к прикроватной тумбочке. Потянувшись к ручке выдвижного ящика, она вдруг на какое-то время замерла, окидывая взглядом место своего постоянного обитания. Здесь всё было простенькое и незамысловатое: простенькая кровать у простенько оштукатуренной бетонной стены, простенький небольшой письменный стол с простеньким персональным компьютером, обыкновенная простенькая лампа дневного света под потолком и простенький светильник у изголовья кровати. Встроенный в стену шкафчик, в котором размещался скудный гардероб – тёплая куртка, парочка кофт и несколько лабораторных халатов разной расцветки. Раковина в бурых ржавых подтёках. Зарастающий неаппетитного вида налётом кран. Обыкновенный бетонный пол, ничем не покрытый и не застеленный, всё время сырой и холодный. Масляный обогреватель у кровати (не работает, до ремонта руки никак не дойдут). Книжная полка, заставленная научно-техническими изданиями разной степени потрёпанности. Личный отсек номер 5/11… называть его «комнатой» язык у неё не поворачивался, ибо сложно именовать комнатой помещение, в котором вместо окна – небольшая вентиляционная отдушина у потолка.       – Личный бетонный гроб… – проворчала она, выдвигая ящик и извлекая оттуда пачку сигарет, спички и упаковку анальгина.       Страшно хотелось курить, однако голова с недосыпа гудела ещё сильнее, поэтому первым делом женщина выдавила из упаковки три таблетки, растолкла в столовой ложке в порошок и запила всё это водой из-под крана, вновь поморщившись от металлического привкуса. Со сном что-то нужно было делать. Беспокойные ночи мучили её уже второй месяц, сделав хронически раздражительной и резкой в общении. Разумеется, это никак не добавляло ей лишних очков в её и без того непростых отношениях с некоторыми здешними обитателями и посетителями. В особенности с упёртой и буйной дочуркой Вэнса, которой обычно и повода не нужно искать, лишь бы придраться, нахамить, нарваться на ответную грубость и в итоге с видом оскорблённой невинности заявить, что её якобы выживают из комплекса. Лишь бы папа пожалел и по головке погладил. И он жалеет и гладит, после чего она благополучно отбывает на поверхность, нахально заявляя, что «в такой обстановке работать невозможно». А старик тайком глотает валокордин и хватается за сердце каждый раз, когда получает очередную радиограмму. Но виновата в этом, конечно же, я…       Губы чуть скривились в слабой усмешке. «Что-то ты расчувствовалась, мать, – подумала она про себя. – Нашла повод для огорчений. Всего-навсего начинается новый день – проснитесь и пейте, доктор, с добрым утречком. Да, опостылело. Да, тоскливо. Но не до такой степени, чтобы расклеиться прямо с утра и канючить. В конце концов, ты, красавица, здесь не для того, чтобы тебя кто-то любил и облизывал. А уж тем более эта соплячка…»       Она затолкала пачку сигарет и спичечный коробок в задний карман брюк, вышла в освещённый неоновыми лампами пустынный коридор, заперла за собой дверь и бодрым шагом направилась в сторону лифта…