Последние лучики солнца

Мрак, своими гадкими щупальцами облепивший всё вокруг, потихоньку отлеплялся, пытаясь отползти от яркого света. Холод ночи сменяется утренней прохладой, а затем- приятным лёгким осенним теплом. Ни туч, ни надвигающейся грозы, только солнце и лёгкий, едва ощутимый ветерок. Ваня сегодня появился в больнице ни свет, ни заря. Несмотря на то, что им, в принципе, разрешили приходить только после двенадцати – после завтрака и всех остальных процедур, мужчина вызывал ужасающе огромное доверие у персонала, который без особых проблем пропустил того в отделение. И он, не выспавшийся, но довольный, вышагивал по длинному светлому коридору, направляясь в гости к своему новому знакомому, вчерашним вечером вынесшему ему весь мозг подчистую. Обладая от рождения невероятным, безграничным терпением, Брагинский вполне мог гордиться тем, что его нелегко было вывести из себя. Однако Альфред – этот чрезмерно энергичный и болтливый мальчишка, бил все рекорды, пугая своей активностью пуще обоих братьев Варгасов вместе взятых и словно бы напрашиваясь на крепкий подзатыльник. Ивана от этого удерживало одно только осознание тяжёлого положения здоровья подопечного. Вчера, например, мальчишка без умолку болтал с молчаливо улыбающимся русским, успевая при этом перекинуться парочкой фраз с довольным Феличиано, пытаясь добиться от Людвига, его соседа по палате и нового товарища младшего из итальянцев, чего-нибудь интересного. Чего такого интересного – Ваня так и не понял, пропуская мимо ушей большую половину бреда. Потом они пошли гулять и русский думал, что Джонс наконец-таки успокоится и заткнётся, дав покой себе и ему. Ан нет, не тут-то было. Парень болтал так, словно бы век молчал, не давал собеседнику вставить и слова, а когда наконец умолк, то громко засопел, задремав на скамейке больничного сквера, уютно примостившись под боком у волонтёра. В коридоре было полно народу, в палате – никого. Жизнь текла по своему особенному, ни с чем не сравнимому графику, отводя строго определённое время для приёмов пищи, сна и процедур. И в перерывах между этими делами обычно были втиснуты посетители и различные мероприятия, которые могли бы скрасить нерадостные, серые дни. Ваня решил нарушить исконный порядок, придя прямо во время завтрака и сделав тем самым сюрприз новому знакомому. Вернее, знакомым. Людвиг – подопечный (или жертва, Брагинский ещё не определился) Феличиано оказался вполне приятным типом. И если бы ему вчера только дали раскрыть рот, он непременно и с радостью бы разговорил его. Но они, возможно, успеют перекинуться парочкой слов сегодня, когда Альфред удалится на свои процедуры. И на том спасибо. Русский любил компании, а вот больницы не очень.

***

Радостно галдя, итальянец поспешил натянуть свою лёгкую ветровку, будто бы боясь, что Людвиг не подождёт его и уйдёт на прогулку один. Разумеется, ничего такого и произойти не могло бы, ведь он сам и предложил мужчине проветриться, настаивал на этом в течении всего получаса и, когда наконец немец согласился (задолбался, откровенно говоря), Феличиано начал радостно и немного дёргано, торопясь, собираться, боясь, что от него просто-напросто собираются сбежать. Но, наконец, тёмная шевелюра Варгаса скрылась за плотно закрывшейся дверью, а голос его разнёсся гулом по коридору, пытаясь дозваться Людвига, вскоре стихая. - Как твоё здоровье сегодня? – Удобнее устроившись у постели парня поинтересовался Иван, - Слабость не мучает? В больничной карте Альфреда Джонса значилась развёрнутая стадия острого лейкоза. Ничего особо страшного, как понял Иван. Вернее, конечно, это было ужасно и не дай Бог кому пожелать такой напасти! Однако Альфред помимо периодической общей слабости и небольшой одышки неудобств, как он сам говорил, не испытывал, да и те были весьма редки. Сейчас парню, благодаря приёму какого-то там супернового и суперэффективного препарата было не в пример легче. Но беспокоился Брагинский всё равно. — Всё нормально! — Радостно уверил его Джонс, с ногами забираясь на постель и потянулся за пультом от небольшого телевизора, стоящего у дальней стены их палаты. — Только еда здесь такая, что её даже в рот не возьмёшь. Гадость! — Еда как еда. — Пробурчал Брагинский, но его голос потонул в многоголосом шуме телевизора. Вообще, он не особо понимал, что ему нужно было делать. Беатрис, перед тем как привести их сюда, хорошо и долго инструктировала всех четверых и настраивала, наставляла и ещё раз настраивала их. По её словам, волонтёры должны были выбрать себе основных подопечных, с которыми будут возиться около месяца, всячески развлекать их, следить за их состоянием, поддерживать в них жажду жизни, но и о других пациентах при этом забывать не следовало, оказывая им помощь по мере возможного. И сейчас, казалось бы, подбодрив дух парня, Брагинский заслужил перерыв и, пока Альфред отвлёкся на какую-то дурацкую телепередачу, мог бы сходить пройтись, перекусить или выйти прогуляться во дворик. Мог он так же пойти и поискать того, кому тоже необходима его помощь и это было бы даже правильнее всего остального. Однако, когда Брагинский поднялся со стула и, до громкого хруста размял косточки, Джонс, едва ли оторвав взгляд от экрана, спросил, куда это он вдруг намылился. — Собираюсь пройтись. — Сдерживая появившееся невесть откуда лёгкое раздражение ответил ему русский. Не думал ли этот пацан, что он будет подле него без перерыва вертеться? Ну да, Альфреда было безусловно жаль. В двадцать три жизнь едва ли начиналась и то, что парень едва ли доживёт до тридцати, было чудовищной несправедливостью. Да только всё равно Иван уже понял, что представлял собой наглый, излишне весёлый в размеренной, устоявшейся больничной атмосфере, американец. Самый что ни на есть типичный американец, как подумал про себя мужчина накануне, заглядывая всё в ту же амбулаторную карту. Однако, Джонс сейчас в нём не нуждался и Ване отчаянно хотелось покинуть палату. Всё же он не любил больницы. — Я чертовски соскучился по нормальной еде. — Чуть ниже обычного наклонил голову парень, продолжая усердно делать вид, что смотрит телевизор. Выглядел он при этом настолько жалко, словно его лишили чего-то жизненно необходимого. Иван его драматизма не разделял. Насколько он успел вызнать, повара здесь трудились, выбиваясь из последних сил и готовили как для самих себя. И что уж говорить, ту дрянь, которую, видимо, Джонс называл "нормальной едой" лично сам он с огромной радостью запретил бы даже проносить в палаты больных, чтобы потом они, несчастные, не страдали из-за развивающейся язвы желудка. Правда вслух он говорить этого не стал. Он вообще ничего не стал говорить. И уходить передумал. Откинувшись назад и прикрыв глаза, Ваня зафиксировал в памяти вид непривычно тихого, молчаливого и грустного парня. Зафиксировал и решил, что весёлым и разговорчивым тот был куда как привлекательнее, хоть и смотрелся здесь, в этом месте, до ужаса неорганично.

***

Жизнь Артура Кёркленда кардинально меняла своё направление всего только несколько раз. Во-первых, это было известие о его начавшей развиваться губительной болезни. Вся семья тогда переполошилась, засуетилась и, совсем уж неожиданно по мнению самого мужчины, галопом помчалась по онкоцентрам в поисках достойного заведения, в котором действительно могли бы помочь, а не отговориться общими фразами и парой курсов химиотерапии. Искали долго, откидывая целый ворох вариантов и поднимая все связи, которые у семьи были, чтобы только добиться хоть какого-нибудь результата. И добились, из чего и следовал второй пункт - его неожиданный переезд в Канаду и заселение в небольшую, но чистую и почти что по-домашнему уютную палату действительно хорошей клиники. Потом уже в голову Кёркленда закралась навязчивая и липучая мысль о том, что родственнички всего-навсего решили сгноить болезного и бесполезного младшего в больнице. А вот третий поворот им самим был ещё пока не осознан. Да и не захотел бы он этого признавать, потому что таких наглецов, как этот несчастный волонтёришка, он недолюбливал всегда и от всей своей души. Вчера ему было действительно плохо. Вернулась давно позабытая общая слабость, оставившая его ещё по приезду сюда и с первых дней терапии, накатили сонливость и головокружение. Постепенно, маленьким червячком закралась ещё одна мысль, гораздо более страшнее предыдущей. Что если совсем немного осталось? Нет, он вовсе не боялся смерти, мерзкое дыхание которой всё время ощущал спиной или затылком. Он, скорее, боялся такой жизни, которая ждала его впереди - с химиотерапией, с отказом органов. С медленным и неминуемым концом. И Артур весь день пробыл бы в таком задумчивом состоянии, анализируя своё состояние и строя планы на отведённый ему остаток времени, если бы на пороге его обжитой палаты не появился бы Бонфуа. Он притащился вслед за ним в комнату, долго болтал о чём-то с мистером Эдельштайном, много улыбался и был настолько же уместен здесь, как шут на похоронах. Хотя, в принципе, против самих по себе волонтёров, как ни странно, Кёркленд никогда ничего не имел. Поэтому, как ему тогда показалось, эта раздражительность не была адресована мужчине, она была вызвана простым недомоганием. — Привет! — Снова протянул француз и нагло опустился на соседнюю кровать - пустую и аккуратно заправленную. Полчаса Артур тепел его присутствие и сочувственный трёп. Тот всё говорил о значимости хорошего настроения и позитивного настроя для здоровья, о чудесных случаях исцеления при помощи веры в свои силы и о том, что если захотеть, то можно всё-всё преодолеть, не прикладывая никаких особых усилий. Он говорил, что поможет найти выход из сложившейся ситуации. Потом Артуру стало совсем тошно. Настолько, что терпеть мужчину стало невмоготу и он, не без помощи вызванного Эдельштайна конечно же, выгнал волонтёра из палаты, распрощавшись с ним до завтра. Кёркленд даже подумал, что мужчина обиделся и больше не вернётся. Но если ему и было за это хоть немного стыдно, то стыд, равно как и некоторое сожаление, остались где-то глубоко в душе. Но сегодня, стоило только удобно устроиться под одеялом, мечтая провести всё личное время в объятиях Морфея, явился этот француз, (здесь Артур мысленно взвыл) и снова засиял, точно начищенная до блеска монета. — Доброе утро! — Радостно пропел тот, но Кёркленд заметил в его взгляде плохо скрываемую жалось. И это бесило даже больше, чем присутствие самого Бонфуа. — Ну же, перестань хмуриться! — Подходя ближе к его постели, наигранно обижаясь проговорил Бонфуа. — Я пришёл тебя развлекать. — Отстань, я не хочу развлекаться. — Неправда. Такого просто не может быть. — Чего ты до меня докопался? В отделении ещё полно больных! — Э, нееет, — сладко протянул мужчина так, что Артуру стало слишком приторно. — Я не ищу лёгких путей. — И ты решил сделать меня насильно счастливым? — Именно так. — Пфф, я бы посмотрел на это... — Потихоньку разговорившись, Артур расслабился, потихоньку оттаивая. Делать-то тут всё равно было особо нечего. — Ну так идём и посмотрим! — И, схватив парня за худое бледное запястье, оставшееся снаружи одеяльного кокона, Франциск не сильно, но настойчиво потянул его вон из постели.

***

Муравей способен поднять вес в пятьдесят раз превышающий его собственный. Людвиг, слава Богу, весил не так много, однако и Феличиано муравьём совсем нельзя было назвать. Поэтому, когда его подопечный начал неожиданно заваливаться набок, итальянец не на шутку перепугался, но не растерялся. Хорошо, что в это самое время они гуляли по небольшому больничному скверу, по периметру которого было расставлено достаточное количество скамеечек, на одну из которых Варгас и усадил своего нового друга. Плохо, что они сейчас гуляли по небольшому больничному скверу, потому что Варгас точно не смог бы оказать немцу первую помощь. Но и оставить его одного, чтобы сбегать и позвать кого-нибудь на помощь, он не мог. — Людвиг! — Взволнованный итальянец заглядывал мужчине в глаза, ища во взгляде хоть крупицу осмысленности. — Может быть позвать кого-нибудь? — Успокойся и не мельтеши. — Осадил Феличиано мужчина, выпрямляясь и снова принимая вполне нормальную позу. — Всё нормально. Было немного страшно. Феличиано не был готов к тому, что уже во второй день столкнётся с подобными проблемами. Людвиг казался крепким и здоровым, и тем страшнее было за него. Сидя рядом и пытаясь наслаждаться тёплым утром, итальянец пытался сообразить, что же теперь делать и как провести сегодняшний день. Оставить Людвига одного он точно не мог. Даже на несчастную пару минут, за которую успел бы позвать медсестру или кого-нибудь ещё, кто сумел бы помочь. Сам от себя такого не ожидая, Феличиано почувствовал себя ужасным паникёром, стоило только посмотреть на побледневшее лицо и белые, сжатые в тонкую линию губы немца. — Я позову кого-нибудь, наверно. — Спустя некоторое время всё же решился парень. — Не стоит, всё в полном порядке. — Недовольно отозвался Людвиг и напрягся, словно бы хотел подняться со скамьи. Итальянец ощутил это напряжение даже на небольшом расстоянии. — Но тебе же нехорошо! А я должен приглядывать за тобой. — Я сказал, что всё нормально! — Отрезал Людвиг так, что Феличиано и впрямь почти поверил. Ну не мог больной человек, скверно себя чувствующий, так уверенно и яростно отказываться от помощи, в которой явно нуждался. А потом, проведя в тишине ещё немного времени, Людвиг, наконец, поднялся со скамьи и едва не пошатнулся при этом. — Извини, я был слишком резок. — Тихо произнёс он, очевидно смутившись. Варгас только улыбнулся – он не умел ни долго обижаться, ни злиться. Только вот всё равно беспокоиться перестать не мог. — Пойдём в палату, Ване там, наверно, скучно. — Улыбаясь итальянец, потянул Людвига за руку в здание, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более непринуждённее и как можно менее взволнованней. — Это уж навряд ли.

***

Ловино, чеканя шаг, обошёл отделение. Нет, он помнил о том, что Антонио назначил новую встречу в подсобке-курилке. Но завалиться туда слишком рано, чтобы тот подумал, что итальянец спешил… Нет уж, увольте! Просто Варгасу было немного (немного, совсем капельку) интересно, как идёт жизнь внутри больницы. Он вышел из дому, пока Феличиано ещё спал. Внутри что-то свербело, заставляя на всех парах мчаться на место встречи, чтобы затем, с недовольным видом, высказать Карьедо всё то, что он думает о больницах, ранних пробуждениях, о нём в частности и необходимости видеть сутра пораньше его глупую улыбку. И сейчас, поборов в себе желание обойти холл по кругу ещё разок, Ловино не спеша, думая о чём-то своём и не столь уж важном, направился прямиком в подсобку. Он опоздал на десять минут. Можно было бы, конечно, задержаться ещё ненадолго, заглянуть лишний раз в туалет, чтобы снова поправить одежду и покрутиться перед зеркалом, однако, пару минут назад, он чуть было не столкнулся с Беатрис, которая как-раз-таки не видела ничего зазорного в том, чтобы появиться здесь раньше времени. И попадись он ей, пришлось бы долго и упорно врать о том, что он, такой благородный, переводил бабушек через дорогу, менял утки или выполнял что-нибудь ещё, лишь бы девушка не сердилась на то, что он прохлаждается. А врать девушкам он, всё-таки не любил. Шаг, ещё шаг. Палаты остались позади. Снова приоткрытая дверь – оговорённый условный знак. Тихо вздохнув и успокаивая нечто, всё ещё распирающее и щекочущее изнутри, Варгас открыл дверь, чтобы тут же её закрыть. И снова ему захотелось исчезнуть, уйти куда подальше, сдаться Беатрис, найти брата и увязаться за ним… Да что угодно! Карьедо был не один. И отвлекать его от общения с кем-то тем, кто стоял к двери спиной, он не собирался. — Не задерживайся тут! — Последнее, что услышал Ловино перед тем, как открылась злосчастная дверь и из-за неё резко показался собеседник испанца. Он был довольно высок, но узок в плечах и Варгасу показалось, что его красного цвета глаза, уставившиеся на него хитрым прищуром, вот-вот прожгут пару дырок в его теле. Не вынеся этот взгляд, наполненный какого-то беззлобного ехидства, Ловино отвёл глаза, так ничего и не сказав странному человеку. Незнакомец на его недовольство только хмыкнул и, обойдя застывшего волонтёра, удалился, оставив его одного у двери. — Это кто вообще? — Тут же залетев внутрь, требовательно поинтересовался Ловино. — А, всего лишь навсего мой куратор. Антонио стоял лицом к окну и не оборачивался, словно бы упорно и сосредоточенно о чём-то размышлял. Это не было делом Варгаса, да и желания лезть в чужие вопросы не находилось, однако, несмотря на это, ему всё-таки зачем-то понадобилось разузнать, что же произошло такого, что неунывающий Карьедо стал таким задумчивым. Вчерашний кубик Рубика, поблёскивая одной единственной собранной гранью, ютился на подоконнике между пачкой забытых кем-то дешёвых сигарет и истерзанным временем томиком какого-то зарубежного романа, название которого вроде-бы было давно на слуху, а прочесть как-то не тянуло. Не его это, Варгаса, тематика – романы. А вот брату, может, и понравилось бы. — Гилберт — штатный психиатр. — Тем временем продолжил Карьедо. «Гилберт» - отметил про себя итальянец, не знающий ещё толком кто кем является в отделении. Отметил и решил, что к нему уж точно обращаться не будет ни по каким вопросам, не по душе ему пришёлся этот мозгоправ. — Разве ты не должен совершать обход сейчас? — Должен, наверное. — А почему тогда не идёшь? Дотошный волонтер, хотя и рад был тому, что его избавили от необходимости быть приставленным к кому-то определённому, вольно или невольно от своих обязанностей отлынивать не хотел. И, видимо, Антонио этого сделать тоже не позволил бы. Вчера Карьедо ходил к Беатрис и ненавязчиво, как ему показалось, попытался выведать у девушки хоть что-нибудь о своём новом знакомом. Но не узнал ничего особенного, кроме того, что и так было видно невооружённым взглядом. Ловино, по непонятным причинам отчего-то никогда не хотел сближаться с посторонними людьми, которым вроде-как в силу своих обязанностей помогал. К тому-же он ужасно относился ко всему, что так или иначе было связано с болезнями, старостью и смертью. Иными словами, старший Варгас исполнял свой долг вполне исправно, но делал это скрепя сердце. Только непонятно было, зачем он себя так мучает? Антонио улыбался, слушая рассказы девушки о том, какой Ловино ленивый и своенравный, угрюмый, но миленький и думал, что, возможно, так оно и есть. Ну что же, если только этому Ловино не надоест торчать рядом с непонятным и явно отлынивающим от своих дел интерном, то этот месяц может стать ну просто очень интересным! — А, вспомнил! — Хлопнув себя по лбу ладонью, ещё шире улыбнулся Тони. - Моя очередь завтра, сегодня они возьмут кого-нибудь другого из интернов. Так что завтра ты можешь приходить попозже. — Неубедительно как-то. — Но я правда не вру! — Чуть обиженно обижено протянул он. — Ладно. И что же мы тогда будем делать? — Пойдём в кафетерий! И хоть Ловино что-то напрягало (что-то очевидное, что никак не хотело облекаться в слова, но упорно засело в голове), он всё равно потопал вслед за Карьедо, попутно размышляя над тем, как бы заставить этого умника трудиться. Ладно он сам! Ему, кроме минуса в карме, выговора и укоров совести ничего не будет. А вот интерну, недостаточно хорошо справившемуся с практикой, явно бы не поздоровилось.

***

— Эй, Джонс! В дверь просунулась светлая макушка русского, улыбающаяся не как обычно мягко, а с хитрецой, отчего в тёмных глазах плясали бесенята, а весь вид его был крайне безумен. Он, кинув мимолётный взгляд на Людвига, старающегося выглядеть как можно менее заметным и не мешать молчаливому диалогу парней, кивнул ему в знак приветствия и, снова переведя всё своё внимание на американца, поманил его рукой и скрылся в коридоре. Феличиано ещё не появлялся. Как понял Альфред, паренёк не очень-то любил просыпаться рано и появляться вовремя. Направляясь к выходу, Джонс ободрительно улыбнулся и, махнув ему рукой понадеялся, что Варгас вскоре придёт и Людвигу не придётся надолго оставаться одному. Особенно после вчерашнего. Иван долго не хотел обнаруживаться. Ни в коридоре, ни на посту, ни на лестнице. И американец добрую сотню раз успел проклясть недогадливость Брагинского. Мог бы хоть сказать, куда ему подойти! Альфред заглянул и в подсобку, и в кафетерий. Даже в туалет додумался заглянуть! Но того всё равно нигде не было. И тогда Джонс подумал, что русский мог выйти на улицу. Он не знал, почему так решил. Просто носиться по отделению и дальше, вызывая возмущённые и удивлённые возгласы медсестёр было бы очень глупо. И тогда он решил: если и не найдёт Ивана, то хоть прогуляется и отдохнёт от осточертевших светлых стен. Но русский был там. Дожидался парня на крыльце, держа в руке большой непрозрачный пакет, он жмурился как кот, подставляя белокожее лицо под яркие, но уже не обжигающие лучи утреннего солнца. В мёртвом спокойствии больницы он выглядел утомлённым и слишком ограниченным рамками больничных стен. Альфред просто знал - русскому было неудобно в плену коробок-палат. А сейчас он выглядел удивительно расслабленным, словно был где-то далеко-далеко и не был обязан торчать рядом с ним. Иван был уютным, по мнению Джонса. — Мог бы и сказать, что собираешься выйти на улицу. — Обиженно заявил американец, обнаруживая своё присутствие. Он только понадеялся, что не был обнаружен Брагинским раньше, что его не застали нагло разглядывающим мужчину. — Я тебе кое-что принёс. — Не открывая плотно зажмуренных глаз, заявил Иван, протягивая Джонсу шуршащий кулёк. — Пойдём, присядем? Альфреду было безумно интересно. Его так и распирало заглянуть внутрь, однако он молча прошествовал за русским, уже облюбовавшим маленькую скамеечку, стоявшую в отдалении. — Ты же вроде как соскучился по этой…пище. — Спасибо! — Обрадовался парень. А потом, подумав, добавил — А нам разве можно? — А кто запретит? —Подмигнул ему Брагинский, умолчав о том, что правилами, в принципе, не запрещалось протаскивать в больницу фастфуд. Странно, что Альфред этого не знал. Молча развернув бумагу, они начали уплетать свой нехитрый поздний завтрак. Джонс тихо радовался хорошему началу нового дня, тёплому солнышку, вязкой сладости молочного коктейля, по которому уже успел заскучать. Радовался классной кампании. Иван же просто сидел и, не спеша, пережёвывал свой гамбургер, просто наблюдая за улыбающимся парнем. Самому ему, не то чтобы уж очень, но всё же нравилась вся эта вредная еда, которую, изредка, так и тянуло запихнуть в себя. Начинался самый обычный и привычный день в бетонной коробке госпиталя, пропитанный своими радостями и тягостями, со своим привычным ритмом и обычаями. Начинался, чтобы спокойно закончиться и дать начало новому, такому же предсказуемому. А, может быть, и нет… В конце - концов, здесь уж точно нельзя было сказать ничего наверняка.