Ему никто не ответит

      — Чем займёмся на выходных? — спрашивает Эллисон чуть пониженным голосом, посматривая на Скотта через плечо.       Друг тянет лыбу, не переставая ковырять вилкой в салате. В ответ говорит о небольших делах в вет-клинике, где тоже есть непонятный человек, что консультирует по вопросам оборотней и заодно выводит блох из дворовых собак, а потом Скотт тонко намекает, что вечер субботы свободен, так как мама будет на дежурстве.       Ну, как тонко… Его тонкость граничит с размерами поля по лакроссу.       Что-то из серии: «Мама на работе, дом свободен».       Скотт МакКолл не интриган.       И Стайлз не интриган. Он любит, когда просто.       Просто Лидия. Просто преданность. Просто редкая дрочка на свою мечту и сон.       Эта простота так привлекательна, что мало кто ценит все её качества, как умел это делать Стилински.       А теперь он забывает это. Не по его воле вся прелесть ускользнула из его жизни. Он не просил, просто ебануло. А ты сиди и разбирайся, потому что… по-другому никак. Ты ж не бросишь друга одного, когда под блёклыми лучами полной луны, что просачиваются через приподнятые жалюзи, он умирает, высвобождая убийственную, неконтролируемую жажду вскрыть твоё брюхо и отведать потроха.       Ты будешь чеканить слова о том, что всё прекрасно и хорошо, пока стащенные у отца из гаража цепи и наручники не прикуют его к батарее, как можно надёжней. Как можно неубийственней для тебя самого, в соседней комнате, за заколоченными дверями.       Наверное, это уже веский повод сходить к психотерапевту, но нет.       Есть ещё много всего в его ночных кошмарах. В воспоминаниях. Стайлз иногда и сам не разбирается — эти повторяющиеся эпизоды были во сне или наяву.       Для этого обозначения есть красивое слово — дежавю.       Дежавю — смерть.       Дежавю — вера, что вот эта канитель будет последней, а дальше просто школа.       Он не хочет, чтобы входило в привычку скользить по лезвию, чтобы опасность щекотала и кусала, как те блохи тех собак. А ты только и мог, что чесать за ухом, жалобно скулить, и позволять доктору мазать себя вонючими лекарствами против шерсти. Но никто об этом Стайлза не спрашивает.       Стайлз просто живёт с этим.       И закатывает глаза, вгрызаясь зубами в сочное красное яблоко, сидя напротив воркующих влюбленных.       Говорит им про себя: "Ой, да ладно".       Нет, ребятки, совсем не стесняйтесь меня. И половины школы, что роем жужжит в столовой, тоже. И не смотрите в мои глаза, там нет зависти.       У меня теперь тоже потрахули, знаете ли…       Мною пользуются периодически.       Стайлз смачно жует разом откушенную половину яблока, трясёт ногой под столом и стреляет нервным взглядом на пустой соседний стул.       Элиссон интересуется, где Лидия.       Ему тоже интересно, где Лидия. Будто без этого он не сможет спокойно жить.       Это похоже на то, как люди, спохватившись, рыщут по карманам и сумкам телефон. Когда он, собственно, и не нужен. Для того, чтобы просто удостовериться — нигде его не забыл.       А когда находят, успокаиваются и продолжают дальше свои никчемные дела: красить волосы, выбирать шмотки в магазине, любить соседа по квартире.       Это похоже на выученные до треска движение глаз, что сканирую очередь в буфет в поисках рыжей копны. И наткнувшись…       — Эй, Лидия! — Эллисон.       — Это ш-ш-то за х-л-лен?! — Стайлз, взмахивая руками. Со сдвинутыми к переносице бровями и непрожёванным яблоком во рту. Забывая сдержать укоризненный голос в глотке. Зная, что друзья всё спишут на его нелюбовь к новеньким.       Все давно поняли, а он не устаёт повторять: «Новенькие — зло. Ибо обязательно… Обязательно, Скотт, это будет очередная, вылезшая из подземного мира мудатень. С которой никто не будет жить в ладушках. С которой нам придётся сражаться. Тебе — клыками, мне — битой. И бородатым альфа-самцом Дереком под боком».       А Мартин прощается с незнакомым им всем парнем, игриво, покручивая локон у плеча. О, Стайлз знает это движение. И последующий взгляд. Он так часто видел это, так часто крошил зубы друг о друга, когда замечал его — всегда на других и никогда на него. Что ржавая желчь, подкатившая к желудку, встречается как родная. Ну, здравствуй отвратительная, вязкая, горькая жидель. Опять за старое? Уважаю за постоянство.       Стайлз не успевает скрыть во взгляде всю неприязнь, пока Мартин садится на своё место и интересуется с лицом глупой овечки:       — Что-то не так?       Посмотри на меня, блять, внимательней! Ты думаешь, это человек, у которого всё заебись? Ты не видишь мои собственные жилы, что я выдергиваю и от бессилия наматываю на локоть?       — Яблоко испорчено, — в ответ короткое объяснение и остервенелый посыл обглоданного огрызка на тарелку.       Он один мог умудриться достичь своей мечты, но так и остаться никем для неё.       Никем, чтобы ревновать.       Никем, чтобы иметь право что-то предъявить.       И это душит. Медленно стягивает петлю на кадыке до ломки хрящей под нею. Першит в горле, будто он жрал тоннами сухой песок. А после выворачивает наизнанку тугое крошево собственных костей.       Но есть рецепт.       Такие моменты нужно просто запивать водой, дабы смыть злобного зверька, что точит когти о его глотку.       — И газировки на сдачу, — просит Стайлз, расплачиваясь на заправке.       Он иногда мечтает уехать на северный полюс. Это место так и манит своими плюсами его уже изрядно потрепанное тело. Там нет песка. Там есть белые медведи. Сильные, чистые животные, без капли лжи, с когтями наружу, не прячущие их за пушистыми лапами. Но его джип привычной трусцой едет по направлению дома Мартин. Ноги, шоркая, идут по газону Мартин. Руки помогают залезть в окно Мартин.       Глаза видят покрасневшие глаза Мартин.       Она плакала, поэтому он здесь.       Стайлз её понимает. Она всего лишь подросток, что слышит в голове постоянное приближение апокалипсиса. А с учетом характера их компашки, что притягивает неприятности к своей заднице, как магнит, это должно барабанить у неё в мозгах постоянно.       — Тебя никто не заметил? — шепчет губами, подходя к нему ближе.       — Думаю, нет, — вторит ей так же тихо. И не потому что боится спалиться, а потому, что сейчас его опять подводят связки. Стоять рядом с ней, когда она одета всего лишь в халатик и говорить в полную силу голоса — выше его сил.       Лидия сжимает пальцами воротник клетчатой рубашки и тянет на себя, впечатываясь в мужской рот своими губами. Для неё это спасение, а для него — очередной увесистый удар булыжником под дых.       Стайлз уже смирился, что каждый секс начинается со следов долгого рыдания на её лице, но он пропускает это через себя. Просто отметает. Подхватывает руками округлые бедра и приподнимает на себя. Любит, когда она беспрекословно окольцовывает его ногами. Когда заваливается на кровать, придавленная его телом. Еле слышно выдыхает воздух, пока он зарывается в её шею, чувствуя рыжие волосы собственными щеками, вылизывая каждый миллиметр идеальной кожи под ухом. Преклоняясь перед ней. Молча. Своими движениями, находя себе утешение в одном — он единственный, кто мог видеть её разбитой. Только ему позволено. Только он её личный перемолотый кофе, встряхивающий спертые голоса и запирающий их на двести замков на задворках сознания.       И пока это так, он будет готов на всё. Идти голыми руками на оборотней, смотреть на перерезанные глотки, распятые окровавленные тела, на чужие, недожратые кем-то кишки, и находить связь между этим, делать какие-то выводы, направлять всех. Или как сейчас, чувствовать зарывшиеся в волосы пальцы на собственном затылке. Что тянут его голову обратно к пухлым и дрожащим губам. Целовать их с придыханием.       Вся чётко отрепетированная в машине речь вылетает из головы с диким свистом. Стайлз хотел спросить о дневном инциденте. Будто невзначай ковыряя пальцем висок, с его фирменным движением, я всего лишь хотел знать, не приведет ли это нас к праотцам. Но теперь забыли.       Теперь Стайлз опирается на один локоть, помогает Лидии стащить с себя верхнюю рубашку, чуть отстраняется, не прерывая контакта губ, и её пальцы тут же ныряют под нижнюю футболку. Проходятся легкими движениями по животу, по, сокращающихся в судорогах, мышцам и перемещаются на спину. Скользят подушечками вверх, к лопаткам, а он подбирается следом.       Реальность тонет. Ненадёжный узел пояса расслабляется, заставляя полы халата сползти с груди, а Стайлз ему помогает, сгребает в кулак ткань и вбивает его рядом, в мягкую постель. Мокрым звуком расщепляет поцелуй и уже тянется зубами к набухшему соску. Втягивает в себя. Прикусывает. С жадностью следит за тем, как девушка затылком упирается в кровать и выгибается дугой. Как мнёт губы, чтобы заглушить стон. За движением запрокинутой шеи, на которой блестят следы его языка. Хочет запомнить каждый её вздох. Каждое движение стоп по его икрам, а потом проигрывать в памяти, перематывать на начало и снова переживать эти моменты, в которых сердце колотит о рёбра, как отбивной молоток. В которых нет той слабости, что зудит в каждой клетке, когда он слышит её крики. Когда перепонки лопаются от, рассекающего воздух, звука, что рвёт её пополам, и он хочет упасть перед ней на колени, вымаливая прощения за свою беспомощность.       Он делает, что может — помогает ей стянуть с себя футболку. Встаёт на колени между её ног и выныривает из горловины. Смотрит, как она отбрасывает одежду в сторону, приподнимается и поглядывает на него снизу вверх. Игриво блестит глазами и уже расстёгивает пальцами ремень, одновременно скользя языком чуть выше края джинс, к пупку.       Он от этого дрожит. Смотрит в зелёные глаза и дрожит. Ему не до улыбок. В такие моменты он стирается в порошок и ссыпается небольшой горсткой на кровать. А звук расстегивающейся ширинки будто обрубает время. Обрубает мысли, как волочившейся по земле хвост.       Секунда, и он толкает её обратно на кровать, стягивает с себя брюки вместе с боксёрами и валится сверху. Вжирается в улыбающиеся губы, раскрывая рот шире, чтобы проникнуть языком глубже. В тепло. Во влагу. Беспрепятственно шаря рукой между телами и сбивая ткань её трусов в бок.       Эта часть вечера уже не контролируется сознанием. Она, блять, вообще ничем не контролируется. Несётся оголтелым потоком по артериям, пока Стайлз запрокидывает её ноги на собственные локти и вдавливается в неё. Проникновение и закатывающиеся глаза. Это впечатляющий апофеоз всего существования.       Она цепляется за него руками, когда начинает двигаться навстречу, прячет лицо у плеча и заставляет впитывать в себя каждый свой стон. Прикусывает ему мочку и что-то шепчет.       Стайлз не слышит. Звереет. Вбивается в неё резко. Насаживает на крепкий член и заходится шумным дыханием. Хрипами. Куда-то в постель. Лбом скользя по простыням. Держась только вросшими в матрац кулаками.       — Я не фарфоровая кукла, — подсказала ему Лидия однажды.       А он подхватил это и рассосал под языком, как сладкую пилюлю.       Держит это в голове всякий раз, как спускает штаны. Держит только это, остальное — нахер.       Они здесь. Они трахаются. И он не хочет возвращаться в «тогда», когда ему хочется большего.       Как девочке.       Ей богу, как девочке, Стайлз.       Он хочет вдалбливаться и чувствовать, как она сжимается вся вокруг члена. Стискивает его шею сильнее и замирает на несколько секунду. Как у него начинают подергиваться мышцы живота и он изливается в неё. Содрогается в последних движениях.       Стилински единственный, ради кого она пьет противозачаточные. Стилински хочет верить в это.       Он выходит из неё медленно, выжимая удовольствие до последней капли. Валится на бок и притягивает Лидию к себе. Он обожает её такую, только после секса. Она расслаблена, без своих привитых обеспеченной жизнью принципов. Жмётся к нему так, будто он никогда не был грязью под ногами, не был тем, что доктор прописал от депрессии Банши.       Стайлз лежит, тяжело дыша, гладит спину, прижатого к боку, размякшего тела. Смотрит в потолок и считает уряжающиеся удары бухающего сердца. Пока оно бьёт в тёплую ладонь, что Лидия положила ему на грудь.       И когда она говорит осипшим голосом спустя минут десять:       — А от Джексона ничего не слышно? Может, Скотт обмолвился как-то. Они же оборотни. Между ними должна быть связь.       Прикрыть глаза и постараться не сдохнуть в это же секунду.       Не получилось…       Сердце замирает под её рукой. Стайлз жмурит глаза и пытается вздохнуть. Но онемевшие рёбра не сдвигаются ни на миллиметр. На него опять накатывает это грёбаное чувство падающего в бездонную пропасть идиота. Где он валится сраным обрывком своих иллюзий, вместе с оползнем камней и глины.       — Не слышно, — мертвецки бесцветным голосом, оттесняя её от себя, поднимаясь с постели.       — Стайлз? — недоумевающе.       Стайлз рыщет глазами по комнате в поисках футболки. Подцепляет её с торшера и натягивает резким движением. Поднимается на ноги, застёгивает джинсы. Всё механически. Всё безжизненно.       — Пока, Лидия.       Он здесь никто. И никем никогда не был. Тут чужое царство. Возможно, всё ещё Джексона, а, может, кого другого, кто выиграл престол. Но не его.       Стайлз глупый, разукрашенный придворный шут, что смешит свою королеву, время от времени балуясь погремушкой у нее под юбкой.       — Стайлз…       Блять, только без этого грустного голоса, пожалуйста. Он не выдержит. Скажет что-нибудь. Наорёт. Такого допускать нельзя, нужно уходить красиво.       Спасительное окно и шаг на крышу.       Бесконечный квартал. Возможно, за ним на асфальте извивается вереница крови, что вытекает из разодранной на ошмётки груди. Стайлз не знает. Он смотрит только вперед. Гипнотизирует глазами синюю дверцу джипа и через силу заставляет себя переступать ногами.       У него не впервые чувство, что он всё просрал.       Но впервые, когда он не был готов к этому.       Садится в машину. В салоне темно и тихо. Точно так, как в голове. Этого уже слишком много для сегодняшнего дня.       Стайлз яростно растирает ладонями лицо, взлохмачивает челку.       С размаху бьет по рулю. Один раз, второй… без толку.       Сука!