Последние лучики солнца

Восходит солнце, разрезая своими лучиками непроглядный густой мрак, наполняющий комнату до самых краёв. Тепло и светло, неожиданно радостно и ярко начинается новый день, разметавший ошмётки тьмы по углам, задвинувший её, липкую и обиженно шипящую, на второй план. А вчера вот солнышка не было. Оно не взошло, прячась за спину брата-близнеца, похожего на хмурую грозовую тучку, готовую вот-вот разразиться дождём из проклятий и недовольства. Такой удивительный контраст – искреннее удивление, перемешанное с тяжкой печалью и напускное, подчёркнутое раздражение на одинаковых миловидных лицах. Братья Варгас давно перестали обращать на это внимание, ведь с детства привыкли к тому, что под боком, рядом, всегда есть абсолютно точное отражение. Раздражающе восторженное для одного и пасмурное, но оттого не менее любимое для другого. Но это только для братьев было привычно. Неуютную тишину больничного утра в тот день нарушил странный гомон в коридоре. Разморенных после плотного безвкусного завтрака, выспавшихся в выходной день, когда не было ни надоевших процедур, ни горьких и противных лекарств, парней немного напугало такое оживление, обычно случавшееся, если за ночь кто-нибудь успел испустить дух. Им оставалось надеяться только на то, что люди пробегут мимо их ряда палат, в которых лежали совсем ещё дети – молодые парнишки, со многими из которых они успели сдружиться и многих из которых они ещё не успели узнать настолько, чтобы без страха отпустить. Шаги приближались, заставляя сердце обливаться кровью. Болезнь, тесно связавшая их всех одной верёвкой, объединила и заставила чувствовать беспокойство друг за друга. «Только бы не в шестую» - дружно думали оба, пытаясь сохранить на лицах подобие безразличного интереса. В шестой тихо угасали двое таких интересных, но слишком уж запустивших себя ребят. Но толпа прошагала мимо шестой, подходя к их – последней в коридоре. И громко, оглушительно даже в закупоренной комнате раздался грохот резко, со всей силой открывшейся двери. Целая кампания молодых людей под предводительством низенького темноволосого мальчишки с выражением вселенской скуки на лице и кем-то за его спиной, подрагивающим, как две капли воды похожим на него, застряла в проходе, удивлённо таращась вглубь комнаты. В ответ на них, так же удивлённо, таращились две пары голубых глаз. Немая сцена, во время которой двое, временно прописавшиеся в палате под номером семь, рассматривали внезапных визитёров, была прервана тонким девичьим голоском, гулким эхом отозвавшемся в пустом коридоре. Из-за спины высокого мужчины, в обход застывших близнецов, вывалилась молоденькая девушка, запыхавшаяся и раскрасневшаяся. Она, пригладив растрепавшиеся светлые волосы, перевязанные яркой ленточкой, огляделась и, оставшись довольной своим эффектным появлением, повернулась к пациентам. — Добрый день, парни! Как дела? — Хээй, Беатрис, давно не виделись! — Раздалось с дальней постели, которая стояла у самого окна. На ней, светясь от радости, развалился блондинистый парнишка, явно довольный таким большим количеством внимания, обрушившемся на него и его неразговорчивого соседа. — Ал! — Девушка засветилась ещё ярче, словно бы совсем забыв о том где она и зачем. Потом, повернувшись уже к остальным, так и оставшимся застывшими в дверях, продолжила. – Познакомьтесь, ребята, это ваши новые друзья. Блондин с дальней кровати заёрзал пуще прежнего, радуясь новой компании. Его сосед по палате – крупного вида мужчина с аккуратно зачёсанными назад светлыми волосами захлопнув книгу, которую до этого читал, отложил её на прикроватную тумбочку и приветственно кивнул гостям. У Феличиано, до сих пор прятавшегося за спиною брата, сердце ёкнуло. Они оба не выглядели ни больными ни измождёнными долгой болезнью. Собираясь сюда, парень приготовился увидеть восковых кукол, иссушенных процедурами и таблетками, живых мертвецов, не людей, а овощей и это даже напугало его до полусмерти. Но вместо этого перед ним обнаружились совершенно нормальные люди, так похожие на Ивана или Франциска, на Беатрис, Ловино или даже него самого. А это почему-то расстраивало только больше. Но всё равно он зря боялся идти сюда. — Чёрт, это просто отстой! — И небольшим ураганчиком, сметающим на своём пути все преграды, если бы они там оказались, Ловино выскочил из палаты, под недоумённые взгляды остальных. — Лови, подожди! – Вдогонку крикнула девушка, огорошенная тем, что сегодня всё их знакомство с ребятами из больницы проходит через известное всем место. – Ну, вы тут не скучайте. Встретимся в шесть у ординаторской. Она помахала им на прощание рукой, оставляя парней-волонтёров, впервые попавших в больницу и угодивших сразу в палаты неизлечимо больных, в одиночестве. Ничего, они молодцы и сумеют справиться со многим. К тому же, в них здесь действительно нуждались, она это знала наверняка, потому что десятки раз сама сидела у постели больных лейкемией. Бесцеремонно открытая ногой в высоком чёрном сапоге, принадлежащей покинувшему комнату Ловино Варгасу, тихонько прикрылась за спиной Франциска Бонфуа, выразившего желание пройтись и отдохнуть от крикливого итальянца, всё утро действовавшего ему на нервы. Пожелав всем приятного дня, он выскользнул прочь, отрезая оставшихся внутри от внешнего мира и оставляя наедине, подталкивая к скорейшему знакомству. Феличиано, размышляющий всё ещё над чем-то своим, превратившимся из траурных дум во что-то удивительно лёгкое и приятное, упустил тот момент, когда из-за его спины, плавно и неспешно вынырнул рослый русский парень Иван, которого лично он слегка побаивался, но не мог не уважать хотя бы за пребывание в вечно приподнятом настроении и за то, что тот всегда мог с радостью разделить с ним вкусную пиццу, которую парнишка всегда таскал с собой на собрания в волонтёрский центр. Ваня, не долго думая, направился к ближайшей кровати, которую занимал тот удивительно энергичный парень – Альфред, кажется. — Привет. — Улыбаясь, поздоровался он с парнишкой, нависая над тем внушительной горой, словно пытался сразу показать, кто тут главный и чем грозит непослушание и дерзость. Но манёвр, видимо не удался. — Ты странный. — без приветствий, сразу в лоб и чересчур фамильярно заявляет тот, нагло и с улыбкой в тридцать два зуба пялясь на Ивана. — Присаживайся. Кажется, эти двое найдут общий язык. У Варгаса-младшего всегда был нюх на подобные вещи. — Доброе утро! — Подходя к постели другого пациента, к которому захотел быть приписан изначально, он протянул руку для рукопожатия. От прежней неловкости не осталось и следа и теперь, видя его улыбку, собеседнику могло показаться, что долгожданное солнце взошло в царстве мрака и безнадёги. — Меня зовут Феличиано. Рад быть твоим другом! — Лю-людвиг. — Растерянно протянул тот, пожимая небольшую, в сравнении с его, ладонь.

***

— К чёрту всё! Чтобы я ещё раз послушал этого олуха и притащился сюда! Ненавижу больницы… Ловино большими и неуклюжими шагами мерил дальний коридор отделения, который, как он надеялся, находился подальше ото всех палат. Ему было не по себе от одной только мысли о том, что все эти люди, которых он видел перед собой – живые только временно, испытывающие невероятнейшие неудобства от своего положения. Глупый Феличиано не понимает, как не хотелось его старшему брату приходить сюда! Как ему не хотелось становиться волонтёром за компанию. Варгаса передёрнуло. Рано или поздно его всё равно найдут, влепят выговор и отправят обратно, нагрузив какой-нибудь тяжёлой или грязной работой, а этого не хотелось ещё больше, чем выслушивать обиженное нытьё брата. Он выдохнул и нехотя собрался возвращаться, но застыл, сделав один только шаг. Приоткрытой щёлочкой двери его поманила служебная подсобка, очевидно являющаяся курилкой для персонала. Красовавшийся на двери распечатанный лист с изображением человечка, подмигивавшего и прикрывавшего своим боком табличку, запрещающую курить, давал убедиться в своих догадках. К тому же, подобно младшему Варгасу, умеющему чувствовать переплетения нитей судьбы между людьми, у старшего тоже был один небольшой талант – он с лёгкостью распознавал все те радости жизни, что могли легко разрушить счастье и здоровье. Иным словом, на свою пятую точку он всегда умел найти пару приключений. Тихим скрипом Ловино провёл ту черту, которая отделила малодушные мысли о побеге от желания вернуться к палатам и разыскать Беатрис. Но ничего же не случится, если он чуть-чуть посидит здесь и приведёт голову в порядок?

***

— Ой! — С глухим стуком на пол падает головоломка, совсем далёкая от понятия «собранной». Растеряв разом всю свою решимость, Ловино развернулся к двери, в которую на цыпочках проник только что и, стараясь не оборачиваться на непонятного мужчину, сидящего на широком подоконнике аккурат напротив двери, постарался покинуть помещение. Чужая удлинённая тень, лежащая на стерильно чистом полу служебной комнаты, напугала итальянца даже раньше, чем сам неловкий обладатель этой тени, неосторожно выронивший кубик Рубика, издавший громкий-громкий грохот, на который, как показалось парню, должны были сбежаться все. Ещё больше захотелось уйти из-за того, что было неудобно как-то вторгаться в личное пространство человека. К тому же, ему не очень-то хотелось грустить вместе с кем-то, хотелось уединения. —Стой, подожди! Ты из персонала? — Нет, волонтёр. – Остановившись, он развернулся и исподлобья взглянул на него. Но, кажется, его фирменный взгляд особого эффекта не возымел. Парень улыбнулся и поёрзал, устраиваясь удобнее, чтобы видеть собеседника полностью, а не боковым зрением, как было до этого. — Ух, слава богу! Тогда я ещё немного тут посижу. Варгас только неодобрительно хмыкнул – парень с первого же взгляда не внушил доверия. Хотя, по личному мнению самого итальянца, никто не заслуживал доверия в принципе. Кроме брата, конечно же, ведь такого бесхитростного дурачка ещё поискать надо. — Меня зовут Антонио. Антонио Фернандес Карьедо. – И он вот так вот просто представился, протянув свою ладонь и ожидая рукопожатия. Рукав белого медицинского халата задрался, обнажая смуглую кожу и россыпь маленьких, больше похожих на веснушки, родинок. — Ловино Варгас. Он продолжал рассматривать странного человека, всё так и не приняв его руки. Что-то не очень-то ему верилось, что стоящий перед ним олух (ну олух же! Сколько Ловино видел таких в своей прежней школе и не счесть) мог спасать жизни, заботиться о людях. Неужели, кто-то мог доверить ему собственное здоровье? Варгас всегда был предвзят вот к таким вот людям, напоминающим ему его братца. Тот едва ли справился бы, если бы ему велели жить самостоятельно! И этот идиот, наверняка, тоже постоянно витает в облаках… — И ты хочешь сказать, что ты – врач? — Нет, — с улыбкой продолжил пояснять парень, выставив в ней напоказ два ослепительно-белых ряда ровных зубов. Словно бы только что сошёл с рекламы какой-нибудь жутко пафосной и дорогущей стоматологической клиники! Руки его потянулись к волосам и растрепали и без того лохматую макушку, превращая шатенистые волосы в подобие вороньего гнезда. — Я пока ещё только интерн. Видишь, мне ещё даже бейджик не выдали. При этом парень яростно взмахнул руками, отчего итальянец испугался даже – а не свалится ли он с окна? Не свалился. Да и санитарный халат Антонио был взаправду девственно пуст, не имея ни значков, ни нашивок. Словно бы он был выдан ему только-только, совсем недавно. Вообще, Варгас плохо разбирался во всей этой чепухе. Однако, он всё так же серьёзно и со знанием дела, с каким произвёл осмотр одежды парня, кивнул. — Слушай, — тем временем продолжил тот, не обращая внимания на недолгую заминку, вызванную недоверием юноши. —Если тебе влом возиться с больными, я могу помочь. Возможно, мне удастся уговорить вашего куратора отдать тебя мне в помощь. — И ты правда можешь так сделать? — Голос Ловино неожиданно наполнился такой неподдельной надеждой, что Карьедо снова заулыбался. Ослепительно, ярко. — Думаю, у меня получится. Кто там у вас? — Беатрис. — О, тогда точно не переживай! — Он соскочил с подоконника, зацепившись носком кроссовка за скользкую плитку. По комнатке разнёсся противный скрип, от которого Варгас поморщился. Неужели врачам, даже будущим, можно носить кроссовки на работу? Антонио, словно извиняясь, похлопал его по плечу. — Считай, что дело сделано!

***

Франциск сладко зевнул и потянулся, на секунду растеряв весь свой изысканный шарм и холодное обаяние. Конечно, он обещал самому себе не отлынивать от того, на что подписался вполне добровольно, однако, в той палате искать ему было больше нечего, там было достаточно помощников и без него. Он не знал, куда ему податься – милашка Трисси, месяц уже возившаяся с ними, новичками, на правах старшего товарища, сбежала, оставив его на попечение судьбы. Да и вокруг, как ни странно, не было ни души. Нет, всё же не так он представлял себе больницу! По мнению Франциска здесь, в отделении, туда-сюда должны были сновать врачи. Пациенты, доживающие отпущенное им время, не заползая в палаты должны были веселиться и общаться, собираясь в кружки читать книги и петь, делиться своими мыслями и переживаниями. У Бонфуа всегда было идеализированное представление о жизни. Но здесь, вопреки его предположениям, было пусто и ужасающе тихо, словно бы кроме него да тех четырёх чудиков, оставшихся за дверью напротив, не осталось никого. Опустившись на мягкий диванчик, стоящий совсем рядышком с дверью «номер 7», Франциск со вздохом откинул голову на его спинку. Это было довольно-таки утомительно – просто сидеть, не делая абсолютно ничего. Аб-со-лют-но! Первый час тянулся невозможно бесконечно. Возможно даже, что ему удалось ненадолго задремать. Потому что, когда он сморгнул с глаз сонную пелену, рядом с ним обнаружился чей-то размытый со сна силуэт. — Привет? — Словно бы в никуда поздоровался Франциск, всё ещё не привыкший к яркому освещению и не уверенный, что происходящее не является реалистично выглядящим сном. Тогда не глупо ли он смотрится, бубня приветствия сквозь дрёму? - Ага. – Было ему тихим хриплым ответом непонятно на что. Рядом, практически облокотившись на его плечо, сидел молодой человек. Выбеленная тонкая кожа, глубоко залёгшие под глазами тени, растрёпанные светлые волосы – он казался болезненно слабым, тенью того, чем мог являться поначалу. Он сидел, устало раскинув руки, насколько возможно было это сделать, не задев случайно невольного соседа. Тонкие бледные губы, плотно сжатые и сухие на вид, на миг приоткрылись, словно бы он хотел что-то сказать, хотел - но передумал, снова сомкнув их в тонкую линию. Франциску отчего-то стало интересно, что мог сказать ему такой смурый тип? За углом послышались шаги. Вроде бы тихие сами по себе, но в застойной тишине, давно не нарушаемой ничем, кроме их же голосов, они звучали громко и уверенно, целенаправленно оповещая о скором появлении человека. — Я – Франциск Бонфуа, волонтёр. — Протягивая руку парню, всё ещё погружённому в какие-то свои, неведомые никому думы, он улыбался своею самой дружелюбной улыбкой. Ведь не для этого ли он здесь? Не для того ли, чтобы подбадривать тех, кто в этом нуждается? Из-за стены, преграждающей обзор, выплыл врач. Он, крепко прижимая к груди толстую папку, приближался, явно направляясь к больному. Строгий вид и пролёгшая складочка-морщинка между нахмуренных бровей давали понять, что несмотря на молодость, он явно не намеревался шутить и развлекаться. - Мистер Кёркленд, — поравнявшись с ними, обратился мужчина к спокойно сидящему парню. Тот, не спеша, поднялся и, облокотившись на поданную врачом руку, направился к палате. Но, на полпути, почти у самой двери с пометкой «шесть» остановился и обернувшись, к нему, сверкнул своими удивительными зелёными глазами, на фоне бледного лица выглядевшими поразительно живыми. — Артур. И исчез, скрылся за дверью, заботливо прикрытой молодым врачом. А француз остался весьма доволен. Теперь, в принципе, он мог и не дожидаться Беатрис, выбрав себе подопечного самостоятельно. Поднявшись с места, ещё раз потянувшись, он не спеша побрёл к закрывшейся только-что двери.

***

Беатрис сидела на стуле в ординаторской. Здесь ее глаза, уставшие от вида больничных палат и коридоров, отдыхали от всей этой стерильности и правильности. Сильно болела голова, отчего улыбка, которую она дарила всем больным во время утреннего обхода и знакомства, выходила натянутой, неискренней. В последнее время мигрень, унаследованная от матушки-бельгийки, слишком часто давала о себе знать. — Здравствуй, Беатрис. —То ли девушка настолько ушла в глубины своих мыслей, то ли, за время разлуки, её старый знакомый отточил навыки тихого шага до совершенства. — Привет, Родерих. — Вымученно улыбнулась ему она. — Что-то случилось? — Нет. Голова болит немного. Послышалось копошение и вскоре в раскрытую ладонь Родериха легли две маленькие, но очень действенные по его личному мнению аккуратные таблеточки из блистера. Нашарив на столе недопитую кем-то бутылочку минеральной воды, он передал всё это в руки госпожи Холл, с благодарностью смотрящей на него. — Кажется, твои подопечные нашли себе новых жертв. — Расслабленно вздыхая, попытался съязвить Эдельштайн. Почему-то сейчас это казалось жизненно необходимым, словно снимающим раздражение. — Надеюсь, что они смогут стать хорошими друзьями. Некоторое время они молчали – каждый думал о своём. Беатрис, отвернувшись к окну, наблюдала за тем, как на внутреннем дворике больницы кипела жизнь, как гуляли люди и как они подставляли свои тела последним ласковым лучам. Родерих же, явно уставший от своих обязанностей и своего положения, протирал очки, делая это скорее чисто автоматически, совершая механические движения. — Как думаешь, всё будет хорошо? — Надеюсь. — Немного подумав, грустно ответил мужчина. Оба тяжело вздохнули, пытаясь отогнать от себя дурное предчувствие.