Последние лучики солнца

— Не отвечает. — С досадой Франциск чересчур резко захлопнул крышку своего телефона. Артур, сидящий рядом, на секунду даже испугался было – а не разобьёт ли? Не разбил. Даже более того, аккуратно спрятал в карман своих светлых брюк и расправил больничный халат, успокаиваясь и приводя себя в порядок – как внешне, так и внутренне. В последнее время он был сам не свой – дёрганый, непривычно серьёзный и, будто бы даже обиженный чем-то. Англичанину иногда казалось, что тот злится. На кого? Да мало ли… На покойного Альфреда за его безрассудство и глупость? На Ивана, не принимающего вызовы уже третий день, на него, Артура? В то суматошное утро, когда шокированные и расстроенные люди угомонились, когда всех в добровольно-принудительном порядке разогнали по палатам и когда уже ничто, кроме самих людей и тихих сплетен, от инцидента не осталось, Франциск ушёл. Просто, не говоря никому ни слова, даже не повидав англичанина и не занеся определённую отметку в журнал посещений. Ну и что с того, казалось бы? Да раньше Артур был бы только рад, оставь его этот красавчик хоть ненадолго в покое! Но тогда… Тогда оставаться одному Кёркленду не хотелось. Странная, противоестественная боль раскалённой иглой вонзилась в мозг и, о Боже! Ощущалась даже физически. А сейчас, сейчас пусть бы хоть и в одиночестве! Лишь бы не видеть этого выражения на лице француза! Лишь бы только не слышать грусти в его голосе. Не то, чтобы ему было как-то важно – расстроен ли Бонфуа, или нет. Просто непривычно и, если учесть, что за последние дни он потерял не только Альфреда — бывшего соседа по палате и редкого собеседника, но ещё и спокойный сон, и аппетит, то становилось понятным, почему терять новоиспечённого собеседника ему не хотелось. Между тем сказать, что случившееся затронуло душу француза – значит ничего не сказать. Чёрт побери, но успокоиться и выкинуть из головы то самое недавно случившееся самоубийство (Жуть какая! Даже язык с трудом поворачивается сказать это!) Бонфуа всё никак не мог. События того дня ещё стояли перед глазами, нафантазированными из рассказов и сплетен образами, а целостная картинка никак не хотела складываться, возмущая, напрягая и заставляя Франциска лезть не в своё, практически, дело. Альфред Джонс свёл счёты с жизнью – это факт. Казалось, никто из тех, кто знал его достаточно близко, удивлён не был, однако, так только казалось. На деле всё обстояло совершенно иначе – нет-нет, да в течение дня забежит по привычке какая-нибудь медсестричка в шестую палату, чтобы передать обаятельному американцу что-нибудь вкусненькое. Но после, осознав ошибку, спустя минутку или две, тихо прикроет за собой дверь, чтобы тут же сорваться на скорый шаг и исчезнуть, уходя от частично покинутой палаты. Франциск заметил это на второй день и невольно про себя отметил. На место Альфреда так никого и не положили. Фактом так же было отсутствие Ивана и его нежелание выходить на связь. В другой ситуации он, Бонфуа, может и не придал бы этому особого значения – загадочна русская душа, не терпящая чужого носа в своих делах. Но француз, невольно впитавший в себя десяток чужих мнений, включающих и те, по которым парни едва ли не жениться собирались, отчего-то твёрдо уверился, что толика правды в этих сплетнях определённо есть. И если теперь Иван, потерявший своего…подопечного, не сможет смириться с утратой? В эти моменты Бонфуа непременно начинал задумываться о том, а что собственно будет с ним самим, потеряй он Артура подобным образом? А потом сразу гнал эти мысли от себя, ведь, во-первых, к самому англичанину, помимо тёплой привязанности и искреннего желания позаботиться, часто отбиваемого самим ворчуном, он не мог испытывать никаких романтических чувств. А во-вторых, конечно же, Артур не мог умереть. Просто не мог, вот так, без причин и объяснений. Однако, тревожные мысли, возникнув единожды, периодически возвращались.

***

— Ну, как твои дела? — Плохо. — Хотя бы перестал отрицать. Они сидели в просторном, залитом светом и заполненном всякими аляповатыми безделушками кабинете. Стоит отметить, не одним только пациентам было невыносимо находиться в стерильной чистоте и белизне больницы. На врачей эта белизна действовала ничуть не меньше, а может, в какой-то степени, даже и больше. Потому, наверное, каждый здесь пытался подстроить своё рабочее место под себя. Кабинет психиатра, если очистить его ото всех этих дурацких картин-абстракций, статуэток и фигурок – подарков благодарных клиентов и добродушных коллег, и от разноцветных антистрессовых валиков, был самым обычным кабинетом, какие показывают в фильмах и образ которых знаком всем и каждому, даже тем, кто никогда там не был. Кабинет имел окно и пол, четыре стены, дверь, сейчас запертую на замок изнутри, а также рабочий стол, кресло и неудобную кушетку, с которой, если улечься неправильно или слишком резко пошевелиться, свалиться было делом плёвым, неоднократно испробованным. Антонио полулежал на той самой кушетке, явно оставаясь недовольным таким положением вещей. Одно дело говорить с доктором Байльшмидтом один на один в располагающей, непринуждённой атмосфере – в курилке, как в самый первый раз или в кафетерии, за чашечкой кофе и какой-нибудь вкусной, пропечённой, пропитанной сладким сиропом и сахарной пудрой выпечкой. Гилберт, регулярно захватывающий её из дома, всегда делился с Карьедо этими маленькими кулинарными шедеврами, а тот, искренне радуясь им, недоумевал – то ли сам немец умел не только копаться в мозгах и душах, то ли кое-кому очень сильно повезло со второй половинкой. В любом случае, он был рад за приятеля. Но совсем другим делом было сидеть в кабинете мозгоправа, постаравшись забыть о том, что Гилберт вроде как его приятель и сосредоточиться на мысли о том, что вываливать все свои переживания не перед другом, а перед специалистом – очень необдуманное действие. — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду не то же самое, что и ты. Гилберт сидел в своём кресле непривычно ровно и прямо. Казалось, будто бы он борется с внутренним желанием закинуть ноги на облучок этого самого кресла или сползти прямо на пол, и необходимостью довести сеанс до конца, достигнув хоть какого-то прогресса в работе с этим трудным клиентом. Но, как-никак, он был специалистом и мастером своего дела, оттого, временно позабыв обо всех неудобствах, продолжал свой сеанс. Итак, они сидели в разных концах кабинета и, играя в своеобразное подобие гляделок, не желали уступать друг другу скорее из-за чувства взаимной дружеской симпатии. В конце концов, Антонио не выдержал первым. — Я не знаю, что мне теперь делать. — Печально выдавил из себя он и, приподнявшись, сел на ту самую кушетку. — Я его, наверное, сильно обидел. — С чего ты это взял? — Переспросил врач только лишь потому, что стал настоящим другом испанцу. Да, только поэтому. Никак не потому, что окончание разговора было ему хоть как-нибудь интересно. — Я не видел его уже несколько дней. В больнице он, вроде как, не появлялся тоже, хотя я могу и ошибиться. — Тогда позвони. — У меня нет его номера. Сказать, что немец был удивлён, значит ничего не сказать. Нет номера. Нет номера?! В современном обществе это звучало слишком странно. — Я поражён Вашими умственными способностями! За всё то время, что вы знакомы, ты не взял у него номера? — Я просто забыл. Да и зачем, если мы оба знаем, где сможем друг друга найти? — Спроси у Беатрис, в чём проблема? Ну или у его брата узнай, они же вроде как вместе должны жить? — Да, но после того, что случилось… — многозначительно помолчав и пожевав губу, Антонио, кажется, наконец подобрал подходящие слова. — Ты же знаешь, Феличиано всегда возле Людвига, а мне не очень хочется его беспокоить после всего случившегося. К тому же, они почти всё время проводят в той палате, а заходить туда… Оборванная фраза, продолжить которую не сумел никто, повисла в воздухе, напрочь отбивая желание вести диалог дальше. Да и что тут ещё скажешь? Каким бы ни был профессионалом Гилберт, насколько бы ни была велика сила жизнерадостности испанца, а всё равно событие трёхдневной давности не именовалось между ними никак. Они были молоды и впечатлительны. И хотя на практике Байльшмидта такой случай был не единственным, воспринимался он по-прежнему с трудом. Особенно теперь, когда думая о ком-то, кто мог не вынести своего бремени и сознательно расстаться с жизнью, Гилберт непременно представлял смуглое и улыбчивое лицо Антонио, который был точно так же молод, как и Джонс, точно так же, как и он, импульсивен. И его, так же, как и Альфреда, съедал недуг, которого принять и с которым смириться ни тот, ни другой не могли. — Как они, не беспокоят? — Хрипло и неуверенно спросил немец, взглядом указывая на руки парня. Он спросил это только потому, что это было его обязанностью. Иначе говорить нечто подобное он ни за что бы не стал. Вместо ответа Карьедо только сильнее натянул рукава своего вытянутого полосатого свитера, укрывая от чужого взгляда кисти своих рук, пряча под тканью то, что Ловино в самую первую их встречу принял за россыпь родинок или крупных веснушек.

***

Выныривая из туманной полудрёмы, Артур поднимался с постели, накидывал на плечи тёплый махровый халат, висящий на спинке стула для посетителей и порывался куда-то идти. Сил на преодоление больших расстояний ему, естественно, не хватало, только раз за разом он оказывался всё дальше и дальше, выбираясь из собственной палаты, доходя до сестринской, того и гляди стараясь покинуть отделение. Он выбирался из постели по три-четыре раза на дню, выходил из палаты и долго, на сколько позволяло нынешнее состояние, бродил по коридорам. У англичанина был неспадающий жар. На фоне обычного упадка сил и привычной температуры в 35,7, жар под сорок был не просто плохим признаком. Он был катастрофой. Привычная бледность никуда не ушла, просто временно уступила место на щеках и скулах нездоровому, неровному румянцу. Такой резкий перепад мог просто убить его. Родерих только руками разводил, мол, необходимые препараты вколоты, капельницы поставлены, а остальное – задача англичанина и его организма, они должны и сами побороться за собственное спасение. Увеличивать дозы препаратов нельзя, не всё так просто. Да и мало ли! В конце концов, Кёркленда и с натяжкой нельзя было назвать здоровым человеком. А что же Бонфуа? После того, как он захлопнул дверь, покинув палату англичанина, прошло около двух дней. Забежавшая в следующее утро Беатрис доверительным шёпотом сообщила погружённому в полудрёму англичанину, что у француза возникли кое-какие проблемы с семьёй и что он будет отсутствовать некоторое время. Позже, собираясь уже уходить, она поинтересовалась, не нужна ли Артуру какая-нибудь помощь, но тот, еле ворочая языком, пролепетал слова отказа. И с тех пор он ждал. Это было глупо, потому что Артур не мог привязаться к кому-то вроде француза. Просто не должен был! Тем не менее, находясь на пороге блаженного забытья, с горящими щеками и дрожащим в ознобе теле, с зашкаливающим сердцебиением ему казалось, что Франциск оставил его навсегда. Стоило только Кёркленду об этом подумать, как тут же из сильного мужчины он превращался в дитя, испуганное, растерянное и потерянное. Куда тот ушёл? Зачем оставил его и вернётся ли? Это было так глупо! Он и сам осознавал это тем краешком сознания, что не был затуманен болезнью. Однако, потеряв ту крупицу тепла, что всегда дарил француз, Артур ощутил резкую нехватку его и, с затуманенным лихорадкой мозгом, надумал, что Франциск был ему небезразличен. Оттого и надо найти Франциска, чтобы всё-всё ему рассказать! Чтобы потребовать по праву принадлежащую ему любовь. В нём говорили эгоизм и глупость, а также застарелое одиночество, которое не способны были развеять редкие визиты братьев и родных. Настоящий Артур знал, что стоит ему пойти на поправку, как вся эта псевдопривязанность развеется, оставив на своём месте жгучий стыд, который мог бы выжечь его быстрее, чем сегодняшний жар. Но температура, едва упав, грозилась вновь пойти на повышение, а Эдельштайн по-прежнему только разводил руками. Что делать, он не знал.

***

—… Не лез бы ты не в своё дело. — Возмущённо воскликнула трубка. Вернее, Бонфуа уловил нотки возмущения в знакомом голосе, однако восклицание не очень-то и вышло восклицанием. Не умел его племянник возмущаться достаточно правдоподобно. — Ты просто не знал его! — Уверенно ответил Франциск, зажимая телефон между ухом и плечом, одновременно помешивая кофе в турке. — Такого жизнелюбия ещё поискать надо. — А много ты с ним был знаком? — Не менее возмущённо вторил Мэттью, находящийся на другом конце линии. — Разговаривал? Знал ли о его переживаниях? — Я чувствовал это! — Чувствовал он… — Пробормотали в ответ. — Если он был так жизнелюбив, как ты утверждаешь, не думаешь ли, что медленное угасание пришлось ему по вкусу? В тот миг, когда француз на секунду задумался – «А действительно, не прав ли его племяшка?» кофе в турке зашипел и вспенился и, переливаясь через край, закапал на белоснежную плиту. — Завязывал бы ты со своим мозгокопательством. — Злясь скорее на свою невнимательность, чем на резонные замечания Уильямса, пробурчал он. Получилось грубо. — Если завяжу, вылечу из универа, вылечу из общежития, перееду к тебе и перекрашу все стены и полы в цвета канадского флага. А так же буду практиковать психологию на тебе самом. Да, парень умел запугать. И где только тот пятнадцатилетний милашка, что буквально боготворил своего большого и сильного и всемогущего дядю, с радостью переехал на новое место, в Канаду и поступил в университет, чтобы только остаться с ним в опекунах? — У него была семья? — Тем временем продолжал парень. — Родные, друзья? Девушка? Последнее отчего-то неприятно царапнуло душу француза. Вообще, на протяжении всего этого разговора он подсознательно ожидал этого вопроса. И не знал, как на него ответить. Действительно, была ли у Джонса девушка? И почему это сразу должна быть девушка? В нынешнее время и в данной ситуации разве имеет место хоть какая-то разница? В условиях отсутствия в больнице посторонних лиц не мог ли парнишка воспылать нежными чувствами к тому, кто вдруг решился подарить ему тепло? И снова иглой, но на сей раз по сердцу, с протяжным визгом царапнуло – «А что, если бы с Артуром случилось подобное?» Но потом успокоился. Да ни в жизни.

***

Появившийся в обед Франциск в нерешительности замер на пороге палаты. На вечно заправленной, нежилой, казалось бы, кровати развалился парень, которого, при ближайшем рассмотрении он опознал как Антонио, мифического соседа англичанина, соизволившего наконец-то появиться на своём жилом месте. Кроме этого самого Антонио, радостно помахавшего Франциску в знак приветствия, в помещении никого не наблюдалось. Неужто снова прячется от него? Может, обиделся на долгое отсутствие? На рукопожатие новый знакомый французу ответил. На заданный вопрос, касающийся отсутствия Артура – нет. — Когда я вернулся, его уже не было. Наверное, снова бродит где-то. — Бродит? — Его лихорадило, — доверительно сообщил испанец, удобнее устраиваясь на постели. Франциск невольно подумал, что, кажется, этого парня несколько забавляет тяжёлое состояние здоровья соседа. Но он тут же ужаснулся от собственной мысли, устыдился её и мысленно попросил у Антонио прощения. Никто не может желать смерти тому, с кем имел честь быть знаком. — Ночью бредил, звал кого-то. Я не помню точно, что он говорил, спал крепко. Потом, вроде, успокоился, а наутро пропал. Врач говорит, в его случае сейчас опасно перебарщивать с лекарствами. Поток несомненно важной, но довольно сумбурной и неприятной информации, лавиной накрыл француза, перекрывая тому кислород. Слишком резко, слишком странно. И ему, едва ли успевшему что-либо обдумать, стало стыдно за то, что в последнее время гнался за ускользающей душой давно уже погибшего и безразличного ко всему мирскому человека, когда совсем рядом, только руку протяни, есть тот, кто нуждается в тебе куда как больше. Бонфуа ни в коем случае не мнил себя Богом, но вспомнил, что в первые дни волонтёрства невольно предоставил себе Его роль – стал тем, в ком можно и нужно нуждаться. Стал окном в тот, реальный, живой и без конца меняющийся мир, фактически попытался стать для одного конкретного человека всем. Это было немного неправильно. Он не Бог, да и степень своей важности тоже не мог оценить здраво. Франциск не был горделив, однако, невольно преувеличил собственную значимость. К сожалению, он оказался недалёк от истины, и сейчас искренне раскаивался.

***

Не смотря на интенсивное лечение, выживаемость при хроническом лейкозе варьировалась от 2-3 лет у одних и до 5-10 лет с момента выявления заболевания у других. Здесь, в отделении, это знали все – кто-то самолично проходил десятилетний путь, кто-то требовал разъяснений врачей, кто-то узнавал сам и, молча, жалел себя и окружающих – при любом раскладе надолго им здесь не задержаться. Это было неправдой. Как известно, если ты сам поверишь в мощь своего недуга, то он сгрызёт тебя с удвоенным рвением. Вылечиться было возможным, как возможным было продлить своё существование ещё на несколько тянущихся вечно лет. Стоит только захотеть! Но часто на желание жить не остаётся ни сил, ни желания. С того момента, как Кёркленда перевели сюда, прошло около полугода. До этого он сменил ещё четыре различных отделения в разных частях света, несколько дневных стационаров и бесконечную череду специалистов. Для молодого человека вскоре желание жить превратилось в необходимость выживания. И, зачастую, переезжая с места на место и знакомясь с новыми порядками своих временных жилищ эта необходимость казалась ему обузой, а болезнь — непреодолимым препятствием, желание побороть которое с каждым днём таяло на глазах. Недостойные, трусливые мысли о суициде посещали его всё чаще и иногда казались единственным и самым лёгким выходом. Действительно, зачем ждать пока болезнь погубит тебя первая? С каждым новым визитом лечащего врача Артур понимал, что ему остаётся всё меньше и меньше, с каждой новой прочитанной в Сети статьёй он узнавал, что через неделю ему будет больнее, что вот-вот и настанет время болезненных процедур, химеотерапии, от которой выворачивает наизнанку, лезут волосы и ухудшается общее состояние организма. До этого Артуру доводить себя не хотелось и мысли о «лёгком выходе» стали сродни навязчивой идеи, которую с трудом удавалось скрыть от окружающих. Никому не стоило знать, каким англичанин видел собственный конец. А маленькое лезвие в самодельном бумажном конвертике всегда заменяло закладку в книге и было под рукой. Наверное, англичанин слишком хорошо понимал Джонса и только потому ему было очень нелегко непредвзято оценивать действия этого мальчишки. За беспечностью и жизнелюбием этого американца скрывалось тоже самое, что и за непроницаемой маской Артура. Только сам он сумел хоть временно забыться в обществе Бонфуа, а Альфреду это не далось. Обидно, наверно, должно было быть русскому. Пытаться поддержать ту жажду жизни, что, казалось, и без него хлестала через край, а в итоге всё лишь усугубить, появившись в жизни парня и показав тому, что что-то ещё можно потерять. — Артур, вернись, пожалуйста, в палату. За всеми своими размышлениями англичанин и не успел заметить, как рядом опустился Бонфуа. Встревоженный словами Антонио, он недолго порыскал по отделению, выискивая своего подопечного. Собственно, он не мог не признать – раньше парень прятался от него куда как лучше, но зато сейчас это только шло французу на пользу. Не отвечая ничего, Кёркленд опустил голову на мягкую спинку. Узкий диван, рассчитанный как раз таки на двоих, не давал возможности отодвинуться, чтобы разграничить личное пространство. Расстояние между ними – только руку протянуть и коснёшься чужой руки. Зачем? Не так уж и важны причины. Одному нужно куда-то деть нерастраченное, накопленное годами тепло, другому – дополучить свою толику нежности. Это, конечно, была никакая не любовь. Франциск просто отдавал свой общественный долг. Имея в своей жизни то, к чему другие могли бы стремиться всю свою жизнь, но так и не получить, он считал необходимым отблагодарить судьбу, делая чью-то жизнь хоть капельку лучше. А Артур - жертва обстоятельств и судьбы, сведшей его с французом. Не любовь. Однако, будь за оконными стёклами весна, понять этих двоих было бы намного легче. Солнце и всеобщее пробуждение, витающие в воздухи флюиды и бабочки в животах – каждая размером с ладонь! На улице осень, медленно засыпает мир, тихо готовясь к холодам. И то, что пожаром должно было бы гореть весной, теперь уютно тлело внутри них обоих, гоня по венам тепло. Артур улыбнулся, сонно щурясь – навеянная лихорадкой иллюзия чувств таять не спешила, а жар пока не спешил отступать, потому, забив на всё и даже не пытаясь задуматься, опустил голову на плечо Франциска, расслабленно выдыхая. И Бонфуа не отстранился. Не этого ли он добивался с самого начала? Повстречав такого холодного с виду человека, не он ли захотел содрать эту фальшивую маску? И почему он вдруг решил, что это маска, а не сам Артур? Не ясно, да и не важно уже. Теперь же единственное, что не устраивало француза – чужие и настороженные взгляды медицинских сестёр, бросаемые ими исподтишка. И будь бы его воля – он давно увёл бы парня в палату да подальше от посторонних глаз, но… Но Артур был слишком спокоен и слишком расслаблен, чтобы тревожить его. Ещё немного, ещё только пару минут, и они уйдут. А сейчас им обоим вполне уютно, и это главное.