Ему никто не ответит

      — Эй, Стиллински! — кричит тренер через всё поле. — Я не знаю, что ты принимаешь, но продолжай это принимать, сынок. Продолжай, — тычет в него пальцем, будто он сраный царь всего сраного мира. — Ты же знаешь, я любил тебя все эти годы, как родного…       Поворачиваясь к помощнику, бубня ему :       — … ну как приемного, точно, — в ответ на скептический взгляд.       А Стайлз упирается, зажатой в перчатках, рукоятью стика в колени и пытается перевести дух. Втягивает морозный воздух через расширенные ноздри, чувствует в себе весь его холод. Всю успокаивающую свежесть. По венам и в мозгах.       Если у больного с хронической почечной недостаточностью       есть гемодиализ и шанс, что свежий орган, от вскрытого кухонным ножом незнакомого чувака перейдёт именно ему, то у Стайлза теперь есть лакросс.       Всю эту грёбаную. Всю эту вытраханную. Всю эту размазанную по стенке неделю, что он растягивал на секунды металлическими, сверкающими крюками в своей голове, теперь пропускает через любимую игру, вспотевшую до основания форму, очищая себя от её ядов. От вязких, гнилых мыслей. С толикой досады убеждаясь каждый раз, что работает ещё сердечная мышца, проклинает своего хозяина, но вбивает кровь в аорту с силой, идентичной той, с которой Стайлз посылает мяч в указанные тренером ворота.       Уже третий день Скотт на всякий случай уточняет, не кусал ли его залётный лунатик-амега.       — …знаешь, иногда хватает царапины…       — Если хочешь меня осмотреть, я принимаю душ в 7:30, бро, заглядывай.       Все с него охреневают. Он сам охреневает. Он, наверное, впервые не сидит на скамейке запасных больше пятнадцати минут.       Уже верит, что и впрямь напичкан протеиновой хернёй, наркотой, стероидами по самые яйца. Потому что так таранить крепких поджарых парней, так рыть поле, как роет его он, не мог в своё время даже только что обратившийся тупоголовый оборотень.       Лидия сделала из него олимпийца. Священного, мать его, идола, на которого молится в своей коморке тренер перед каждой разминкой.       Ей, наверное, стоит высказать благодарность.       Давно пора, если честно. Потому что если бы не она, десять лет его жизни были бы однообразной горкой подсохшего дерьма, что когда-то ляпнула корова, приподняв хвост, и на что примостила свою задницу, чуть позже, для согрева.       Сказать «спасибо».       Сказать «вали из меня нахер».       Он, блять, достоин. Он достоин был хоть раз.       Один жалкий…       За преданность. За то, что выл ежедневно, что лоснился к ногам каждый вырубленный и отточенный в памяти день. За то, что посвятил себя ей полностью. С готовностью вскрыться жертвоприношением на алтаре за её благополучие.       Он был достоин скрутить «фак» безграничной Вселенной. Послать незыблемые законы мироздания Джексону в дупло и хоть один раз дать знать, что он не кинется по первому зову. Не ответит на звонок, смс, на мимолётное движение ресниц и намек на вольный трах в кабинете школьного психолога.       Но…       Намёков не было. Не было звонков.       Было только осатаневшее море бесхребетного ничего.       Он хотел: Стайлз, в одиннадцать вечера.       Он мечтал: Лидия, иди к чёрту.       Это было бы самое категоричное и обсосанное иллюзиями «иди к чёрту» в мире.       И его бы отпустило. Правда, отпустило. Он бы отдал швартовы и укатил к горизонту пьяный от рома и портовых шлюх. Отпущенный на волю удалым чёртовым пиратом. Он думал, что покроет этим все предыдущие годы. Да, это был бы его флеш рояль.       Стайлз иронично кривит губой, когда, шаря в интернете, находит у себя симптомы маниакально-депрессивного психоза. Подпирает рукой щёку, совершая нелёгкий выбор между тем, чтобы нажать на кнопку вызова молчащего восьмой день телефона и чтобы залить в глотку шестилетний коньяк, захреначив алкогольный делирий.       И да, он стал разбираться в психиатрии. Зрительные галлюцинации? Шизофрения? Бредовые идеи? Ребят, все сегодня к Стайлзу на чаёк.       — Эй, ребёнок, всё в порядке? Если что, я приготовил лазанью, — отец, одетый по форме, заглядывает к нему перед уходом на дежурство. Исполняет укоренивший за последние годы ритуал — неофициальное последнее слово перед очередной упущенной возможностью быть подстреленным во время преследования ободолбанного ублюдка на краденой тачке. Ритуал, что появился после смерти Френка из его участка, три года назад, в перестрелке. Или после кончины молодого выпускника академии, что по глупости или по дурной голове, не дожидаясь подкрепления, полез в наркоманский притон. Стайлз уже не помнит, но коротко вскидывает рукой в ответ:       — Намёк понят, заказываю пиццу.       Отец ещё какое-то время мнётся в дверях. Как-то неуклюже кивает сам себе, поджав губы. Прекрасно понимает развернувшееся перед взором зрелище — медленно сдыхающего и разлагающегося чада. Молчит. Наверное, вовремя вспоминает, что сыну семнадцать, мысленно ставит себе галочку: перелистать пособие: «Как стать отличным отцом для подростка» и со скрипом закрывает дверь. Даёт ему возможность в одиночестве и грузной тишине переваляться на кровати ночь, а потом побрести в школу.       Даёт возможность Стайлзу подпирать школьный шкафчик, поджидая достающего со своих полок учебники Скотта.. Сложив руки на груди, время от времени скребя большим пальцем нижнюю губу. Смотреть в другой конец коридора.       Снова проходится глазами по уже знакомым изгибам. И заодно по мерзкому слизню пристроившемуся к Мартин с тошнотворной беседой.       Стайлз толкает дружеское плечо.       — Хей…Скотт, ну ты же не можешь не признать, что этот новенький скользкий червь.       — Ста-а-а-йлз, — устало тянет МакКолл. — У нас английский, не забивай голову.        — Может, хотя бы обнюхаешь его? Или как там у вас, оборотней …       — И не мечтай. — Закрывая дверцу шкафчика, направляясь в класс.       — Ну ради меня, чувак.       — Я не буду ради мужика нюхать другого мужика. — Заверяет Скотт.       — Вообще-то я твой лучший друг, — напоминает Стилински, возмущённо разводя руки в стороны. — Забыл? Нюхни мужика ради друга. Чего тебе стоит?       МакКолл лишь ухмыляется в ответ. Той ухмылкой, которая говорит, что он этого делать не собирается. Стилински разочарованно швыряет рюкзак к ножкам парты и плюхается на своё место у стены.       МакКолл считает Стайлза слишком подозрительным, нервным, и в последние дни депрессивным. Он думает, что всему виной неокрепшая психика. Думает, посматривая снисходительным взглядом, что тот имеет право немного побыть таким, с учётом творившегося вокруг дурдома.       Он пропускает мимо ушей:       «Скотт, нужно проверить одну разукрашенную под панка девицу» .       «Скотт, смотри, у меня левая рука длиннее правой! Это ж очишуительно, чувак!»       «Эй, лохматый, а ты теперь везде лохматый?»       «Скотт, давай напьёмся?»       «Скотт, тут явно что-то не так».       «Скотт, мне снятся кошмары, и, да, доброе утро».       Всё это в большинстве своём, не серьёзно. В большинстве своём Скотт не может ничего сделать со всем этим. Ни с его страхами и кошмарами. Ни с изредка потерянными глазами, в которых тонет вопрос: "А что же делать дальше?". Ни разукрашенными в его снах картинами, как дерут на части его отца.       Точно так же, как он не может справиться со своими вопросами и картинами окровавленной матери или Эллисон, или Стайлза. Стоит только ему завалится спать и прикрыть глаза.       За что это, и почему они вряд ли когда-нибудь поймут, и поэтому Маккол предпочитает ухмыляться и решать вопросы первостепенной важности. Но после этого всегда встревает Стайлз со своим "я же говорил". И все понимают — он догадался, он молодец, надо было б слушать. Все понимают — поздно.       Он пытается отвлечь его. И за свой ржач во время учебного процесса оба получают отработку в библиотеке.       Эллисон присоединяется к ним, чтобы поработать над докладом по истории и заодно дождаться Скотта. Стилински в полу сползшей со стула позе, натягивает капюшон на голову и считает минуты. Скотт присаживается ближе к подруге, освобождая тем самым обзор сидящей за другим столом парочки.       Не догадывается, что друг сейчас проклинает его за это.       Вот оно.       Где-то слева от стеллажа к стеллажу ходит библиотекарь и раскладывает книги. Где-то сбоку слышно, как чьи-то пальцы шелестят страницами.       А здесь, в позе дремлющего подростка-мудака, Стайлз дохнет окончательно. Видит собственными глазами, как рушится на пазлы его, проклятый не единожды за эту неделю, мир. Один взгляд. Одна замеченная деталь.       И его нет.       Просто нет.       Все месиво костей, мышц, кожи превращается в пшик.       Это схоже с тем, как твой хранящийся в банке из-под кофе семнадцатилетний прах развивают над городской смердящей свалкой. А ты смотришь с небес и соглашаешься. Думаешь — давно пора.       Думаешь — так мне и надо.       И всё потому, что ты заметил переданную из рук в руки записку. Давно знаешь, как любовь всей твоей жизни в эру электроники и механических машин любит эпистолярную переписку. Считает это романтичным. Понимаешь, что только что видел, как через всю лабуду исторической традиций она предложила элементарный, ни к чему не обязывающий, жесткий трах тому новенькому парню.       Стайлз готов был выдрать себе глаза в ту секунду.       Взгляд Мартин, направленный на него, говорит:       «Видишь, как легко можно тебя заменить?»       Она дает ему понять, что Стайлз не тот, кого она будет ждать. Что он допустил ошибку, раскрыв свой рот и разыграв обиженную школьницу.       Что есть другие, кто будет молча душить её мысли, долбясь в неё по вечерам.       Взгляд говорит:       «И что ты сделаешь, Стайлз?»       И он понимает, что уже не может ничего.       Когда дома он смотрит на фотографию в рамке, пропитанный кровью миокард наконец-то останавливается.       Стайлз смотрит на рыжую копну идеально уложенных волос и ненавидит их.       Так первобытно, так искренне, что становится страшно.       Зелёные глаза через стекло прожигают в нём дыру. Стайлз презирает их за то, что видит правду — Мартин знает о его любви.       Мартин плевать на это хотела.       Он так мечтал никогда не поверить в это. Он жил с надеждой последние десять лет. Сидит теперь на полу, упирается лопатками в кровать.       Ненавидит высокую нарумяненную скулу, каждую новую, выступившую на носу, веснушку.       Ненавидит. И от чего-то всё ещё гладит заходящимися дрожью пальцами холодное стекло.       Стайлз Стилински был уверен, что в нём ещё осталась капля гордости.       Что никогда не наступит надежде на горло.       Он готов сам себя пригвоздить к стене. Выхаркать, скрученные от боли, внутренности. Замуроваться в цементе, но не дать себе выйти из дома.       Он собирает ошмётки сил по кускам. Лепит из них барьер с высоту Эйфелевой башни. Выходит на игру с собственным эго.       Когда с первыми, появившимися на небе звёздами он звонит в дверной звонок, Стайлз уже знает, что проиграл.       Когда ему открывает Мартин и дарит самодовольную улыбку, он читает в ней своё напутствие в мир иной.       — Я знала, что ты рано или поздно придёшь. — Говорит она.       — Убей меня, пожалуйста. — Отвечает он.       У него нет больше никаких грёбанных сил терпеть это. Проклинает её за собственную никчёмность. Просто готов упасть на колени у порога, что клялся пару часов назад больше не переступать.       Стайлз спрашивает у Бога, у дьявола, всех мистически сил — полюбит ли его когда-нибудь Лидия.       Разлюбит хоть когда-нибудь он её.       Ночной воздух шевелит листву посаженных у крыльца кустов. Где-то в отдалении слышно, как по улице проезжают машины.       Молчание заколачивается в грудную клетку и остаётся там навечно.       Бог ему не ответит.       Ему никто не ответит.