Последние лучики солнца

Лучи утреннего солнца, проникавшие в палату сквозь неплотно прикрытые занавески, высветлили разметавшиеся по подушке волосы мужчины. Открыть глаза было такой же непосильной задачей, как и нашарить и натянуть на оголившийся торс тёплое одеяло, незаметно сползшее с кровати. Но это было не страшно, на полу возле спящего, по-турецки скрестив ноги, сидел Феличиано, всегда готовый укутать немца заново, стараясь не потревожить хрупкий, но болезненный сон. Так продолжалось порядка двух недель. Просто в одно отнюдь не прекрасное утро Людвиг, прежде казавшийся Варгасу образцом настоящего сильного духом и телом мужчины, перестал выходить во двор. В смысле совсем, отговариваясь тем, что ему не очень-то и хочется выходить на холод, морозить себя и, заодно, итальянца, который одеваться по погоде не любил и попросту не умел, замещая свитера и шарфы неуёмной, бьющей через край энергией. Доктор Эдельштайн, однако же, по секрету рассказал итальянцу, что теперь, когда болезнь прогрессирует, Людвигу стало в разы труднее спускаться и взбираться по лестницам, как и совершать какие-либо физические нагрузки. Доктор также попросил не беспокоить немца по пустякам и не нагружать его, а потом, поджав губы, неожиданно тепло пожелал парню удачи. Феличиано сначала подумал, что этот Родерих отличный человек и что надо сделать для него что-нибудь хорошее. А после, мысленно перейдя непосредственно к их общей с немцем проблеме, Варгас понял, что сам спуститься ему, увы, помочь не сможет. Поэтому, вмиг оформившийся в голове «Идеальный вариант» тут же был осуществлён – настежь раскрытое окно и два стула, стоящие перед ним, навсегда заменили итальянцу совместную прогулку, а Людвигу – одно из немногих больничных развлечений. А после стало только хуже. Сначала Людвиг отказался выходить из палаты, потом – принимать лекарства, вставать с постели. Он то не мог заснуть несколько ночей подряд, то сутками спал и никак не мог проснуться. А Варгас всё никак не мог отойти от постели больного. Не сумел он покинуть своего подопечного и тогда, когда дома приболел брат. Ничего страшного с ним случиться не могло, обыкновенную простуду Ловино обычно перебарывал за два-три дня и полностью приходил в себя к концу недели. Главное, чтобы брат не забывал выпивать те лекарства, что Феличиано заранее оставлял на столе вместе с завтраком и письменным пожеланием удачного дня. Не покинул он Людвига и тогда, когда суматохой в больничных коридорах разнеслась весть о кончине Артура. Проститься с ним он не вышел, лишь мысленно вдогонку уходящей душе пожелал удачного пути. А ещё, всё так же мысленно, передал свои искренние соболезнования Франциску, потому как был уверен – больше с этим человеком в стенах больницы они не встретятся. Всё же у итальянца был нюх на такие дела. Бедному итальянцу казалось, что все несчастья и все смерти свалились только на их долю. Однако люди в отделении умирали и до прихода волонтёров, будут умирать и после. Помимо Альфреда и Артура, за первый месяц осени скончались ещё трое – двое мужчин из третьей, и женщина из палаты дальше по коридору. И пускай их смерти не вызвали такой же шумихи, как самоубийство американца, по правде говоря, незамеченными остаться тоже не могли. Но людям свойственно связывать события и последствия в единую сеть, а потому, подумалось Варгасу, во всём был виноват именно приход волонтёров. В некоем подобии паники парню необходима была точка отсчёта всех бед и напастей, чтобы придумать способ остановить это проклятие пока не поздно. Немец поморщился во сне, явно стараясь выбраться из его тёплых, но удушающих объятий. По лицу блуждали красные пятна, знаменующие повышение температуры, но итальянец, издали наблюдающий за чужим сном, думать о том, что болезнь Кёркленда начиналась с похожих симптомов, не хотел. Варгасу было скучно в этой невероятной тишине белых стен, его клонило в сон, а кровать, пускай и перенёсшая на себе самоубийство Джонса, манила в свои сети. Что уж тут говорить, он смог бы заснуть даже здесь, на полу! Но не смел оставить больного без присмотра. Тихо выдохнув и улыбнувшись, парень опустил голову на край мягкой постели немца, пристально всматриваясь в расслабленные черты лица.

***

— Феличиано, привет. В палату вошёл Антонио и, скромно улыбаясь, застыл у самой двери. Он был напряжён и Варгасу показалось, что он чувствовал себя немного неуютно. Ему, словно провинившемуся школьнику, опоздавшему на урок, не хватало смелости продвинуться вперёд, к ним. — Привет, — улыбнулся ему итальянец и поднялся с пола. Людвиг продолжал спать своим мирным сном, так пугающим врачей. — Что-то случилось? — Мне просто стало немного скучно там, у себя в палате. Феличиано не мог не обратить внимания, как трудно далось парню последнее слово, хотя тот изо всех сил пытался не измениться в лице. Карьедо мог назвать палату как угодно – комнатой или помещением, но он, пускай и с трудом, подобрал именно то слово, что было нужно. Варгас тоже был невозмутим, ничем не выдав своей догадки – открытое сочувствие, как ему успели уже втолковать, последнее, что было нужно испанцу. — Если хочешь, можешь войти. Ты его не потревожишь, к сожалению. Тихонько скрипнула Альфредова кровать, прогибаясь под тяжестью чужого тела. Феличиано снова опустился на пол, затёкшие конечности, принявшие былое положение, заныли с новой силой. — Как там твой брат? — Спустя несколько минут гробового молчания был задан вопрос. — Как у него дела? — Спасибо, что поинтересовался, неплохо. Простудился только вот немного. — Ох, выходит, он поэтому не приходил? Слава Богу, я уж было дело подумал, что он злится на меня, а тут всего лишь простуда! Варгас закусил губу. Сидя спиной к собеседнику, он чувствовал всю ту радость, что буквально излучал парень. Эти волны положительных эмоций, чуждых, наверно, этому отделению, буквально окутывали палату и их троих вместе с ней, норовя улучшить настроение и душевное состояние. И всё это, безусловно, было бы классно, если бы не одно ‘но’… — Но он всё равно злится на тебя. И в ту же секунду искусственное солнце моргнуло, закоротило и погасло, оставив после себя тянущую пустоту. Остались только дождь за окном, да Антонио с нелепо сползающей с губ улыбкой. Варгас не удержался и бросил на Антонио взгляд, хотя постарался сразу же отвернуться от столь удручающего зрелища, но тут же наткнулся на не менее удручающий вид приоткрывшего один глаз немца. Тот, стараясь не производить лишних движений, как можно более аккуратно поднял с постели руку и приложил указательный палец к губам в жесте, повелевающем Феличиано молчать. Непонятно зачем, непонятно, успел ли заметить это действие сидевший напротив Антонио, но Варгас, послушно кивнув и не отрывая взгляда от чужих глаз, продолжил. — Брат может быть немного грубоватым, но он вообще-то добрый, где-то в глубине своей души. А ещё он обидчивый. И злопамятный немного. — Тут итальянец вспомнил все их детские перепалки и ссоры. — Я это к тому, что Ловино может быть жесток, но он не делает ничего беспричинно. Хотя нет, делает, конечно, но не со зла. Да и со зла бывает иногда, по правде говоря… — Не переживай, я понял, — перебил его Карьедо. Голос его был по прежнему печальным, но Феличиано просто чувствовал, что делает всё правильно. Сквозь одеяло, до пола свисающего с постели Людвига, просунулась горячая ладонь и одобрительно стиснула его – небольшую и прохладную. И пускай глаза мужчины были прикрыты, Феличиано теперь просто точно знал, что не один, что его поддерживают. Поддержка – это не только практично, но ещё и весьма приятно. Когда рядом есть тот, кто сможет послужить тебе опорой, за спиной распускаются крылья, давая новые силы. Итальянцу просто хотелось, чтобы то же самое, что чувствовал он сам, сумел испытать и его брат. А заодно и их общий знакомый, который, Феличиано был уверен в этом, дурно поступил не со зла. Он сам для себя решил, что обязан им помочь. — Я могу попробовать поговорить с Ловино, — Серьёзно начал Варгас, когда позади послышалась возня. — Не могу ничего обещать, он своенравный слишком, но я правда постараюсь. — Спасибо, Фели. — В момент просветлев, улыбнулся испанец. — Большое тебе спасибо. И извини, что помешал. Смысла последней фразы итальянец так и не смог уловить, однако, лишь ободрительно улыбнулся ему. А когда Антонио был уже у двери, предложил тому записать номер Ловино. — Я постараюсь поговорить, а ты пиши ему, если что. Сообщения он, обычно, не игнорирует никогда, хотя вызовы частенько сбрасывает. Но кто знает, может, тебе повезёт. — Спасибо! — Донеслось из-за прикрывшейся двери. Итальянец устало вздохнул и снова перевёл взгляд на пришедшего в себя немца, так и продолжающего держать его за руку. — Ты их помиришь. — Было бы неплохо. — Вздохнул он и пересел с пола на краешек чужой постели. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально. Может, это и было странно. Может странно было для них обоих, но все странности сейчас, конкретно в данный момент были не важны. На улице ветер гнул тонкие молодые деревья к земле, а в самой палате царило сонливое уютное тепло.

***

В тёмной комнате, намеренно отключив свет, на постели лежал донельзя разозлённый Ловино. В глубине комнаты мерно гудел процессор, а монитор готов был вот-вот погрузиться в режим ожидания, высвечивая своим синим экраном некоторые предметы и делая их форму и очертания совершенно иными, не такими, как при дневном освещении. Может, всё это было глупо и неважно, но у Варгаса-старшего поднималась температура, начинался озноб. Гуляющая по отделению инфекция грозила вот-вот стать причиной объявления карантина. Оно и к лучшему, рассуждал Ловино, тогда всё внимание брата будет занято только им одним, а не тем немцем, состояние которого ухудшалось день за днём, повергая итальянца в расстройство. Да и Антонио… Сегодня у братьев состоялся важный разговор. Правда это больше было похоже на громкую ссору, но соседи, живущие за тонкими стенами обычной городской квартирки, привыкли уже к излишней эмоциональности братьев-итальянцев, поэтому уже вместо вызова полиции просто стучали по стенам и батареям, впрочем, на какой-либо эффект и не рассчитывая. Сколько бы ни злился Ловино, сколько бы ни срывался он на брата в попытках достучаться до него, Феличиано оставался глух к его доводам и только как мантру повторял, что Карьедо плохо без него и его поддержки, что тот ломается – под тяжестью болезни, под тяжестью вины, под тяжестью ответственности. Он рассказывал всё то, что «по секрету» нашептал ему Байльшмидт. Итальянец фыркнул и плотнее закутался в одеяло. Какое ему может быть дело до того, что там нравится или не нравится этому испанцу. Какая ему разница, что за психологические трудности у человека, который так и так скоро умрёт? Нет, Варгасу старшему вовсе не хотелось думать об Антонио как о будущем покойнике и в этом-то была проблема. С самого начала Ловино не хотел ни к кому привязываться, а после того, как увидел тех двоих, поочерёдно теряющих своих подопечных, в чертовски подавленном состоянии, лишь укрепился в своих убеждениях. Где-то под кроватью завибрировал телефон, вечно находящийся в беззвучном режиме. Но у Ловино не было абсолютно никакого желания ни искать его, ни уж тем более отвечать на звонок. Единственным человеком, чей звонок реально был важен для него являлся брат, который сейчас наверняка смотрел телевизор в гостиной. Поэтому, не имея понятия о личности звонящего, забив на всё, итальянец постарался заснуть. … А проснувшись не смог понять, сколько он проспал – то ли он и не засыпал вовсе, то ли телефон, разрываясь вибрацией, звонил не переставая. Выудив из-под кровати трубку, он удивился. Номер был незнаком. — Чего? — Не слишком приветливо прохрипел он. И удивился ещё больше, услышав на том конце знакомый голос. — Ловино, пожалуйста, не вешай трубку. Стоит ли говорить, что парень тут же нажал на кнопку сброса вызова? А после долго лежал и пялился в потолок, не понимая, отчего вдруг стало неприятно на душе. Перезванивать он не стал, а электронные конвертики сообщений игнорировал, даже не вскрывая. Он постарался отбросить телефон как можно дальше от себя скорее по привычке, нежели действительно из злости. Тем временем по гостиной раскатился звон стационарного телефона с его резкой стандартной мелодией. И где-то на подсознательном уровне Ловино знал, что ничего хорошего этот полуночный звонок не принесёт. Потому, наверно, когда Феличиано, стараясь передвигаться как можно тише пробрался в его комнату, старший, не открывая глаз, уже знал, что сделает в следующий момент. — В больницу? — Людвигу стало хуже. Прости, Лови, придётся тебе сегодня ночевать одному. — Начал оправдываться итальянец, одновременно пытаясь продеть в рукав тёплой куртки руку. И хоть свет по-прежнему был выключен, Ловино отчётливо видел, что руки его дрожали, не желая пролезать в рукава. — Ты на время-то смотрел? Тебя не впустит никто. — Я договорился с доктором Эдельштайном, он обещал что-нибудь сделать. — И чего это он так расщедрился? — Скорее у самого себя, нежели у брата спросил Ловино. Всё же каким понимающим и, возможно (только лишь возможно, потому что влезать в душу и разбираться в характере поступков абсолютно чужого ему человека он не собирался) добродушным доктор ни был, всё же не верилось, что он мог пренебречь больничными правилами в угоду непонятно каким душевным порывам. — Не знаю, но мне нужно поторопиться, так что до завтра. — Подожди, — остановил его тот, резко поднимаясь с кровати. Голова закружилась, а перед глазами заплясали разноцветные пятна, но ни это, ни общее слабое состояние уже не в силах были выбить ту мысль, что пришла в голову итальянцу и которую он немедленно собирался воплотить в жизнь. — Я с тобой. — Но тебе надо лежать! — Попробовал было возмутиться Феличиано, но был нагло перебит. — Это уже не обсуждается! И хоть младшему брату не хотелось, чтобы Ловино рисковал своим здоровьем, где-то на задворках собственного сознания, наименее встревоженного судьбой Людвига, он был немного рад. Напуган, но рад. Ведь это значит, что его слова всё же смогли пробить ту, казалось бы, несокрушимую стену, выстроенную братом вокруг себя. Значит, слова, сказанные во время сегодняшней ссоры, нашли адресата.

***

— Ну и чего ты звонил? Антонио, до этого тихо и мирно дремавший в своей пока ещё одиночной палате вздрогнул, выныривая из состояния мягкого полузабытья. До ужаса прозаично – нависший над ним силуэт того, кого ни увидеть, ни услышать уже казалось невозможным. Классический сюжет дешёвых дамских романов – вдруг тот, кто был нужен, тот, кто был утерян навсегда, появляется из ниоткуда и остаётся с тем, кто нуждается в нём если не навсегда, то до самой последней строчки последней страницы сомнительного чтива. Жаль, что в реальности всё много сложнее, но Антонио, верящий и в романтику, и в неземную страсть, и в любовь с первого взгляда и до последнего вдоха, верил, а потому вовсе не удивился нахождению здесь Варгаса в столь поздний для посещения час. — Я так рад, что ты здесь. — Карьедо улыбнулся и сел на постели, едва прижимаясь плечом к сидящему близко-близко итальянцу. — Думал, что уж больше тебя и не увижу. Но ты же должен быть дома, Феличиано говорил, что ты простужен. — А брат мне не указ! — Немного резко и обиженно заявил Варгас и замолчал, осознавая весь абсурд ситуации в целом, и конкретно взятую озлобленность в частности. — Хорошо. И в палате повисло давящее молчание, не могущее означать ничего с одной стороны и обозначающее всё и сразу с другой. Где-то на периферии сознания раздавались совершенно обыденные звуки – шёпот и разговоры, шум и неразборчивое бряцанье. Жизнь в больнице, как и за её пределами кипела и шла по своему законному циклу. За окном шумел ветер, пригибая тонкие деревья едва ли не к земле и швыряя охапки мокрых сохлых листьев во все стороны. Готовый вот-вот разразиться ливень, завывание ветра в вентиляционных трубах, гомон врачей за дверьми – всё что угодно говорило о том, что мир продолжает жить. Но, очевидно, мир лишь в его палате решил, что хватит. И лишь в обществе итальянца ни время, ни пространство не решилось потревожить его. В этом-то и был несомненный плюс компании. В мире «без времени» Антонио не мог умереть. В мире «без пространства» Антонио не могли позабыть. — Я знаю, что Людвигу хуже. — Хватит! Ты знаешь, что ему хуже, я знаю. Мой брат знает это же и носится с этим умирающим немцем как с писаной торбой! Это же было известно с самого начала. — Я просто боюсь, что однажды зачахну так же, как он. — Сконфужено произнёс испанец и, возможно вовсе и не отдавая отчёт собственным действиям, мягко опустил свою голову на плечо собеседнику. — Или, не дай Бог, как Альфред. — Вот придурок! — И испанец так и не сумел понять, искренним ли было это возмущение в голосе Ловино или говорил он это беззлобно. Просто от самого только его присутствия Антонио хотелось верить в лучшее. Во всё то, что неумолимо отодвигалось от него с прогрессированием заболевания. Уже засыпая на чужом плече, но до сих пор не веря в то, что весь его вечер ничто иное, как та самая реальность, что обухом глушила обычно, но на сей раз повернулась к испанцу нужной стороной. Не верилось в то, что всё же это не дешевый дамский роман с дешёвым концом, и что итальянец (его итальянец!), пришёл сам и даже оправданий не попросил. Им предстояло ещё многое обсудить, многое забыть, простить и пообещать о многом. Им предстояло многое сказать друг другу. И прокричать. И прошептать, задыхаясь и боясь утонуть в потоке собственных же чувств. Жизнь зачастую несла в себе тысячи сюрпризов для тех, кто умел верить в них и надеяться на чудо, не плошая при этом сам. Что вырастет из этой холодной ноябрьской ночи, когда за окном едва ли не ураган, а за плотно прикрытыми дверями беготня и суета, слёзы и надежды – неизвестно. Потому как сюрпризов эта самая жизнь преподнести могла в достаточном количестве. Лишь одно можно было знать наверняка – у них, у Ловино и Антонио, в темноте прижавшихся друг к другу и старающихся вобрать в себя всю боль другого, до последней капли, будет всё. Просто всё. Переживший бурю человек всё равно продолжает верить в пробуждающие солнечные лучи.

***

— Почему ты не позвонил мне раньше? Что способно было нарушить тишину больничного утра и спокойствие Родериха Эдельштайна? Только лишь маленький бельгийский ураганчик по имени Беатрисс, ворвавшийся в его кабинет точно так же, как и в его жизнь – совершено неожиданно и незабываемо. И, мужчина мог бы в этом поклясться, даже запертая изнутри дверь покорилась напору молоденькой волонтёрки. — А что, собственно я должен был тебе сообщать? — Едва ли сохранив маску спокойствия на лице, тот отставил пластиковый стаканчик с той растворимой бурдой, что по ошибке природы была названа гордым словом «кофе» и поднялся на ноги. — Что Людвиг умер! — Но люди умирают каждый день, дорогая. — Что Феличиано до сих пор не выходил из его палаты! — Политика этой страны позволяет её гражданам находиться там, где им только вздумается. — Что ты чёртов бесчувственный засранец! — Не забывайтесь, мисс Холл, — Вот тут уже достаточно спокойному и уравновешенному Родериху терпения не хватило и он, с укором взглянув в лицо своей собеседнице, отошёл к окну. Медленно, но верно на город надвигалась зима. И солнце, что пробивалось своими лучами сквозь свинцовые тучи, готово было уже вот-вот отразиться от несуществующего ещё пока сугроба и, переливаясь всеми цветами радуги, в ночи освещать путь. К логическому своему завершению подходил год, и врач, до этого державшийся молодцом, вздрогнул, вспомнив, как где-то точно так же уже стоял перед открытым нараспашку окном, вдыхая запах дождя и понимая, что ещё немного - и солнце засияет ярче. Пускай даже сейчас непроглядная тьма. — Я знаю это место чуть дольше, чем Вас. А Вас знаю чуть дольше, чем этих ребят. Бесчувственным засранцем я не могу быть априори. — Прости. — Потупив взгляд, прошептала Беатрис, скосив глаза на сжавшего кулаки в карманах своего белого халата Эдельштайна. И где этот Байльшмидт, когда он так нужен здесь?

***

У каждого есть свои скелеты в шкафу. Но никто не может отрицать вероятность того, что этот самый скелет не был выращен и взлелеян самим обладателем шкафа. У каждого в этом мире есть своя история – трагичная или комичная, нужная или тщательно скрываемая – не важно. Каждая из них заслуживает быть рассказанной. Каждая из них заслуживает своего места на чьей-то книжной полке. Но, увы, свидетелями этих историй являемся мы сами, как являемся и их невольными хранителями. Хорошие или плохие, звенящие смехом или вышибающие слезу – они тяготят нас. Потому мы и ищем то, что поможет справиться с этой нелёгкой долей. Но потому ещё и продолжаем удерживать их при себе. Тяготя нас, эти истории не дают раствориться во времени нам самим, удерживая на месте, придавая значимость. Они придавливают нас, фиксируют, не дают исчезнуть и нам самим. Подумать только, солнечный свет, преодолевая огромное расстояние всего за восемь минут, не более, чем незначительная и незаметная, обыденная деталь нашего существования. Ну подумаешь, всего лишь луч! А может ли этот самый луч стать всем для кого-то? Для того, например, кто всю жизнь был слеп, но внезапно прозрел? Или для того, кто умирая, гаснущим сознанием успел выхватить лишь этот самый луч, первый луч дня, высветивший чужую смуглую кожу и блестящие от слёз карие глаза. И улыбку. И губы, беззвучно шепчущие, что всё будет хорошо. И руки, что удерживают в своих твою. И ещё миллион вещей, что через миг потонут в беспросветной тьме. — Фели…