Сверкающие глаза

      Станислав Романович Титов сидел в кресле старпома в Центральном Посту «Волги». Крейсер находился на внешнем рейде «Омеги» в полной готовности к выходу к «Омеге-4». Шли минуты четырёхчасового старпомовского дежурства, привычно именуемого вахтой. На часах на самом верхнем экране Поста цифры показывали второй час ночи по корабельному времени. Большинство членов экипажа корабля отдыхали, чаще всего – самым привычным и обычным способом – спали.       Титов только что вернулся с обхода. В десантной части корабля было непривычно тихо, а в грузовых отсеках – непривычно пусто. Многое, очень многое пришлось передать на «Нормандию». Людей, технику, оружие, оборудование. Перегруженный фрегат нырнул в этот кроваво-красный ретранслятор. И – как отрезало. Ни крейсеров Коллекционеров, ни фрегатов и грузовиков «Цербера».       Вахтенные принесли Титову информацию радиоперехвата – фрегат несколько десятков минут назад включил системы заретрансляторного контура разведывательной аппаратуры, как сказал старший вахтенный - прощупал обстановку в обычном пространстве. Значит, они живы и возвращаются: в одиночку такую аппаратуру включить и использовать почти невозможно – нужно участие очень многих членов экипажа корабля. Пока что Титов не давал команду включить аппаратуру заретрансляторного слежения, установленную на крейсере – не хотелось провоцировать церберовцев. Ни на удар по крейсеру, ни на удар по возвращавшемуся фрегату.       Никакой информации. Почти никакой информации о том, что произошло там, за «Омегой-Четвёртой» не было. Титов как никто знал, как волнуется Светлана, как не находит себе места Мирала, как беспокоятся об ушедших за ретранслятор нормандовцах многие обитатели «Омеги». Старпом знал, что Мирала знает и ведает больше, но она ведь не скажет, пока не произойдёт что-то страшное. Значит, нормандовцы работают, значит, пока там, по большей части - всё в норме. Обычная работа. Обычная служба. Обычная деятельность. «Да какая обычная, - оборвал себя Титов, - Никакой обычной. Они там, а мы здесь. Впрочем… Надо быть спокойнее. Пока Мирала спокойна – мы можем тоже успокоиться. Она знает лучше и больше и ей можно и нужно доверять. Она не будет грузить нас, волговцев, деталями, пока не станет плохо там…».       Офицер встал, прошёлся по «пятачку» командирского пульта. Светлана явно не спит. Отдыхает, но не спит. Ждёт. Беспокоится, волнуется, сдерживает себя. Ждёт. Удалось таки с помощью Селезневой снять её с большинства командирских вахт – срок беременности уже большой, надо, чтобы она уделяла внимание детям, а не только кораблю и экипажу.       - Ретранслятор активировался. – доложил дежурный по посту контроля. – Отметка… «Нормандия». И… нет, проверю. Перепроверю. Не понимаю. Ещё три отметки. За «Нормандией» идут три крейсера Коллекционеров.       - Готовность - первая. – Титов вернулся в кресло, включил экраны. Да, «Омега – четвёртая» вспыхивала в рабочем режиме. Отметка «Нормандии» - сколько раз он её уже видел – действительно шла в сопровождении трёх отметок Крейсеров Коллекционеров. Явно не преследующих фрегат, идущих чуть сзади.       Объявление старпомом первой готовности означало, что дежурные смены включили автоматику корабля в боевой режим. Теперь крейсер был готов к бою, готов к тому, чтобы защитить возвращающуюся «Нормандию» от возможных посягательств со стороны идущих следом крейсеров Коллекционеров. В Центральном Посту «Волги» люди напряжённо следили за тем, как выходят из свечения катапульты всё новые и новые громады крейсеров Коллекционеров. Первый, второй, третий. Выходят и идут спокойно, постепенно подтягиваясь к идущей впереди «Нормандии». Прозвучал доклад о готовности к открытию заградительного огня. Прозвучал доклад о готовности к броску наперерез идущим за фрегатом кораблей Коллекционеров. Крейсер оживал, всё больше людей, привлечённые необычным докладом, выданным в текстовом виде на все инструментроны и экраны корабля, стремились подготовиться к возможным вариантам развития событий. Но корабли Коллекционеров шли спокойно, не проявляя активности по отношению к фрегату. Да и фрегат не выглядел таким, что убегает или идёт под контролем Коллекционеров.       - Если нормандовцам удалось захватить всех трёх монстров – Альянсу придётся Шепарду дать Героя. Как и Андерсону. – сказал главвахтенный офицер крейсера, вопросительно взглянув на Титова. – Командира известить?       - Она знает. Убеждён, что она уже знает. – сказал Титов. – Готовьте встречу. Предупредите «Омегу». Весь Совет. Каждого. – в голосе старпома послышалось облегчение. – Кажется, боюсь даже сглазить, они выполнили свою задачу. Хотя - до сих пор молчат.       - Подтверждаю. – откликнулся офицер связи, сидевший за соседним пультом. – они хранят радиомолчание. Все каналы закрыты. Но повреждений или признаков внешнего управления не отмечено. Все данные по сканированию – на экранах.       Светлана очнулась рывком, как бывало нередко. Зирда стояла рядом с кроватью и тыкалась холодным и влажным носом в ладонь левой руки хозяйки.       - Чувствуешь? – шёпотом спросила Стрельцова, осторожно приподнимаясь и спуская ноги на пол. – Они уже близко?       Овчарка лизнула её руку, отошла. Светлана встала с постели, поправила покрывало, привычно оглядела спальню. Тихо и пусто. Овчарка пришла со своего коврика, видимо, действительно что-то почувствовала. Да и у Светланы где-то внутри сознания появилось тепло. «Нормандия» возвращается.       - Станислав… - тихо сказала Стрельцова, зная, что автоматика, услышав это имя, сразу соединит её с Титовым. – Обстановка? – внутри всё замерло – она очень боялась услышать что-то плохое. Что-то плохое о судьбе нормандовцев. Но, появившийся на экране спальни Титов был спокоен:       - Даю изображение с внешних зондов, командир. Записи и прямая трансляция. – сказал старпом крейсера. – Посмотрите сами.       Светлана впилила взгляд в экран, с которого уже исчезло изображение старпома, сидевшего в Центральном Посту «Волги». Из ретранслятора, удаляясь от рабочей зоны, приближаясь к границе зоны безопасности, выходила «Нормандия». А за ней шли три крейсера «Коллекционеров». Не преследовали, шли рядом. Светлана мотнула головой,стремясь отделаться от возможного наваждения. Но картинка не изменилась. Не преследуют. Идут рядом. Не стреляют. Не проявляют агрессивности. Что ещё учудил её Джон, если эти монстры идут за фрегатом, как привязанные?       Руки Стрельцовой механически облачали хозяйку в привычный скафандр. Зирда проводила её в холл, передала Зорду и Грею. На экране холла также продолжалась трансляция – Титов дал изображение едва ли не на все экраны крейсера. В коридорах и переходах – точно, а в каютах – кто включил и оставил «на ночь», а кто – нет. Пока можно было ждать и выбирать, никто особо не оставлял экраны включёнными. Глядя на корабль Джона, Светлана не утерпела, подошла и погладила изображение фрегата. Стало легче. Самую чуточку легче.       - Командир. Первая связь с фрегатом. Автоматическая передача. Если это верно… - Титов читал с экранов Центрального Поста поступавшие тексты. – Скажу сразу, командир. Раса Коллекционеров – уничтожена. База Коллекционеров, главная база расы – уничтожена.       - П-потери? – Светлана ощутила, как дрогнул голос. - Трое. Полисмены-десантники. Есть раненые, есть травмированные, в том числе – и тяжело. – ответил Титов, сохраняя спокойствие. – По «золотому каналу» с «Нормандии» минуту назад ушёл пакет данных в Штаб Командования ВКС Альянса с информацией о погибших. Полный комплект документов. С подписями всех четверых Спектров.       Светлана ощутила, как у неё немного, совсем чуть-чуть ослабели ноги, поспешила приблизиться к креслу, уцепилась за спинку, пережидая приступ слабости. Она так боялась услышать о том, что что-то случилось с Джоном. Так боялась…       - Командир, Шепард… получил травмы, но не ранения. По информации медканала – он в норме. – сказал Титов, видя состояние Стрельцовой. – Они уже передали в Совет «Омеги» всю предварительную информацию. Совет в полном составе прервал отдых. Сейчас они собираются в Зале Управления. Станция готовится к приёму кораблей и экипажей Отряда. Хотя… - Титов взглянул куда-то вверх и вправо. – Теперь уже Эскадры. Три крейсера Коллекционеров.       - П-пустые? – голос Светланы предательски дрогнул второй раз.       - Нет. Аппаратура, носители информации. – Титов опустил взгляд вниз, к экрану своего инструментрона, на который, очевидно, поступали всё новые и новые данные, пока что не выводимые на главные экраны командирского пульта и экраны на стенах Центрального Поста. – Пленные четырнадцать Генералов Коллекционеров…       - Повторите. – Светлане в первую секунду показалось, что она ослышалась.       - Пленные четырнадцать Генералов Коллекционеров, командир. – Титов повторил это спокойно, ровным голосом. – Все, кто командовал Базой. Взяты в плен в результате боестолкновения. Один Генерал был полностью уничтожен. Детали - уточняем.       - И…       - Несколько тысяч бывших пленников, которых похищали Коллекционеры. – Титов вчитался. – Простите, командир. Все расы. Включая людей. Даже яги есть. Трое.       - Люди…       - Их спасли от переработки. Коллекционеры пытались их переработать сразу. Минуту. – Титов перещёлкнул на пульте инструментрона сенсоры, вчитался. – База Коллекционеров уничтожена. Взорвана. Коллекционеры… строили человекоподобного Жнеца. Уничтожен в результате боестолкновения.       Светлана сжала спинку кресла так, что побелели пальцы. Джон. Он не смог бы усидеть на фрегате. Значит, и здесь он отметился.       - Остальные содержались едва ли не в концлагере. – сказал Титов. – Спасены все, кого можно было спасти. Часть информации отправлена по глубокошифрованным каналам членам Совета Станции. Вероятно, речь идёт о соплеменниках членов Совета «Омеги». Нам же стало известно вот… минуту назад, согласно пакетам автопередачи данных, что далеко не все освобождённые смогут сразу вернуться к родственникам. Они нуждаются в глубокой реабилитации. У медиков фрегата очень много работы. Доктор Чаквас - на "Нормандии", она консультирует. Хирургических вмешательств, к счастью, потребовалось немного. А доктор Мишель – на одном из крейсеров, работает с пациентами. У неё очень много добровольных помощников.       - Х-хорошо. – Светлана с усилием разжала задубевшие пальцы, сделала два шага, опустилась в кресло, стараясь не сильно потревожить живот. – Спасибо, Станислав.       - Крейсер готовится к встрече, командир. Дежурные смены – уже на постах. Информация о выходе фрегата из ретранслятора получена практически всеми членами экипажа крейсера. Никто не спит. Все готовятся. И все… ждут.       - Хорошо. – вряд ли в этот момент Стрельцова смогла бы сказать что-нибудь другое. Титов понял и исчез с экрана, уступив пространство дисплея картинке приближавшегося фрегата с тремя огромными крейсерами в арьергарде. Сил у Светланы, чтобы подойти к экрану уже не было.       Минутная слабость, но какая же она длительная. Шестьдесят секунд показались Стрельцовой вечностью. «Жив. Не ранен. Травмирован. Залечу. Зацелую. Заобнимаю. Поставлю на ноги. И выпытаю все детали. – думала Светлана. – Все детали выпытаю. Часами буду с ним говорить, никуда не отпущу, даже в Совет. Будет со мной и с детьми рядом. Столько, сколько получится. Знаю, догадываюсь, что уже наметился в очередное опасное путешествие. Спелись они с Андерсоном. – кисло подумала Светлана. – Мужики. Что с них взять – большие дети, мальчишки. Только бы шашками помахать, пострелять и силушкой померяться. А нам, женщинам – ждать, бояться, беспокоиться, плакать. И в подушку, и в платок, и навзрыд. Пятнадцать Коллекционеров, Жнец человекоподобный, база Коллекционеров, едва ли не главная и центральная. Очень не пойму, если Альянс не усыплет экипаж фрегата почестями. Очень не пойму. Господи, хорошо, что Эшли далеко. Аж на Цитадели, но знаю, чувствую – она уже тоже знает. Я своих десантников награжу по-царски. Они заслужили. Империя их точно не забудет. Их вклад в это дело – огромен. Они захватывали крейсера, штурмовали отсеки Базы. Воевали с Коллекционерами, уничтожили Генерала. Взяли в плен остальных главарей.       - Командир, через час фрегат войдёт на внешний рейд станции. – на связь по видеоканалу снова вышел Титов. – Крейсера Коллекционеров на рейд не пойдут, останутся на подходах к станции. На «Омеге» уже почти никто не спит – все смотрят прямую трансляцию с зондов. Турианская Иерархия прислала пакет данных – они получили всю информацию. Все их воины, участвовавшие в Заретрансляторном Походе, будут награждены. Боевыми наградами, командир. Исключительно боевыми. Альянс уже знает тоже всё. Все воины Альянса также будут награждены. Также только боевыми наградами. Вопрос о награждении экипажа и команды «Нормандии» решается на самом высшем уровне. Похоже, они получат высшие боевые награды. Или одни из высших, командир. Россия прислала пакет данных. Передаю. – Титов коснулся сенсора. Подождал, пока Стрельцова ознакомится с текстами. – Наши воины также не обделены, командир. Их труд оценен по достоинству. Хорошо оценён.       - Согласна, Станислав. Подготовьте предложения о награждении наших воинов властью командования крейсера. – тихо сказала Стрельцова, осторожно поднимаясь с кресла и направляясь к двери командирской каюты. – Я подпишу.       - Командир… - в голосе Титова прорезалось беспокойство.       - Я… пока я доберусь до ангара… Мне уже бегать трудно, Станислав. Так что это время мне будет не лишним. – Светлана открыла створку двери, отметила, что собачата взяли её под охрану, Зирда выскользнула в коридор первой, Зорд и Грей привычно встали сзади в нескольких шагах. – Если…       - Фрегат «Нормандия» выпускает свои челноки, командир. – Титов кивнул. - Вахтенные вас проводят.       - Вижу. Уже идут. – Светлана переступила порог, посмотрела влево, в конце коридора появились двое вахтенных офицеров крейсера, спешивших к командирскому крылу жилой зоны корабля. – Пойду я. Не надо никаких почётных караулов, Станислав. Пока не надо. Всё потом, в рабочем порядке.       - На бортах челноков, всех четырёх – наши воины, командир. – Титов поднял взгляд к верхнему ряду экранов командирского пульта. – И…       - Знаю, чувствую, Станислав. Джон там. Спасибо.       Титов кивнул, экран погас. Светлана пошла навстречу обоим вахтенным офицерам. В сопровождении собачат и вахтенных она добралась до ангара, куда по данным поста управления малыми кораблями, намеревались сесть челноки с «Нормандии». Добралась пешком, проигнорировав лифты. Алла, конечно, будет недовольна, но ей нужно было время. Она не хотела стоять в пустом ангаре, ждать и беспокоиться несколько десятков минут. Пусть лучше она войдёт в ангар, когда туда будут садиться посланцы с фрегата. Так будет лучше. А пустой ангар… Для неё сейчас это невыносимо.       Как всегда, Шепард вышел последним. Десантники «Волги» построились, поприветствовав Светлану. Командир контингента отдал полагавшийся по уставу краткий рапорт. Светлана поздравила своих коллег с возвращением и успешным окончанием миссии, после чего отпустила их в расположение жилой зоны – пусть тоже отдохнут. Они заслужили. Все награждения – потом, немного позже. А сейчас – Джон. Только Джон.       Она и не заметила, как оказалась в его тёплых объятиях, как её лицо покрылось его поцелуями. Он успел, он опередил её. А она так хотела зацеловать его. Ничего, она ещё успеет. Как же приятно, как же приятно чувствовать его рядом. Своего Джона. Вернувшегося к ней. Скрывающего боль от травм, но целующего её нежно и бережно, обнимающего её по-медвежьи, но так мягко. Она почувствовала, как оказалась на его руках, как он быстро, очень быстро, сопровождаемый обрадованными собачатами, перенёс её обратно в командирскую каюту, как он уложил её в постель и сел рядом. Только взгляды. Только взгляды и молчание. Ничего. Никаких слов не надо – она чувствует его. Он для неё – открыт полностью.       Собачата… Собачата убедились, что с хозяйкой всё хорошо – она довольна и она в безопасности. Вышли из спальни, разошлись по коврикам. Пусть отдохнут. Тоже переволновались.       Боже, как приятно одно только его присутствие рядом. Сколько времени она провела в одиночестве, волнуясь, беспокоясь, боясь за него, за своего Джона. И теперь он – рядом. Он понял, что лёжа ей будет легче, удобнее. Живот большой, движения немного, уже не немного, а очень сковывает, но всё равно. Он понял – и это главное. А она - потерпит. Главное – дети ощутят рядом его присутствие. Своего отца, своего папы. Самого родного человека во всей Вселенной.       Несколько часов молчания. Только взгляды. Только поцелуи. Жаркие, глубокие, полные и очень бережные. За любой такой поцелуй Светлана отдала бы очень многое и теперь она была счастлива. Джон вернулся. Вернулся к ней, прилетел к ней на крейсер. Привёз всех её десантников, которых сохранил в живых. Не допустил их гибели. Она потом обязательно придёт к ним в расположение жилой зоны. Поговорит с каждым, ознакомится с результатами их работы. Поздравит. Наградит. Всё - потом. А сейчас – только Джон. Только Джон. Только Джон.       Шепард с нежностью смотрел на Светлану. Она ждала его, продолжала ждать, верить, беспокоиться. Она по-прежнему его любит. Боится за него. Очень боится. И радуется теперь, что он рядом с ней. Успокаивается, расслабляется. Трудно ей пришлось. Волнения, тревоги, работа командира, да и беременность. Главное, что ничего страшного с детьми не произошло. Насколько он понимал в этом – не произошло. Титов не допустил бы к Светлане ничего опасного. Да и Алла тоже бы не допустила.       Хорошо, что Светлана успокаивается. Вот она прикрыла глаза, слёзы, выступившие в уголках, высыхают. Дорожек нет. Она не стала плакать, всхлипывать. Даже от радости. Железная леди. Мёртво держит себя в руках. И как её на всё хватает? Пусть подремлет. А он посидит рядом, посмотрит на свою ненаглядную Светлану. О которой думал, думает и будет думать постоянно.       Несколько часов Светлана дремала. Или спала. Сама бы не определила точно, но главное – она знала, что отдыхала. Отдыхала от волнений, от тревог, от беспокойства, от боязни, кусающей за сердце и за душу. Джон был рядом. Он никуда не уходил, сидел, держал её руку в своих руках и она знала, что они связаны. Накрепко связаны и детьми и судьбами.       Она когда-то, в самом начале углубления их отношений, боялась, что ей придётся находить точки соприкосновения, боялась, что придётся отстаивать своё право на свою работу и службу. Но Джон… он никогда не ставил под сомнение это её право. Он помогал и оберегал её как только мог. И она успокоилась. Успокоилась и отдалась музыке чувств, эмоций, любви и верности. Верности своему Джону. Тому, кто верил ей и верил в неё, давая ей все возможности жить своей собственной привычной жизнью, жизнью командира крейсера, жизнью офицера Империи, жизнью пилота и разведчика.       Наступившее корабельное утро они встретили в объятиях друг друга. Светлана слушала биение сердца Джона и чувствовала, как тает. Тает и не сожалеет ни о чём. Разве только о том, что через несколько минут начинается новый рабочий день. И она вернётся к обязанностям командира корабля.       Они вдвоём с Джоном позавтракали среди офицеров и старшин корабля. Последовательно – в офицерской и «старшинской» столовых. Чтобы все видели – они вдвоём и они по-прежнему едины.       А потом она в присутствии Джона и в присутствии Титова награждала своих десантников. Властью командира крейсера. Властью старшего офицера Астросил Империи. И видела, насколько её воинам приятно присутствие Джона в этот момент признания их заслуг.       Прибыли военные транспортники Альянса. Прибыли военные транспортники Иерархии. Челноки сновали между ними и фрегатом, перевозя воинов, оборудование, инструменты, оружие. Спустя два часа транспортники ушли от фрегата, чтобы возвратиться в пространство Иерархии и в пространство Солнечной Системы.       Начали прибывать пассажирские и медицинские транспорты ключевых рас. Снова засновали челноки, но теперь уже информация шла по минимуму. Сначала грузили в медицинские транспорты тех, кто так и не смог пока оправиться от последствий пребывания в заключении. Немногих. Очень немногих. И только потом, когда эти небольшие корабли ушли к «Омеге», к станции «Омега», не к ретранслятору, началась погрузка многочисленных выживших и спасённых. Тех, кто содержался в том страшном лагере-тюрьме на Базе Коллекционеров. Уничтоженной теперь Базе.       Шепард, стоя рядом со Светланой в одном из салонов крейсера, откуда через большой иллюминатор открывался прекрасный вид на внешний рейд, проверял по инструментрону данные об отбывавших освобождённых узниках, советовался по видео и аудиоканалам с Чаквас и Мишель, утрясал вопросы с медиками и членами экипажей транспортников.       Светлана видела, чувствовала, что это – не показуха. Что это – реальная забота и реальная жизнь её Джона. Он всегда заботился о тех, кто нуждался, кто был слабее. Здесь был совершенно особый случай: впервые экипажу и команде фрегата удалось ранее немыслимое: спасти от гибели стольких разумных органиков. От ужасной гибели, от переработки в пасту – основу корпуса Жнеца. Того самого Жнеца, которого Джон и его сокомандники взорвали в том каньоне. А потом взорвали и Базу Коллекционеров.       Явик был доволен – Светлана знала и чувствовала это. Он был рад, что теперь души его соплеменников отомщены и вернутся в Рай, если, конечно, у протеан такое понятие существует. Да, вполне возможно, что где-то в Галактике ещё есть базы Коллекционеров. Но такой, центральной и очень большой теперь уже точно нет. Джон с сокомандниками позаботился об этом. База уничтожена. И очень скоро придёт черёд «Аверна».       - Джон. – тихо сказала Светлана. – Поверить не могу. Три крейсера Коллекционеров теперь в нашем полном распоряжении.       - Три крейсера протеан, Света. Три крейсера протеан. Явик теперь имеет корабли. Они ему нужны. – Шепард не говорил вслух о том, что Явик не одинок. – И он будет ими командовать. Только он знает многие секреты этих громадин. Да, Коллекционеры приспособили эти корабли к своим нуждам, но в основе своей это – протеанские крейсера. И Явик, как всегда, погрузился в работу с головой. Благодаря ему каждый крейсер получит профессиональный экипаж. Один крейсер – уйдёт к азари, второй – к турианцам, третий – к саларианцам. Четвёртый уже давно стоит на наших Марсианских стапелях. Информация оттуда, с Марса, очень поможет нашим партнёрам освоить эти машины.       - Думаешь, придётся…       - Уверен, Свет. К сожалению. – Шепард приобнял жену чуть покрепче, по-прежнему бережно. – Придётся многое делать автономно, воевать в изоляции. Каждой расе. Главное – не допустить разобщения, не обрушить укрепляющееся единство. Не территориальное – духовное и душевное. С территориями - как-нибудь утрясём, разберёмся. А вот ощутить себя едиными жителями Галактики – это важно. Это стоит очень дорого и это нужно сохранить, защитить и укрепить – любой ценой.       - Джон…       - Нет, Света. Тебе в твоём положении это читать и смотреть – нельзя. Да и не надо.       - Левиафаны…       - Без данных Имперской Разведки по этой проблеме мы были бы почти слепы. Теперь всё равно придётся возвращаться к Цитадели. А там – начинать розыскную и карательную операцию.       - Всё же…       - Они виновны и они должны ответить за всё, Светлан. Опутали всю Галактику своими шарами, вмешиваются в дела рас, ослабляют ключевых действующих лиц, перекраивают ситуации. Мнят, что мы по-прежнему их марионетки. С этим пора заканчивать. И мы – закончим. – Шепард поцеловал Светлану, задержал свои губы на её губах, немного отстранился и тихо сказал. – Знаю. Пусть Кайден тоже повидается с Эшли. Он едва не погиб, но благодаря Дженнифер – остался жив и здоров. Предполагаю, что Эшли перенервничала.       - Да, Джон. Как раз в тот момент она всё и почувствовала. Испугалась. Потом я долго с ней говорила по видеосвязи. Успокаивала. Вроде удалось. Угомонилась. Ей ведь тоже несладко. Двойня.       - Ну вот и будете советоваться. Подружки. – улыбнулся Джон, поймав ответную улыбку своей Светланы. – Всё же легче вам обеим будет.       - Если бы не возможность поговорить с Эшли, хоть по видео, хоть по аудио, хоть по текстовым терминалам… Не скрою, было бы сложно, Джон. – Светлана снизу вверх посмотрела на своего любимого. – Но главное – ты теперь рядом. Предполагаешь появиться на «Омеге»?       - А куда я денусь, Свет? Нас всех там ждут. Корреспонденты с ума посходили. Требуют от каждого нормандовца пару десятков интервью едва ли не в прямом эфире. И непременно с видео. Бедных аудиожурналистов заклевали, чуть ли анафеме не предают. Говорят, что этого их искусства недостаточно.       - Явно не желаешь…       - Не желаю, Светлан. То, что мы там увидели… Не для обывателей это. Только для Совета мы сможем дать какую-то существенную информацию. Остальным – только по формату: были, уничтожили, проблема в основном решена. Простое информационное сообщение.       - Ну хорошо хоть от Совета не скрываете. – улыбнулась Светлана.       - Да уж. От Миралы скроешь. Постоянно ощущал её внимание. Она единственная знала всё, что происходило там в Заретрансляторном. Не понимаю, как она это выдержала. Да ещё и её сёстры…       - Как будешь решать вопрос с юстициаром?       - Не знаю, Свет. Мы многих проблемных перегрузили только на «Омегу». На крейсере, переданном азари, ушли только бывшие обычные узницы. Несколько десятков, самых сложных, но тех, которых можно долечить и восстановить уже в Пространстве Азари. Остальных погрузили на азарийские медтранспорты. Девы, матроны, матриархи… Страшно всё это. Всё повторяется и снова и снова бьёт по нашей сути. А ключевых самых проблемных, тех, кого мы спасали из лабкомплекса… Мы перегрузили на «Омегу». Спасибо Арии и Вэре с Миралой. Поняли и поспособствовали. Целый уровень выделили, поставили непроницаемую охрану. Я там такое увидел в этом лабкомплексе на Базе… Тогда я был готов стрелять в любого Коллекционера и рвать его хитин руками. Голыми руками, Светлан… Прости. Я не должен был…       - Мне ты можешь сказать. Я пойму, Джон. Ты поступил правильно. Понимаю, то, что ты там увидел, показало, с чем бы мы столкнулись, начнись Противостояние сейчас, когда Коллекционеры имеют такую базу в почти что недоступном Пространстве. Вы поступили правильно, уничтожив эту базу. А мы станем сильнее, умнее, опытнее благодаря тому, что вы узнали и поняли там, что теперь эти азари хоть физически, но в обычном Пространстве, рядом со своим Миром. Так или иначе ничего не исчезает. – Светлана обняла Джона, впилась своими губами в его губы.       Не надо слов. Она его любит. Любит, как не любила никого в своей жизни. И, наверное, уже никогда больше не полюбит. Если он уйдёт… Нет, она этого не допустит. У него есть продолжение – его и её дети. И она сделает всё, чтобы и мальчик и девочка родились и выжили. Потому что они – часть её и часть Джона. Новое поколение.       Ария сидела в своём кабинете. За стеклом, в «Загробной жизни» было непривычно тихо. Посетители были, но теперь они, тихо и редко переговариваясь, смотрели на большие экраны. Шли непрерывные выпуски новостей, работали едва ли не все главные студии новостной информации всех ключевых рас. Ключевых миров. Не было привычных танцев на танцполах, никто не ожидал увидеть танцовщиц-азари. Слишком было новым то, что показывали журналисты. Аудио. Видео. Только видео. И это видео было страшным.       Несколько минут назад она вернулась из Изоляторного Уровня. Прошла там, где поместили самых проблемных выживших узников лагеря-тюрьмы Коллекционеров. Поговорила с медиками. Долго стояла у реанимационных коконов, изоляционных капсул. Кубов-изоляторов. То, что привезли оттуда, из заретрансляторного пространства «Омеги-Четвёртой» нормандовцы… Потрясало.       Мужчины-азари. Шепард и Андерсон поверили ей, Арии, больше, чем кому-либо из Матриархата. Никто больше не знал об их существовании – даже узницы-азари об этом не знали. Только ощущения. Неясные ощущения близости существа своей расы, но другого, другого, противоположного пола. Но никто не видел их. Только ощущения. А ощущения не докажешь. Даже объятиями разумов.       Она долго говорила с той молодой азари-заложницей. За которую требовали огромный выкуп. Чаквас и Мишель совершили чудо – дева-азари почти восстановилась. Успокоилась, поверила, что страхи и издевательства, боль и слабость – остались позади. Они сидели вдвоём в палате и очень долго говорили. Дева не знала, кто такая Ария, её это не особо, как ощущала Т'Лоак, и интересовало. Главное – с ней общалась матриарх. Соплеменница. Сильная, властная, целостная матриарх-азари. Обладавшая большим, даже огромным влиянием.       Клёна рассказала Арии, как её осматривал саларианец. Мордин – сразу поняла Т'Лоак. Дева говорила, что уже тогда поверила, что самое страшное – позади. Это - не учёный из числа пособников жуков. Это - не палач. Это - врач, доктор. Такой обычный и привычный, что поверить в возвращение прошлой спокойной свободной жизни было в тот момент очень трудно.       А потом ей, молодой азари предоставили нормальную одежду и постель. Отдельную каюту. Пусть и составленную из тонких металлических стенок, но совершенно не похожую на камеру. Да, она знала и чувствовала, что снова летит на Крейсере Коллекционеров. Но уже не в качестве пленницы, не в качестве узницы. В качестве свободной.       Она впервые досыта поела и смогла поспать больше десяти часов. Раньше для неё и то и другое было почти невозможной роскошью. Теперь её лечили. Не мучили, не издевались, а лечили. И она начала оттаивать.       Дева долго плакала, приникнув к груди матриарха, сидевшей рядом. Плакала слезами облегчения, слезами раскрепощения, слезами счастья. А Арию саднила боль. За Лизелль. Её собственная дочь была бы ненамного старше этой девы-азари. Смогла бы выжить. И сейчас подходить к возрасту матроны. Да, Явик совершил чудо. Она теперь может родить ребёнка. Нескольких детей. В возрасте матриарха.       - Тебя что-то беспокоит? – матриарх поймала острый взгляд девы. – Скажи.       - Я… я не знаю. Они пришли ко мне в клетку… Но не смотрели на меня как на… самку, как на предмет. Допустили ко мне близко только врача. Саларианца. Кажется, его звали… Мордин. И подчинились его желанию, чтобы я смогла отдохнуть. Чтобы я осталась в одиночестве, но уже не была одна… Можно… я останусь здесь? Мне сказали, это – станция. «Омега», да?…       - Да. – тихо подтвердила Ария. – Это – «Омега». Станция Отряда. В том числе. – матриарх и сама не заметила, как сказала вслух это невозможное для неё самой ранее словосочетание: «Станция Отряда». Но теперь это прозвучало так естественно и органично, что Ария не стала уточнять или изменять, не стала опровергать сказанное.       - Я поняла. – тихо произнесла дева. – Здесь… так спокойно… Как… как в раю… Богиня… Я до сих пор не верю, что всё… всё закончилось.       - У тебя… - начала было матриарх.       - Нет… Я сейчас… Я сейчас не могу. Я сейчас… не готова. Мордин… он говорил, что мне ещё надо восстановиться. Он не говорил – лечиться, понимал, что я не восприму это слово нормально. Он говорил – восстановиться мне надо. И я верю ему. У вас тут… спокойно. Вам, Ария, нужна секретарь? Я бы могла…       - Пока что тебе необходимо восстановиться. А потом… позже, мы обязательно подумаем и об этом. Пока, как говорят люди, не бери в голову. – Ария встала. – Отдыхай. И спи побольше. Сон - полезен.       - Да. – тихо сказала Клёна. – Здесь так спокойно. И я буду спать. Понимаю. Спасибо.       Матриарх вышла из палаты, переговорила с лечащим врачом – одной из жительниц станции, тоже азари, матроной. Сделала несколько распоряжений, чтобы получить для Клёны нужные лекарства из Пространства Терминуса. Лучше сейчас не обращаться в Пространство Азари. Им будет достаточно возни с бывшими узницами-азари. Всеми – девами, матронами, матриархами. Взгляд со стороны. Бенезия и Лиара       В пять утра госпиталь, где продолжала лечиться Лиара, был разбужен необычными звуками. Если, конечно, можно было назвать необычным звуком гул двигателей десятков медицинских транспортов. Огромные летающие автобусы и юркие разъездные флайеры ряд за рядом стартовали с площадок транспортных терминалов госпиталя и уходили в сторону Главного Космопорта Тессии.       По госпиталю поползли слухи. Один другого страшнее. Лиара, преодолевая утреннюю слабость, сонливость и разбитость, заставила себя сесть в кровати, медленно, очень медленно спустила ноги, уцепилась за костыли, бросила своё тело вбок, вверх и вперёд, утвердилась, встала, сделала несколько шагов к настенным экранам палаты, нажала клавиши включения. И отшатнулась, едва только проступило изображение.       Шёл выпуск новостей. Экстренный выпуск. На поля Главного Космопорта Тессии опускались медицинские космические транспорты. Несколько десятков. Рядами. Без огней. Без сирен. Без привычного шума. К прибывшим гигантам ринулись медицинские флайеры и автобусы. Десятки, сотни медиков-азари выносили и выводили из транспортов других азари. Камера приблизилась, крупный план - и Лиара не смогла удержаться, прикрыла глаза рукой. Видеть такое собственными глазами в тот момент было выше её сил.       Диктор-комментатор тем временем говорила, что эти транспорты прибыли от «Омеги», а привезённые азари – бывшие узницы Коллекционеров. Почти двенадцать тысяч азари были спасены экипажем «Нормандии» - фрегата Отряда. Десять тысяч узниц лагеря-тюрьмы Базы Коллекционеров и две тысячи – узниц Зала Переработки.       Услышав о «Нормандии», Лиара заставила себя открыть глаза и убрать руку. Если это так – кто-то из привезённых спасённых обязательно будет переведён и в их госпиталь. И она должна им помочь. Может, она узнает что-то о Шепарде, о нормандовцах.       Вчера поздно вечером впервые по Экстранету пришли первые сведения о том, что произошло за ретранслятором. Этим кровавым ретранслятором. Теперь – в полном смысле кровавым.       До поздней ночи госпиталь гудел, как растревоженный улей. Пациенты отказывались ложиться спать, обсуждали увиденное и услышанное. Тогда Лиара уже знала – эти видео взорвали Экстранет Млечного Пути. Они не могли появиться иначе, чем будучи отснятыми там, на этой огромной базе.       Сквозь непрерывно текущие слёзы Лиара смотрела на экраны, смотрела стоя, сжимая до боли в суставах пальцев рукоятки костылей. Смотрела и понимала – это всё видел Шепард. Это всё видели нормандовцы. Даже война с кроганами, даже война с рахни не знала такого уровня жестокости.       Младшая Т'Сони понимала, чувствовала – в эфир Экстранета было пущено далеко не всё. Но даже то, что она отсмотрела, что было повторено десятки и сотни раз всеми ведущими студиями ключевых рас Млечного Пути, потрясало до глубины души. Она изредка смотрела по сторонам, смотрела на других пациенток госпиталя и понимала, что она не одинока. Слёзы в глазах, побелевшие лица, сжатые губы, сдерживаемые рыдания… И ненависть к Коллекционерам и стоящим за ними Жнецам. Жгучая, пробирающая до мозга костей ненависть.       Лиара не помнила, как оказалась в своей палате, как отключилась и рухнула в марево сна. Понимала, что так же сложно будут засыпать почти все обитательницы госпиталя – и врачи, и медсёстры, и пациентки.       А теперь она видит эти десятки медицинских транспортов, которые везут в медучреждения Тессии, материнской планеты азари спасённых дочерей расы. Спасённых людьми. Не только людьми, но и турианцами, и саларианцами, и синтетами, и протеанином. Видит это всё ранним, очень ранним утром и понимает, что мирное время подошло к концу. Окончательно и бесповоротно. Коллекционеры… уничтожены. Низложены. Распылены взрывом.       Она до сих помнила во всех деталях, как пациенты и врачи госпиталя восприняли кадры уникальной записи взрыва Базы Коллекционеров. Справедливое возмездие – вот как можно было в общем определить это восприятие. Все разумные органики на Тессии и в Пространстве Азари уже знали, что такие же медицинские транспорты с выжившими, со спасёнными, с вытащенными из кровавого ретранслятора, прибыли в материнские миры людей, турианцев, кварианцев, саларианцев, кроганов, многих других рас. Война с Жнецами впервые продемонстрировала свой жуткий оскал. И ударила наотмашь по многим мирам разумных органиков Млечного Пути.       Прибывшие в госпиталь медтранспорты вышли встречать все. Все, кто мог выйти за пределы корпусов. Кто не мог – смотрели прямую трансляцию, смотрели из окон. Пациенты окружили транспорты, помогали врачам и медсёстрам, выносившим носилки и капсулы с соплеменницами и соотечественницами, выводившим под руки тех спасённых, кто мог идти сам.       В этот раз не было недостатка в помощниках – бывших узниц лагеря-тюрьмы Коллекционеров передавали из рук в руки, переносили на руках, бережно, осторожно, тихо. Теперь война была рядом – в этих выживших. Она пришла в дома многих рас.       Лиара проклинала свою слабость. Она не могла отказаться выйти встречать прибывших соотечественниц, но не могла избавиться от костылей. А сидеть в кресле в такой момент посчитала абсолютно недопустимым. Она стояла в толпе других пациенток, изредка прикасалась к проносимым мимо коконам и носилкам, ловила на себе взгляды бывших узниц и не могла заставить себя улыбнуться. Старалась не заплакать, но чувствовала, что ещё немного – и она не удержится.       Пробыв в госпитале долгие месяцы, она не сомневалась – никого к прибывшим в первые дни не пустят. Кроме врачей и медсестёр с санитарками. А потом… потом к ним будет паломничество. Но это будет потом, позже. А сейчас она смотрела на своих соплеменниц, вернувшихся из кровавого ретранслятора и переживала такую бурю чувств и ощущений, какой раньше не могла себе и представить.       Когда последний медтранспорт, разгрузившись, ушёл в направлении гаража, Лиара приказала себе возвращаться в палату. Медленно, очень медленно и осторожно ступая, она направилась к корпусу. Было о чём подумать.       Рядом появилась мама. И Лиара повисла на ней, обняла, не скрывая чувств и не душа рыданий. Только кричать опасалась. В этот момент Лиара со всей остротой поняла, насколько хрупок столь привычный мир. В глазах бывших узниц она прочла нечто. Знание. Понимание. Ведание. Недоступное во всей полноте никому из разумных. Кроме тех, кто сам пережил эти минуты, эти часы, эти сутки, эти месяцы, эти годы там… за кровавой «Омегой-четвёртой». И благодаря героизму нормандовцев выжил, вернулся в родной мир. Героизму – другого слова Лиара не могла употребить, даже не пыталась подобрать ему замену. Такой замены – не было. Для неё – не было. И не могло быть.       Они в молчании дошли до корпуса. Шли медленно. Лиара старалась тихо ставить костыли, словно опасалась нарушить хрупкую тишину. Госпиталь замер… Здесь и раньше было очень тихо, а сейчас, когда сюда прибыли выжившие… Тишина стала звенящей. В холлах и коридорах корпуса было пустынно. Редко-редко пробегала медсестра, проходила врач, санитарки быстро и тихо провозили каталки и коконы, тележки с аппаратурой. А потом всё замирало и погружалось в ожидание. Ожидание чего-то страшного. Такого, что только краешком зацепило госпиталь и его обитательниц. И вызвало уже не шок. Осознание.       Они вошли в палату. Лиара села на кровать, поставила у изголовья костыли, забросила ноги на матрас, легла, вытянулась, закрыла глаза.       - Богиня… Я дура, мама. Я непроходимая дура. Клиническая дура. Как я могла не разглядеть всё это богатство в нормандовцах? – молодая азари сжала кулаки так, что пальцы побелели. – Если бы не они… То, те, кого мы только что встретили… Все они могли погибнуть. Навсегда остаться там… За Ретранслятором. Откуда не вернулся ни один корабль современной нам расы. А они рискнули. Рискнули, хотя понимали, что тоже могут… не вернуться. Рискнули и спасли наших соотечественниц и наших соплеменниц. Да и не только их. – Лиара открыла глаза, взглянула на стоявшую рядом с кроватью маму. – Мам? Ты…       - Да, Лиара. – глухо сказала Бенезия. – Я также мало знала о людях, о землянах. Ещё меньше – понимала в них.       - Ты… - голос Лиары задрожал, она прикрыла рот рукой, увидев, как стремительно темнеют глаза матриарха.       - Да, Лиара. Мы все мало знали о людях. Три десятка лет мы числили их в ранге недоразумения. Три десятка лет мы числили их в ранге ошибки природы. Три десятка лет мы считали, что они слишком слабы, глупы, неразвиты и потому не могут считаться нашими полноценными, полноправными партнёрами. Мы многого не знали, считая, что наша тысяча лет жизни искупает, как сказали бы земляне, большинство грехов. Мы полагали, что у нас у всех предостаточно времени. А времени как раз и не оказалось. Не осталось времени.       - Этита. – прошептала Лиара.       - Да. – Бенезия кивнула. – Этиа достала информацию о людях. Много поясняющую информацию.       - И… Мам, я хочу знать. – тихо, но чётко и твёрдо сказала Лиара.       - Понимаю. – матриарх достала укладку с кристаллами. – Пока госпиталь приходит в себя от шока – давай просмотрим эти кристаллы. – Бенезия проверила, плотно ли прикрыта дверь, несколькими движениями отключила ряд систем, села в кресло, стоящее рядом с кроватью дочери. – Ты уверена?       - Да, мам. – Лиара утвердительно кивнула. – Мне это надо. Всем нам это надо.       - Надо. – Матриарх надавила на своём инструментроне ряд клавиш, снимая защиту с кристаллов. – Что-ж. Не только у нас, азари, есть то, чего мы стыдимся до сих пор. У людей, как оказалось, это тоже есть. Когда нибудь эти записи станут общедоступны, дочь. Но сейчас – они только для тебя.       - Понимаю, мам. – Лиара напряглась. Глаза впилили взгляд в большой настенный экран, на котором постепенно проступала новая заставка. – Постараюсь… понять.       То, что она увидела и услышала в ближайшие несколько часов… Не имело аналогов в азарийской истории. Да, в ней тоже хватало жестокости, хватало горя, смертей, боли. Но этот фильм… Явно сделанный на основе многих десятков других фильмов, сотен документов, свидетельств очевидцев… Изолированные в своей небольшой Солнечной системе, жившие на единственной планете столетиями и тысячелетиями, люди балансировали на Грани и иногда падали в такие крайности, что Жестокая Эпоха Азари и Тёмные Века Тессии казались теперь детскими страшилками.       Перед Лиарой проходила история концлагерей и тюрем человечества. Коллекционеры и Жнецы как будто знали, что использовать. Куда бить. И как действовать, чтобы всем органикам Млечного Пути было предельно больно. И совершенно по-иному стали восприниматься скупые новостные материалы Азарийской Службы Информации. Если такое показать… Будет война. Никакие Жнецы не понадобятся, ибо в каждой из рас Пространства Цитадели такого намешано… Спичку поднеси – полыхнёт общегалактическим Погребальным Костром.       Давно уже прошли финальные титры. Давно погас большой экран. Лиара молчала. Молчала, закрыв глаза и зажмурившись. Это не помогало. Перед внутренним взором проходили отдельные кадры только что увиденного, а в сознании звучал непрерывный набатный колокольный звон. Саласпилс. Майданек, Бухенвальд, Освенцим, Дахау, Равенсбрюк. Многие десятки других лагерей и тюрем. Океаны боли. Океаны горя. Океаны смерти. Измождённые узники, полосатые одежды, ряды нар, ряды бараков. Дым из труб крематориев. Халаты врачей-изуверов. Газовые камеры. Холодильные установки. Шприцы. Электрические стулья. Пыточный инструментарий.       Бенезия молчала. Она не смотрела ни на дочь, ни на экран, давно уже погасший. Всё это она уже видела и сейчас понимала состояние Лиары. Она не показала всё. Пусть Лиара знает хотя бы это. Она достойна это знать. Если она хочет стать информационным брокером… Она должна это знать. Тайна двойного. Выбор. Баланс. Глубина и сила взлёта или падения. Многое другое.       - Мам… - Лиара открыла глаза. – Если Шепард и его сокомандники… Если Отряд и очень многие люди действительно сделали свой Выбор… Мы… мы должны победить Жнецов. Не можем не победить… Иначе это… покроет всю Галактику. Все обитаемые миры. Нельзя допустить, чтобы это случилось. Нельзя… - она зажмурилась… - Они воюют, а я тут лежу, едва ли не бревном. Как стыдно! Как стыдно! Они сделали свой Выбор… Шепард… оставил беременную Светлану в нашем Пространстве, Кайден – оставил свою Эшли, сделав всё, чтобы она не ринулась следом за ним. И они, оставив крейсер, на одном фрегате, пусть даже перегруженном, ушли туда, в этот Ретранслятор. И сумели победить. А у нас тут продолжают радоваться, прохлаждаться, просаживать деньги. Бездельничать. – Лиара едва не плакала. – Я сама тут лежу пластом, бревном! Хожу… и не могу обойтись без костылей. – рука молодой азари нащупала рукоятку ближайшей «опоры». – До сих пор не могу. Мне… мне стыдно… Как стыдно…       - У каждого – своя война. – тихо произнесла Бенезия.       - Что? – в первый момент Лиара подумала, что ослышалась.       - У каждого – своя война. – повторила матриарх. – Так говорят люди. Так говорят многие другие расы нашей Галактики. И ещё они говорят – война никогда не кончается. Она идёт постоянно. Никуда не уходит. Она всегда – рядом. Всегда близко. А сейчас она – очень близко. И ещё, Лиара. Не думай, что врачи госпиталя разрешат бывшим узницам говорить о том, что они пережили там, за ретранслятором. Они и так чудом вывернулись. И вспоминать былое – это жестоко. Они должны восстановиться. И… - И подготовиться к Большой Войне.       Бенезия кивнула:       - Но это не значит, что твоё внимание будет лишним. Они будут рады твоей заботе и твоему… пониманию. Ты ведь тоже получила… боевое ранение. И выкарабкалась. Так что… кто, как не ты, имеешь право узнать кое-что побольше. Я знаю, среди них есть две азари – матрона и матриарх, которые видели Шепарда и его команду. Там, в лагере-тюрьме. Они не говорили с ними. Тогда… было не до этого. Но они виделись с ним и с ними. А ты… одно время была рядом с Шепардом. Они это почувствуют сами, уверена. И, думаю, вы поговорите. О многом. Не только о Шепарде. Всё остальное – по возможности, Ли. Помни, что они все прибыли сюда лечиться и восстанавливаться.       - Понимаю. – Лиара кивнула. – Что-ж. Хорошо, мам.       - А сейчас – на завтрак. И потом – процедуры. Продолжай восстанавливаться.       - Есть, мам. – Лиара села в кровати, спустила ноги, взяла костыли. Через несколько минут она уже входила в зал столовой – военные врачи рекомендовали младшей Т'Сони заставлять себя принимать пищу не в палате, а в общих залах столовой госпиталя. И Лиара следовала этой рекомендации, хотя очень часто хотелось скрываться в палате. Приходилось пересиливать себя.       Бенезия выполнила своё обещание. Через три дня к Лиаре в палату вошла её лечащая врач и они вместе прошли в абсолютно закрытое крыло их корпуса. Крыло, в которое поместили некоторых из тех, кто выжил там, за Ретранслятором-Четвёркой.       Младшая Т'Сони была потрясена. То, что она видела и чувствовала тогда, когда весь госпиталь встречал прибывших, не шло ни в какое сравнение с тем, что она видела и чувствовала сейчас, среди своих соплеменниц. Вернувшихся Оттуда. Да, их лечили, восстанавливали, приводили в норму. И теперь они выглядели гораздо лучше, гораздо крепче и спокойнее. В их глазах уже не было страха, не было боли и опасения. И, тем не менее, они разительно отличались от обитательниц Пространства Азари. Они - первые, кто действительно побывал на войне. На новой, современной, реальной войне. Столкнулся со злом в том его обличьи, которое неведомо воинам. Не ведомо мирному населению, если, конечно, оно не оказалось на оккупированной территории. Ведомо только тем, кто попал в плен, кого угнали на территорию врага и сделали или пытались сделать рабыней, марионеткой.       Лиара очень боялась, что её примут… как это говорят люди… за праздношатающуюся, за экскурсантку, за любопытствующую бездельницу. Очень боялась. Сюда не должны были ходить такие… В этом младшая Т'Сони была убеждена.       И была удивлена и обрадована тем, что никто из немногочисленных обитательниц этого крыла не посчитал её такой. Все они уже знали, что случилось в храме Атаме. Все они знали, что Лиара едва выкарабкалась, едва не погибла от потери крови. От массированной кровопотери. И смотрели на её костыли, на её неокрепшие ноги с уважением и пониманием. Мама снова оказалась права – они посчитали, что Лиара получила боевое ранение. Тяжёлое ранение. И имеет право не только быть здесь помощницей врачей и медсестёр, но и знать нечто большее.       Сюда не пускали журналистов, репортёров, писак и снимак. Их всех отлавливали на дальних подступах к таким помещениям. Домашняя обстановка, тишина, покой, истовая забота и полное внимание медперсонала делали чудеса. Добрые, необходимые чудеса. Лиара, стараясь не слишком громко и часто стучать костылями, помогала. Делала всё, что только могла, что позволяло её состояние. Помогала. Не стремясь завязать долгий разговор, но всегда стремясь выслушать. Понять. Посочувствовать.       И ей поверили. Поверили, что она – достойна знать. Ведать. А когда убедились в том, что она – единственная, кто летал на «Нормандии» ещё с Терума – открылись. И стали рассказывать. Врачи не препятствовали, понимали, что ей, Лиаре Т'Сони, выжившие могут и должны рассказать. Она поймёт так, как должно. И не будет выносить это за пределы госпиталя сразу. Не будет делать это всё достоянием гласности. Не будет пытаться зарабатывать на этом.       Рассказывали всё – о своих чувствах, эмоциях, ощущениях. О том, что видели, слышали, понимали. Рассказывали все – маленькие азари, девы, матроны и матриархи. Рассказывали тогда, когда она приходила к ним в палаты, когда помогала врачам. Рассказывали утром, днём, вечером. И из этих рассказов складывалась картина. Картина Подвига. Подвига азари, которые не считали, что делают что-либо особенное.       Лиаре поручили… Она когда в первый раз услышала просьбу… Не приказ, не распоряжение - просьбу… Она не поверила. Ей повторили. Мягко, спокойно, но настойчиво. Повторили просьбу. Вручить всем выжившим награды Республики Азари. Как той, кто хорошо знала нормандовцев, тех, кто спас её соотечественниц, выживших там, за Кровавым Ретранслятором. Как получившей тяжёлое боевое ранение и выжившей. Сумевшей почти восстановиться. Уйти от Грани. Как той, за которую просили те самые выжившие, понявшие, что она помогает им не для того, чтобы обогатиться за счёт дешёвых сенсаций и глупой популярности.       Получая укладки с наградами и дипломами, Лиара едва сдерживалась. Понимала, что ей плакать в такой момент нельзя и всё же едва сдерживала слёзы. В сопровождении лечащих врачей, медсестёр, санитарок, только тех медиков, которые лечили выживших и контактировали с ними постоянно, она прошла по всем палатам. Начиная от детских и кончая теми, где поселили матриархов.       Видела глаза маленьких азари, получавших из её рук настоящие, взрослые боевые и гражданские знаки почёта, награды. Видела слёзы в глазах дев, прижимавших к груди коробочки и папки с дипломами и поглаживавших металл и пластик орденов, приколотых к новым, чистым и отглаженным гражданским платьям. Платьям, в которых не стыдно было пойти на любой великосветский приём. Видела дрожь в пальцах матрон, видела и чувствовала смятение матриархов. Видела и чувствовала многое. Очень многое.       А потом её упросили поприсутствовать на праздничном обеде. И она увидела. Увидела выживших, уже осваивавших обычные и парадные одежды. Привыкавших к тому, что у них впереди – обычная, свободная жизнь. Жизнь, в которой они будут полноправными хозяйками своей собственной судьбы. Тогда впервые к выжившим допустили родственников и близких. И Лиара видела, как они обнимались, целовались, слышала, как они говорили, перебивая друг друга и не веря в то, что годы разлуки, годы страхов и волнений остались позади.       Лиара пыталась скромно жаться где-нибудь возле стен огромного зала, но её раз за разом находили, представляли, говорили о ней столько хороших слов, что ей было жутко неудобно, ведь она - совсем не героиня, она не имеет сколько-нибудь особого отношения к тому, что произошло там, за ретранслятором. Но её робких возражений никто не слушал – все уже знали, что она летала на «Нормандии», видела нормандовцев задолго до Заретрансляторного Похода, общалась с ними.       Никто не слушал её сбивчивых пояснений, что она тогда была слишком юна, глупа и мало что понимала. Все уже знали, что она получила боевое ранение, выкарабкалась, многие месяцы упорно восстанавливается. Все, большинство гостей и почти все выжившие смотрели на неё… Как на свою… Как на ту, кому можно доверять… Кто делом доказал своё отношение к происшедшему. К тем, кто выжил и сейчас делает первые шаги в обычной, свободной жизни в материнском мире.       А потом произошло то, чего она совсем не могла ожидать. Матриарх Дебора, та самая матриарх, которая видела Шепарда там, в бараке лагеря, где содержались азари, при всех вручила Лиаре две награды Азарийской Республики. Гражданскую медаль «Кристалл стойкости» и правительственный орден «Луч Тессии». Онемевшая Лиара смогла сказать только одно слово «Спасибо», точнее даже не сказать, а выдавить, слыша, как её голос, дрожащий от избытка чувств, тонет в аплодисментах спасённых и медиков. Её поздравляли, помогли прикрепить награды к парадному платью, корреспонденты попросили сняться на память со спасёнными, с матриархом Деборой и матроной Вастой, с Бенезией. От сверкания блицев немного заболели глаза, но Лиара терпела, понимая, что это всё нужно не ей, а её соплеменницам.       - Мама… Ты… - сказала младшая Т'Сони, когда наконец смогла сесть за столик где-то в углу, умостить на столешнице коробочки с папками и выпить два бокала травяного настоя.       - Я ничего такого не делала. – сказала Бенезия так, что Лиара ей поверила. Поверила сразу. – Это всё - твоё. Заслуженное. Спасённые ходатайствовали. И Дебора с Вастой – в первую очередь.       - И…       - Нормандовцы и волговцы только подтвердили детали представления и поддержали само представление. – сказала матриарх. – Поздравляю, дочка.       - Спасибо, мама. – Лиара прижалась к матери, спрятала лицо у неё на груди. – Это так… Это так неожиданно…       - Зато – заслуженно. – тихо сказала матриарх, обнимая свою дочь и гладя отростки. – Совершенно заслуженно. Я – рада и горда, Лиара.       Младшая Т'Сони только кивнула, не в силах вымолвить и слова. В этот день она уснула спокойно и свободно, без обычных кошмаров и долгих попыток забыться. Без лекарств и без гипноза. Взгляд со стороны. Ария и Самара       Ария вспомнила, как ещё до прибытия «Нормандии» к внешнему рейду станции «Омега» она четверть часа говорила по видеосвязи с Андерсоном. Убеждала в том, что она выдержит просмотр всего, что группа высадки увидела в том лагере, где содержались её соплеменницы. Андерсон упирался, сопротивлялся, раз за разом находил всё новые и новые аргументы. Она тоже не отступала. Настаивала. Просила. Требовала. И с каждой минутой чувствовала, что влюбляется в этого человека. По-страшному, глубоко и безответно влюбляется. Всё бы на свете отдала, чтобы он ответил на её любовь, на её чувства. Она знала – он ведает её боль, знает о Лизелль. Явик многое ему рассказал и даже показал.       Андерсон уступил ей. Самую малость уступил. Дал получасовую подборку. Эти полчаса просмотра видео, аудио, документов перепахали Арию. Перепахали её суть, душу.       Она, едва прошли финальные титры, отрывисто распорядилась выделить ещё один целый уровень, нарекла его Изоляционным и приказала обеспечивать всем необходимым. В самом приоритетном порядке. Для всех остальных - там был спецгоспиталь. Абсолютно недоступный для большинства обитателей Станции. Там, в этом госпитале, лечили выживших. Не только азари, нет. Были там и саларианцы, и кварианцы, и турианцы.       Ягов пришлось отправить на их родную планету. – Посредник очень просил. Не требовал – просил. Непривычно было слышать просьбу лучшего и сильнейшего Информационного Брокера Галактики. Обычно он приказывал. А тут – просил. Понимал, знал, что сделали нормандовцы, вытащив из узилища трёх его соплеменников. Просил. И не считал эту просьбу унижением своего статуса и себя самого. Распорядился и прислал целый фрегат. Агенты Посредника перевели ягов на борт корабля и тот ушёл. Где-то в одной из малых звёздных систем фрегат войдёт в неприметный ретранслятор и пойдёт к планете ягов. Главное – они живы. А на родине им помогут выздороветь. Помогут стабилизироваться.       Ария лично связалась с Самарой. Ведь в госпиталь Изоляционного уровня попали выжившая юстициар и сильная ардат-якши. Мирала смогла погрузить ардат в сон, дать возможность медикам Станции привести её в порядок после многолетнего стазиса. Или хотя бы начать приводить её в порядок. Кто их, медиков, поймёт правильно? Явик был в курсе, обещал помочь. Протеанина рвали на части, ждали в нескольких местах одновременно. Всем он был нужен и важен.       А юстициар была слаба. Очень слаба. Ария не стала ничего говорить Самаре по связи. Просто попросила прибыть на станцию. Элитный юстициар-консультант поняла властительницу «Омеги». И обещала прибыть. Пока у неё не было неотложных дел.       Самара уже виделась несколько дней назад с дочерьми – Рилой и Фалере. И теперь очень хотела повидаться с Миралой. Со своей старшей дочерью. Рила и Фалере сами связались с Арией. В обход Миралы. Сама Т'Лоак искренне сомневалась, что можно сделать что-либо в обход телепата-псионика. Но если они посчитали, что дело обстоит именно так – пусть сами разбираются. Сёстры всё же. А она, матриарх, вмешиваться в это дело не будет. Пусть Самара сама решает, как мать.       Пытались эти две сестрицы-телепаты упросить Арию принять их на Станции. Едва только узнали, что фрегат вернулся из «Омеги-четвёртой». Пришлось советоваться с Миралой и та сказала, что это можно сделать позже. Когда её мама лично разберётся в ситуации. В том, что юстициару придётся показать остальных проблемных пациенток-азари, сама Ария не сомневалась. Она верила Самаре, потому что ей верил Шепард. Потому что ей верил Архангел и верил Патриарх. Даже Вэра, сверхчувствительная и сверхэмоциональная Вэра глубоко, точно и чётко верила юстициару-консультанту. Той, кто впервые освоила полный баланс между биотикой и специальной физической подготовкой. Раньше ведь юстициары были известны тем, что полагались в основном на силу биотики, а вот с оружием у них было… плоховато. Да и физическая подготовка страдала – не все азари были готовы воевать, совершенно не используя биотику.       Самара прибыла. Скоростным пассажирником через несколько часов. Прибыла. Вряд ли кто из органиков смог бы остановить в тот момент азари-матриарха, азари-юстициара-консультанта. Фактически – генерала Юстициаров. Перед ней, ступившей на палубу «Омеги», расступались все. Кроваво-красная боевая броня скафандра Самары сверкала и отсвечивала всполохами пламени.       Ария встретила её лично. Встретила в порту станции. И отчётливо ощущала, чувствовала, как Самара волнуется.       - Ардат-Якши… блокирована. Она безопасна. Явик приходил, усилил защиту. Мы выполнили все его рекомендации. Но пока что оставили её под блокировкой.       - Юстициар? – резко и тихо спросила Самара.       - Я не знаю многих деталей, но то, что сделали медики с помощью Явика и Миралы – это чудо. Она почти полностью восстановилась. Удалось даже немного снять с неё напряжение…       - Чувство вины за проваленное задание такого уровня. – тихо сказала юстициар-консультант. – Очень неприятное чувство и состояние.       - Самара, я должна вас предупредить. Явик… снял с неё психопрограмму Кодекса. Сказал, что иначе поступить не мог – после выхода из стазиса психопрограмма начала бы разрушать личность юстициара. Очень быстро разрушать. Почти моментально. Так что теперь…       - Моя коллега. Вторая юстициар после меня, кто теперь будет жить спокойно и свободно. – Самара подошла к двери палаты. – Одноместная?       - Да. Явик настоял. Мордин подтвердил. Чаквас заверила. Все работали. И нормандовцы, и волговцы. И медики турианцев и медики альянсовских воинов. Я с ней уже говорила, она знает, что вы придёте и знает, что вы уже тоже… без программы Кодекса. – Ария остановилась, пропуская Самару вперёд, открыла дверь, кивнула лежавшей на кровати юстициару. – Поговорите. Я подожду в коридоре.       Самара переступила порог, лёгкое движение воздуха позади обозначило закрытие двери. Юстициар приподнялась на локтях, увидела разрешающий жест гостьи, откинулась на подушки. Самара подошла к кровати, присела на край, провела рукой по шее коллеги.       - Обруч юстициара – рядом, в ящике тумбочки. – тихо сказала пострадавшая юстициар. – Мне объяснили, что он помешает лечению. И я знаю, что была на волосок от гибели. Если бы не стазис, в который нас обеих погрузили Коллекционеры, через несколько секунд ардат сломала бы мне шейные позвонки.       - Верю. – сказала Самара. – Ты помнишь, что случилось?       - Я преследовала её. Нашла на маленькой планете. Мы долго боролись. Несколько часов. А потом она замерла и я в тот же момент тоже почувствовала, что двинуться не смогу. Знаю, нам говорили на инструктаже о стазисе Коллекционеров. Но чувствовать такое. Знать, что ты слаба и послушна…       Юстициар-пострадавшая говорила долго. Говорила тихим голосом. Говорила обо всём. Коллекционеры не чистили ей память. Совсем немного, недолго пытали, потом свели с её врагом, поставили в витрину. Придали нужную позу. Почти такую, какая была тогда, при первом включении стазиса. При первой атаке Роя. Юстициар-пострадавшая сказала о том, что от Роя биотика её не защитила. Даже «полный купол». Несколько лёгких укусов – и прибывшие Жуки вертели ею так, как только хотели.       - Мне было так стыдно и так больно… Меня, юстициара, вели как обычную покорную пленницу. Даже не сковывали руки, не надевали кандалы. Я была подобна пластику – ваяй из меня то, что хочешь. Всё сделаю. Любой стану. Было… противно и больно. – всхлипывая, говорила юстициар своей старшей коллеге. - А ардат Коллекционеры куда-то унесли сразу. Только потом я её увидела, когда нас помещали в витрину. Где нас нашли нормандовцы. Такое унижение… Потом я очнулась здесь. Полностью очнулась. И мне сказали, что меня лечил… протеанин. Самара… Это… Это правда? Я его не видела, спала.       - Правда. Он и меня лечил… - тихо сказала юстициар-консультант.       - Богиня… Это значит…       - Мы с тобой вдвоём - почти единственные азари-юстициары, которые лишены психопрограммы Кодекса и сохранили свой статус вершителей азарийского Правосудия. Всё меняется и мы меняемся. – тихо сказала Самара.       - Но…       - Та ардат-якши, которую ты преследовала, она тоже прошла лечение у протеанина. Теперь она абсолютно безопасна. – Самара не стала уточнять, что ардат, которую преследовала эта молодая юстициар, была ненамного слабее Миралы. – И она изберёт правильный путь. Точнее – уже избрала.       - Я тут слышала о… телепатах. Это… это тоже… правда?       - Да. Ардат могут стать телепатами. – о псионических талантах бывших демонов ночного ветра Самара упорно не желала говорить. Во всяком случае сейчас. Во всяком случае – вслух. Во всяком случае – этой азари-матриарху. – Это – закономерный итог, ведь тогда они проходят нормативную трансформацию. Полную. Раскрываются в новом качестве.       - Это значит…       - Это значит, что никто в Корпусе Юстициаров не будет предъявлять тебе никаких претензий. Ты - такая же матриарх, как и я. Теперь ты тоже будешь обходиться в своей жизни без психопрограммы Кодекса. Но тебе необходимо будет пройти переподготовку. Ничего сложного, просто такие как ты или я уделяем теперь огромное внимание своей физической подготовке и владению огнестрельным и холодным оружием. Для нас с тобой биотика уже не является единственным условием успеха в нашей работе. Мы обязаны выровняться. И мы - выровняемся. Отдыхай и восстанавливайся. Здесь ты - в безопасности. Очень скоро, как только позволят медики, ты вернёшься в Корпус. Пройдёшь переподготовку. – Самара встала. – И продолжишь жить и работать. – она переступила порог палаты, прикрыла за собой дверь, остановилась рядом с подошедшей Арией. – Хорошо. Я убедилась.       - Для неё уже есть билет с открытой датой. На любой корабль. – сказала властительница «Омеги». – Давай пройдём ко мне в кабинет, перекусим. Поговорим.       - Согласна. – кивнула юстициар-консультант.       Они вернулись в клуб, прошли мимо охраны. Сели на любимый диван Арии и начали долгий разговор. О многом. Об очень многом. Лёгкая закуска, обычные безалкогольные напитки. И разговор. Тихий долгий разговор. Без инструментронов, без ридеров. Без настенных экранов.       На столе у Арии тренькнул сигнал. Т'Лоак поднялась, шагнула к рабочему креслу, надавила сенсор, ознакомилась с текстом.       - Прости, Ария. Я пойду. Знаю, меня ждёт Мирала.       - Конечно, Самара. – Ария подняла взгляд на юстициара, села в кресло. – Она такой ремонт сделала в своих прежних аппартаментах. Не удивляйся. У тебя очень… талантливая дочь.       - Старшая дочь. – тихо, с огромной долей материнской радости и гордости сказала Самара, делая несколько шагов к выходу из кабинета.       - О, да, старшая. – едва заметно улыбнулась Т'Лоак.       Мирала действительно ждала маму. Она порывисто встала, шагнула навстречу, прижалась всем телом. Расцеловались. Обнялись, замерев на несколько минут. Потом сели на мягкий диван.       - Мира… Что с тобой? – Самара оглядывала дочь, ощущая, что та должна сказать что-то очень важное.       - Мам… Я… Мне…. Мне стыдно. Я… я влюблена.       - Как за такое, Мира, может быть стыдно? – тихо сказала Самара. – Это нормально. Ты взрослая… И кто… кто этот счастливчик? Или… эта счастливица?…       - Увы… мам. Даже не знаю, как сказать… Наверное, я порченная какая-то. – Мирала вздохнула, набрала побольше воздуха, её лицо посинело от смущения. – В общем… Архангел. Вот.       С минуту Самара молчала, глядя на дочь, синевшую всё больше и больше.       - Он… знает?       - Что ты, мам… Мужики, особенно – турианцы… Они в этих материях, на столь ранних периодах и слабых уровнях… мало что понимают. Во всяком случае – на полном автомате. Он работает, для него войска, армия, война – всё. Его рвут на части, он всем нужен.       - Но ведь вы… встречаетесь.       - Да… Встречаемся. И я как в омут погружаюсь, мам. Знаешь… - И Мирала рассказала о том, что произошло в Зале Концерта. После Концерта, в один из дней.       - И он…       - Он крылатый, мам. Крылатый турианец. Когда он поднял меня в воздух на своих могучих крыльях… Я… Я наконец-то поняла, что такое полное счастье. Личностное счастье. И я поняла, что я – никакое не «оно». Я – это «она». Только «она». Если Архангел – стопроцентный «он», то я стану стопроцентная «она». Чего бы мне это не стоило!       - Станешь, доча. Станешь. – тихо сказала Самара. – А…       - Найрин – мне не соперница, мам. Подруга. Самая близкая подруга. Которая тоже знает тайну Архангела. Только мы двое знаем, что он – крылатый. Видели его крылья, прикасались к ним. Найрин – моя близкая подруга. За неё я убью любого. Очень многих убью. Архи… Он оказался способен любить нас обеих. Прости… Я привыкаю, что не «оно», а «она». И это… это привыкание мне… мне очень нравится. Да, я понимаю, что она – турианка, его соплеменница, даже соотечественница. Но он… он уникальный, мам. Прости, я понимаю, что говорю банальности.       - Есть старая сказка, которой быть вечной всегда суждено. – тихо, но очень мягко и чётко сказала Самара.       - Мам… Откуда? Откуда это?       - Люди. Из их культуры. Поэт… остался неизвестным. Есть указания, что это - Брюсов. Но за давностью лет его слова стали… как это принято говорить у людей… народными. Такое бывает… не только у них. Так что никакой банальности, Мирала.       - Мам… Я взрослею слишком быстро, да? – взгляд дочери впилился в глаза Самары. – Это… это плохо?       - Мира, ты – взрослая. Этого достаточно. Каждый разумный взрослеет по-своему. Если ты его любишь, а я чувствую, что это так и есть, то он – достоин твоей любви. То, что я знаю об Архангеле, то, что говорят о нём другие, только подтверждает – он достоин. А Найрин… Она… Она тоже достойна. И если у Архангела хватит сердца и души на вас двоих… Ваш союз будет прекрасен и долговечен.       - Ты… Ты одобряешь?       - А как я могу не одобрить выбор дочери, Мира?       - Но…       - Люди верят… иногда - верят очень сильно, иногда – намного слабее, что главное – не внешность. Главное – душа. Если вы с Найрин любите одного и того же турианца… Что-ж. Такое тоже случается. И я вижу, что он любит вас обеих. Любит истинно, глубоко…       - Нежно, мам. Он… такой жёсткий и одновременно – мягкий и нежный. Я просто таю, когда он меня обнимает…       - Да уж. Мне говорили…       - В такие моменты мне всё равно, кто и как на меня смотрит, мам. Я принадлежу только ему одному. Есть рядом Найрин или её нет – только он существует для меня. Для меня одной. В его глазах светится такая любовь… Что меня мгновенно растворяет в его взгляде. Я тону и даже не пытаюсь сопротивляться… Я становлюсь такой обычной азари… Что мне самой до дрожи страшно. Страшно и одновременно – несказанно приятно. Я, взрослая азари, бегу к нему навстречу, как малолетняя азари-школьница. Едва ли не вприпрыжку. Какая разница мне, в тот момент, что я - Советница Арии, Старший Партнёр Совета? В эти минуты…       - В эти минуты, Мира, ты – истинная. – тихо сказала Самара. – За эти минуты мы будем воевать. Будем сражаться. Будем верить в победу, какой бы далёкой она ни была. Эти минуты – одни из лучших, что наполняют смыслом, подлинным смыслом жизнь разумного органика.       - Да, мама. Я… я…       - Не надо, Мира. Тебе - жить…       - Но ты…       - Я – не тороплюсь. И у меня теперь есть работа и жизнь, которая для меня абсолютно естественна и единственно приемлема. Я верю, Мира. Верю, что у тебя всё получится.       - Мам… Речь не обо мне.       - А обо мне пока говорить рано.       - Но Шепард…       - Он – целостен. И у него есть любовь. Есть дети. Ещё нерождённые, но его дети. Дети Джона Шепарда. И я не буду становиться между ним и Светланой.       - Ты…       - У Шепарда, Мира, большое сердце. И большая и светлая душа. Я это знаю. Многие это знают. Но такую душу и такое сердце нельзя, преступно перегружать суррогатами. Он волновался за Светлану. Теперь он должен уделить ей максимум внимания. Максимум. Ей и её детям. Его детям. Он знает, Мира, что очень многие женщины… Да, Мира, женщины… Любят его. И хотят быть рядом с ним. Но для него существует только одна женщина. Только одна – его Светлана. Никто больше не имеет над ним абсолютной власти. Никто больше не обладает правами абсолютного доступа к нему и к его сути. И я не хочу предавать его доверие и понимание. Ты, Мира, права. Я люблю его. Глупо мне отрицать такое перед своей родной дочерью. Старшей дочерью. Но моя любовь не может наносить вред Шепарду и его избраннице.       - Такое…       - Ты права. Такое можно преодолеть только выбором. А пока… Пока этот выбор, пока его момент не наступил - у меня есть работа и есть вы, мои дочки. С которыми я - всегда рядом. – Самара обняла Миралу. – Есть жизнь. Есть цели и задачи, достойные всех нас. Я верю и надеюсь, что… что моя половинка где-то рядом. Это помогает мне. Очень помогает.       - Спасибо, мам. Мне крайне важно было поговорить с тобой обо всём этом. Расскажи о Риле и Фалере…       - Хорошо, Мира. – Самара начала рассказывать. Прежним, ровным тихим голосом. Долгий получился рассказ. Взгляд со стороны. Шепард и Светлана       Шепард колдовал на кухне. В обычной чёрной рубашке, с расстёгнутым воротом, лёгких матерчатых брюках и шлёпанцах на босу ногу, он готовил обед. Первый обед после победы над Коллекционерами. «Такие» обеды он готовил только сам.       Светлана сидела в кресле – он даже кресло, мягкое и большое, в кухню их номера в Штаб-Квартире на «Омеге» из холла Жилого Сектора притащил – и наблюдала за ним. Он чувствовал её мягкий одобряющий взгляд, скользящий по рубашке, по брюкам и по шлёпанцам, останавливавшийся на его коротко подстриженных волосах.       Светлане было всё равно, что не она, а он готовит обед. Да, она знала, что для женщины нет ничего приятнее, чем накормить досыта голодного мужчину. Своего мужчину. Но она, как никто другой, знала, что Шепард не разрешит ей приготовить этот обед самой. Он приготовит его сам, лично. В одиночку. А потом они сядут вдвоём, зажгут вдвоём, одновременно, древними, почти антикварными спичками, две свечи, погасят свет и будут сидеть, медленно смакуя кусочки чего-то вкусного…       Да, чёрная рубашка выдавала его готовность во мгновение ока превратиться в старшего офицера фрегата. В знающего и умелого старпома, для которого на «Нормандии» не было никаких тайн. Матерчатые брюки, казалось бы, составляли с его телом единое целое и в то же время - жили своей жизнью, свободно колыхались, когда он переходил от стола к столу, от стола к плите, от плиты к жарочному шкафу.       Светлана видела две вертикальные складки над бровями Джона, складки, окружившие переносицу, видела две складки, две горизонтальные складки на лбу, видела сжатые губы, готовые превратиться в ниточки, видела чётче обозначившиеся носогубные складки и понимала, что Шепарду, её Джону, этот поход за ретранслятор дался очень нелегко. Но он не грузил её подробностями, говорил скупо и мало о том, что там происходило. Берёг её и берёг детей. Своих детей. Светлана понимала, что для него они – абсолютно реальны, даже если ещё не родились, не вышли в этот мир. Для него они уже существовали. И были высшей ценностью.       Изредка он совсем немного, как бы сказали древние фотографы, в три четверти поворачивал к ней лицо и касался её немного грустным, но мягким и участливым взглядом. Только она одна могла столько много прочесть и понять в этом взгляде. Только она одна и больше никто. Никакая другая женщина. Светлана знала и как никто чувствовала, сколько женщин вокруг желают получить хоть малую толику его внимания. Его понимания. Его участия. А он… Он по-прежнему принадлежал только ей. Только ей одной и только её детям. Нерождённым детям. Для Джона больше не существовало никаких женщин – всех остальных он держал на расстоянии. Да, он был открыт, доступен, но сразу проявлял чёткую границу во взаимоотношениях, за которую не было хода ни одной. Ни одной, кроме неё, Светланы Стрельцовой.       Джон не стал просить её посидеть в комнате, не стал закрывать дверь кухни, не стал делать тайны из того, что собирается приготовить обед. Их обед, совершенно особый для них двоих обед. Он понял, что ей крайне важно быть с ним как можно дольше рядом. Она перенервничала. Она боялась, опасалась. Страдала. Волновалась. И теперь, сидя в мягком кресле, принесённом Джоном в кухню, стоявшем недалеко от стола, она, Светлана, оттаивала. В который раз.       Пока пища готовилась, Шепард сервировал стол, пододвинул кресла и… перенёс Светлану на руках в другое, более удобное кресло. Усадил. Пододвинул вместе с креслом к столу. Делал всё быстро, точно и совершенно естественно. Со своего места Светлана могла наблюдать, как он возвращается к плите и жарочному шкафу, скупыми движениями открывает дверцы и крышки, достаёт сосуды, выкладывает пищу на тарелки, разливает в сосуды напитки.       Светлана ясно ощущала, насколько Джон устал, насколько он утомлён и хочет отдохнуть. Но он не хотел нарушать традицию. Их семейную традицию. Одну из очень немногих традиций. И теперь, скрывая разбитость и слабость, он готовил еду. Готовил, чтобы она тоже подкрепилась, чтобы почувствовала, что она – под защитой, что она – не одинока. Что ей есть на кого опереться.       Наконец он выключил всю кухонную технику, прибрал столы, приборы, посуду, взял подносы, быстро перенёс их на столик, за которым сидела Светлана. Разложил, убрал подносы, сел, открыл бутылку с лёгким, очень лёгким, почти безалкогольным вином. Виноградным вином. Разлил по бокалам.       Достал коробок спичек, достал спичку из коробка, передал ей, держа двумя пальцами за середину, деревянную палочку спички. Пять сантиметров обычного дерева. Древние, надёжные обычные спички. Светлана взяла спичку за кончик. Аккуратно и мягко. Джон подставил коробок, она чиркнула, появился огонёк. Тотчас же Шепард слитным движением достал из коробка свою спичку, зажёг и они одновременно, как всегда было, зажгли свечи.       Софиты на потолке умерили своё свечение. В полированных боках мебели отразились тёплые, привычные человеческому глазу всполохи язычков живого пламени.       Шепард остался стоять, только взял бокал в руку, помедлил, выжидая, пока она тоже возьмёт бокал за тонкую ножку. Светлана почувствовала на своей руке, державшей бокал, его мягкий ласкающий взгляд. Он часто нарушал традиции и правила, когда они были наедине. Нарушал, поскольку верил – ни одно такое нарушение не будет опасным для неё, его любимой. И теперь он остался стоять и Светлана знала – первый тост он произнесёт за неё. За неё, его жену, супругу и любимую. Она знала это, как никто. И всё равно ждала. Ждала, обнимая его лицо и фигуру своим мягким, зовущим, чуть смущённым и очень ласковым взглядом. Тем взглядом, который она припасала только для него одного.       Тихий голос Джона коснулся её ушей и Светлана почувствовала, как расслабляется. Он говорил недолго. Ровным тоном, спокойно. Но каждое слово запечатлевалось в душе Стрельцовой словно алмазным резцом - на гранитной плите.       Он умолк и чуть подал бокал вперёд. Она привстала, отдавая дань уважения его красноречию, благодаря его за слова и за стоящие за ними чувства и эмоции, обращённые только к ней одной. Единственной для него, капитана Джона Шепарда. Для неё он уже был легендой. Легендой, которая всегда была рядом. Которая вернулась к ней из тяжелейшего похода туда, в Заретрансляторное Пространство «Четвёртой Омеги». Легендой, которая признавала над собой только её, Светланы, абсолютную власть.       Она пригубила напиток и восхитилась. Джон снова угадал. Тот самый букет. Тот самый тонкий аромат. И никакого алкоголя, опасного для детей и для неё самой. Вино пьянило, совсем чуть чуть пьянило. Или, может быть, пьянила вся обстановка, вся атмосфера единения.       Шепард сел, его глаза оказались напротив глаз Светланы. Между ними - только пламя двух свечей, озарявшее их лица всполохами. Язычки гнулись, совсем немного колебались от дыхания двух людей. Двух любящих друг друга, верящих друг другу людей. Светлана поставила бокал на стол, взяла вилку. Начала есть. Как же вкусно… И ничего неполезного для неё. Благодарный взгляд любимой сказал Шепарду всё. Капитан тоже взял вилку, начал есть. Лёгкий стук приборов о посуду совсем не напрягал слух.       Она даже не помнила, кто первым начал говорить. Для неё это было неважно. Она слушала Джона, говорила сама, успевала кивать или отрицательно едва заметно мотать головой. Они снова вместе. Снова наедине. Снова вдвоём.       Светлана многое знала о проблемах Джона. О том, какие травмы он получил там, на Базе Коллекционеров. Алла сдалась и многое, очень многое ей рассказала. Не как командиру и старшему офицеру крейсера, не как высшему начальнику на борту военного корабля. Как подруге. Стрельцова понимала – блюдя клятву Гиппократа, Алла о многом умолчала. Да, она осматривала Шепарда, который пришёл к ней в её комнатушку в Штаб-Квартире на Омеге. Селезнева была верна себе – у неё любая комната совмещала в себе личную каюту и врачебный кабинет.       Джон пришёл к Алле, потому что этого попросила, а может быть, потребовала Чаквас. Карин, знавшая его возможности. Запредельные, нечеловеческие возможности. Которые он использовал столь редко. Не желая прослыть нелюдем, демоном, исчадием ада. Светлана понимала: он, вполне возможно, бережёт эти возможности для будущих схваток с Жнецами и их приспешниками. С теми армиями, которые, вне всяких сомнений, ринутся на десятки миров ключевых и обычных рас Пространства Цитадели. Бережёт, понимая, что их применить придётся только в самые критические моменты. Знать бы только, где и когда эти моменты будут действительно критическими. Знать бы.       Светлана читала в глазах Джона усталость и опустошённость. Лагерно-тюремный блок-уровень Базы Коллекционеров оставил в душе и сердце Шепарда незажившую глубокую, саднящую рану. Ему пришлось не только увидеть многое своими глазами, ощутить и услышать там, но потом ещё - просмотреть горы видеоматериалов, прочесть пачки ридеров, переданных ему, старшему помощнику командира фрегата обоими турианцами. Мордином, мотавшимся по палатам, устроенным в залах пленённого крейсера Коллекционеров. Многими другими сокомандниками. Пропустить этот ужас и ад через себя, своё восприятие.       Джон держался. И только Светлана знала, чего ему это стоит. Чего ему стоило не отдать приказ уничтожить этих четырнадцать Генералов Коллекционеров. Не отправить их в небытие следом за их соплеменником. Чего ему стоило не приказать уничтожить немногочисленных учёных, которых обнаружили в глубоком бункере за территорией лагерно-тюремного уровня. Скрывались. Думали, не найдут. Не заметят. Полухаски, покорные исполнители воли Жнецов и Генералов. Бывшие люди, бывшие азари, бывшие турианцы, бывшие саларианцы.       Светлана знала, как дрожал Мордин, врач и одновременно – спецназовец легендарной ГОР. Дрожал и не трогался с места, понимая, что если даст слабину – от пяти саларианцев-полухасков не останется и пепла.       Только ему, её Джону, турианцы Найлус и Сарен показали полный видеоматериал о том, что они нашли в лагере, где содержались пленные турианцы и турианки. Дети. Старики. Женщины. Девушки. Крайк и Артериус знали и верили – Джон выдержит. Он действительно выдержал. Выдержал три часа просмотра этого кошмара. Выдержал, потому что Сарен и Найлус были там сами и не только видели вживую всё это, но и чувствовали намного острее. Намного острее, чем это способна была передать любая видеозапись. Он тогда понял и турианцы-Спектры это почувствовали, что сам бы рвал на части этих умников-полухасков. Издевавшихся над женщинами и девушками турианками. Унижавших мужчин-турианцев.       Светлана как никто другой понимала, как страдал тогда её Джон. Страдал, вырастая в восприятии Сарена и Найлуса до размеров и мощи монолитного монумента. Не всякий и далеко не каждый турианец смог бы остаться в здравом уме, увидь он всё это даже в записи. А Артериус и Крайк знали, что для их старпома, для Шепарда, человека-Спектра это вдвойне тяжелей. Война Первого Контакта. Турианцы против людей. Люди против турианцев.       И тут – лагерь, лаборатории с распростёртыми на столах голыми телами турианцев и турианок. Яркий свет бестеневых ламп. Хищные жала хирургических лазеров. Полоски стали и металлов, способные резать, а при нужде – и кромсать кожу и плоть. Ломать пластины.       Маленькие турианцы и турианочки, запертые десятками в стеклянные кубы. Дрожащие, перепуганные. Но старательно, пусть и неумело, но скрывающие страх, помнившие, что они – турианцы, что они – воины. Независимо от возраста и пола. Независимо ни от чего. Они – гордая раса.       Тюремные камеры. Переполненные, смрадные. Всё для унижения, всё для того, чтобы сломать. Запугать. Затоптать. Коридоры, с полов которых не смывали кровяные полосы. Многих, очень многих волокли по этим плиткам после допросов, после пыток, после опытов, после издевательств.       Мордин побывал везде. Обошёл все камеры, все лаборатории, все блоки, все бараки. И никому не отдал то, что заснял там. Никому. Только часть, небольшую часть скопировал и передал. И этой части хватило, чтобы взорвать Экстранет. Количество копий этих материалов в кратчайшие сроки превысило миллиарды. Эти видеозаписи транслировались почти непрерывно. В разных вариантах, но – непрерывно. По большинству каналов. Никакой сенсации. Голая, жестокая реальность. Реальность врага, готового придти в пределы Млечного Пути. Готового уничтожить всех, кто имеет наглость быть органиком, быть разумным. Уничтожить всех, кто не пожелает сдаться, будет сопротивляться, будет воевать. А потом – уничтожить всех остальных.       Единственными, кто видел большую часть записей Мордина, были Андерсон и Шепард. И Светлана всё острее понимала, почему Джон так чётко, так определённо и так жестоко оставил её здесь, в привычном пространстве Млечного Пути. Оставил, зная, что её всё равно снимут с вахт, освободят от кучи обязанностей. Только для того, чтобы она выполнила своё основное, ключевое предназначение – выносила и родила детей. На время забыла, что она - офицер, командир и руководитель.       Она не заметила, как вместе с Джоном оказалась на диване. Свечи продолжали гореть, а они сидели рядом и смотрели… смотрели друг на друга. А потом… Потом она оказалась в объятиях Джона. Она плакала и не всегда, далеко не каждую минуту осознавала, что это были за слёзы – радости или горя. Всё смешалось. Она плакала, понимая, что только так в тот момент сможет показать своему Джону, как она его любит, как она за него боится и как она рада его видеть рядом. Да. Она плакала. И знала, что для Джона это – понятная и естественная реакция на окончание долгой и трудной разлуки.       Он встал, опустился перед ней, сидевшей на диване, на колени. И осторожно и бережно поцеловал её живот. Светлана обеими ладонями мягко удерживала голову Джона, приложившего ухо к её животу. Обнявшего своими руками её за талию. Какая там талия… Она будет, обязательно будет. Потом, когда она родит. Родит Джону детей. Его и её детей. А сейчас Светлана таяла: Джон тихо говорил со своими детьми. Мягким, едва слышным шёпотом. Говорил и чувствовал то, что они ему отвечают. Пусть это будет его личной тайной, что они ему отвечают. Равно как и то, что он им говорил. Это и его дети. Только его и её дети. Первенцы.       Потом будут, обязательно будут другие. У них обязательно будет большая семья – теперь Светлана в этом была абсолютно уверена. Детский смех, топот детских ножек, детские голоса очень долго будут сопровождать их обоих. Его и её. Всю их жизнь. А Жнецы… Жнецы будут уничтожены. Не изгнаны – уничтожены. Чтобы никогда больше не было никаких Циклов, никаких Жатв.       Шепард подхватил Светлану на руки и осторожно, медленно отнёс в спальню. Она привлекла его к себе, он подчинился. И окружающий мир для них перестал существовать. Она целовала его, покрывала лицо Джона поцелуями так, как хотела и мечтала всегда – не оставляя ни одного нецелованного места. Даже самого маленького. И млела, ощущая, как он успевает целовать её. Как он обнимает и прижимает к себе её, раз за разом доказывая ей без слов, что он по-прежнему любит её, что она для него – самая главная, самая ценная и самая лучшая. Взгляд со стороны. Кайден Аленко       Кайден стоял у окна. Снова у него в руках - кружка с горячим витаминным напитком. И снова перед глазами та малолетняя азари. С очами, полными Огня Тьмы. Если бы не Дженнифер… Он бы не стоял теперь здесь. Биотичка, бандитка, преступница. И теперь – его, Кайдена Аленко, спасительница.       Он обязан ей жизнью. Больше чем жизнью – своей личностной целостностью. Мирала уже связывалась с ним. Пояснила очень многое. Эшли успели успокоить. Она почувствовала этот момент, когда он, Кайден, оказался на Грани. И теперь, вне всякого сомнения, ждёт, когда он, Кайден, сам выйдет с ней на видеосвязь.       Аленко знал, чувствовал, что Эшли не воспримет его желание поговорить только по аудио. Не согласится общаться с ним текстовыми терминалами. Только видео. Ему самому было очень важно увидеть Эшли воочию. Только так. Никаких аудио и текстов. Только видеть.       И всё же он боялся. Боялся, что взглянув на него, Эшли вспомнит тот момент. Момент Грани. Момент, когда она ощутила, что может навсегда потерять его – своего любимого. Отца её детей.       Разве он мог предположить, что Дженнифер успеет? Он ведь сам полез в эту лабораторию. Полез по глупости. Решил показать молодецкую удаль. Как же, без пяти минут командир десантного отряда группы высадки элитного легендарного фрегата «Нормандия», корабля Отряда. А потом хватило бы пяти миллисекунд, чтобы стать хаском. Навсегда.       Если бы не Дженнифер. Сверхлюбопытная и сверхбыстрая. Прошедшая такую подготовку, перед которой он, лейтенант-биотик – воспитанник младшей ясельной группы детского сада, а не профессионал-офицер. Кайден знал, что она, Дженни, любит Шепарда. Знал, что она любит всех нормандовцев, в том числе и его, Кайдена Аленко. Но Шепарда, без всякого сомнения, выделяет. Каким колдовством владел старпом фрегата – Кайден даже не пытался понять. Для него это было непознаваемо в принципе.       Минута истекала за минутой, а Кайден продолжал стоять у окна, отхлёбывать по глотку напиток и пытаться, стараться, стремиться подготовиться к разговору с Эшли.       Наконец он решился, набрал номер, утопил сенсор ввода и…       Когда он увидел лицо и глаза Эшли, он понял сразу всё. Она его любит и ждёт. И она рада, что он позвонил ей первым, как и полагается мужчине. Они молчали, смотрели друг на друга. Говорили не только взгляды. Говорили души. На своём особом языке. Она убедилась, что он, пусть и травмирован, но жив и здоров. Не ранен. И была рада и горда тем, что у неё муж – герой, что он – один из тех, о ком сейчас, вот в эти минуты говорят почти все каналы Экстранета. Все подружки – и гражданские, и опогоненные - обмирали от зависти, а она чувствовала себя счастливой.       И как никто знала, сколь зыбко это счастье перед лицом Грани. Мерцнувшей перед её Кайденом своей холодной линией. Поэтому она молча смотрела на Кайдена, давая возможность говорить с ним своей душе и своей сути. Не было больше острой на язык и неприступной, как турианская крепость, сержанта Уильямс. Была просто женщина. Любящая и боящаяся за своего любимого мужчину женщина. Носившая под сердцем его детей и знавшая, понимавшая, ведавшая – этот мужчина её не бросит, не оставит, не предаст, не причинит ей или её детям боль. Потому что он – истинный, настоящий. Перед ней. Перед ней одной.       Несколько часов Кайден общался с Эшли по видеосвязи. И ощущал, чувствовал, как она успокаивается. Значит, можно успокоиться и ему. Она и дети – в безопасности. На Цитадели. Она рассказала ему, что пока «Нормандия» ходила за «Омегу-четвёртую», ей очень помогала Светлана Стрельцова. Кайден понял. Понял то, что ему было доступно. И кивнул, вызвав сверкание в глазах своей любимой. Доброе, мягкое сверкание радостных «зайчиков».       После окончания сеанса видеосвязи Кайден заварил себе ещё несколько порций напитка. И теперь он был спокоен. Эшли любит его. Он – любит Эшли и своих детей. Не будущих – настоящих. Для него они – уже реальность. Значит, можно теперь отдохнуть. Пока отдых возможен. В жилом крыле Штаб-Квартиры было тихо – обитатели блюли тишину и порядок, понимая – многие утомлены и нуждаются в покое.       Через несколько минут он спал, едва прикрывшись покрывалом. Спал крепко и спокойно, без сновидений. Взгляд со стороны. Дэвид Андерсон       Дэвид Андерсон расположился в кресле своего большого номера в жилом секторе Штаб-Квартиры на Станции. Ария и слушать не захотела его возражений – она чётко и ясно сказала, едва только он попробовал не согласиться с её выбором, что командиру фрегата-легенды не пристало ютиться в номере, достойном какого-нибудь коммивояжёра. Ему, - сказала матриарх азари, - нужно отдохнуть. Хорошо отдохнуть. И для этого лучше всего подойдёт большой и светлый номер, а не холостяцкая конура. А управлять кораблём и экипажем, управлять Эскадрой он сможет и отсюда – для этого ему будут созданы все необходимые условия. И ведь действительно создала. Все условия. И даже больше, чем все. Дэвид чувствовал её взгляд, понимал, чем он вызван. Но не отвечал. Сохранял спокойствие и отстранённость. Хотя… Какое там спокойствие.       На фрегате шли регламентные работы, корабль приобретал обычный вид, вовне и внутри исчезали признаки перегруженности. Команда и экипаж почти в полном составе переселились на станцию, на корабле оставались только дежурные и охранные смены. Большая часть необходимого была сделана ещё до входа на внешний рейд станции, теперь оставались небольшие, но важные мелочи и можно было бы отдохнуть, расслабиться, отключиться.       Раньше можно было бы. До Базы Коллекционеров. Теперь, увы, нет. И Андерсон, едва фрегат закрепился на внешнем рейде рядом с «Волгой», поспешил погрузиться в работу. Поспешил в Изоляционный уровень, чтобы ещё и ещё раз убедиться в том, что для спасённых было сделано всё необходимое и достаточное. Ещё раз убедиться, что ничего не было упущено, проигнорировано.       Трудно было оставаться на фрегате, когда большая часть экипажа и команды корабля штурмовала Базу, преодолевала сопротивление охраны и боевых подразделений Коллекционеров, освобождала узников, брала под контроль двигатели и реакторы этого каменно-металлического острова. Ещё труднее было остаться на борту, когда шёл бой с человекоподобным Жнецом. Очень хотелось лично разнести голову тому, пятнадцатому Генералу Коллекционеров. Очень хотелось. Но надо было руководить, организовывать, контролировать, обеспечивать. Делать то, что должен был делать командир корабля, даже в таких нестандартных условиях. Моро таки сумел присоединить фрегат к обшивке Базы. И обеспечить надёжную связь корабля с этим «островом».       А когда пошла информация от группы высадки… Стало не хватать времени. Катастрофически стало не хватать. Лавины данных, многочасовые записи, тексты, диаграммы, таблицы, графики. Столько нового. И - два новых корабля, захваченных в доках Базы. Два крейсера, так и не успевшие активироваться и ударить по «Нормандии». Потом в док пришёл третий крейсер. Пришёл, уже покорный своим новым хозяевам.       Явик… Он первый объяснил ему, Андерсону, предельно доходчиво, что эти корабли – не что иное, как в самой малой степени трансформированные протеанские крейсера. Какой же мощью обладали протеане, если владели такими монстрами. А Явик пояснил, что таких крейсеров у Империи Протеан были сотни и тысячи… И Андерсон совсем по-иному стал воспринимать масштабы будущего противостояния с Жнецами. Совсем по-иному.       Всё оказалось намного серьёзнее и больнее. Шансы на успех приходилось выцарапывать уже сейчас… А дальше будет сложнее. Нельзя недооценивать противника, врага, оппонента. Тем более такого, что уже несколько раз, быть может – несколько десятков раз зачищал Галактику от разумной жизни под корень, оставляя только слишком слаборазвитые расы, в принципе не способные сопротивляться и атаковать.       Для него, Дэвида Андерсона, уже давным давно служба стала важнейшей частью жизни. Он, конечно, знал, чувствовал, что нравится многим женщинам и девушкам, но не считал возможным сейчас уделять внимание личной жизни. Не хотелось допускать в душу и суть угрозу новой потери, нового разрыва, нового непонимания. И потому он так хотел скрываться именно в простых одноместных маленьких номерах. Там было… привычнее. Напоминало о каюте на «Нормандии», совмещавшей в себе спальню и рабочий кабинет. Ему больше-то и не надо ничего. Этого вполне было достаточно для работы и для жизни. На фрегате всегда хватало задач и вопросов, всегда хватало проблем, которые требовали его внимания, участия, реагирования. А взаимоотношения с женщинами… могут и подождать. Не время сейчас. Не время.       Андерсон понял многое во взгляде Арии. Да, она, без всякого сомнения, влюбилась в него, командира фрегата «Нормандия». Влюбилась, как сама уже определила, безответно. Мудрая восьмивековая матриарх. Её трудно, почти невозможно обмануть, ещё сложнее – ввести в заблуждение. Возраст многого, очень много лишает, но очень многое и даёт. Даёт понимание. Понимание того, что ему, Андерсону, будет привычнее и необходимее любовь земной женщины, а не любовь матриарха азари. Любовь на закате жизни. Любовь в военное время.       И потому Андерсон молчал и не отвечал на столь явные, столь хорошо читаемые и понятые ему сигналы. Очень надеялся, что Ария поймёт правильно. Не будет осуждать. Простит. Ей нужна ровня. Явик подарил ей лет пятьсот жизни, чтобы она могла не только родить, но и вырастить своих детей. Быть с ними несколько веков, непреодолимых для него, Дэвида Андерсона.       Карин. Несгибаемая майор медслужбы, хирург от бога, вышедшая замуж за свою работу и с лёгкостью меняющая медотсеки крейсеров и фрегатов на врачебные кабинеты и лабораторные боксы крупнейших военных медцентров. Она, как и он, вероятно, уже устала от личностного одиночества, ведь даже Мишель она «дрессирует» как какую-нибудь конкурентку, а не свою коллегу-медика. Зато глотку любому перегрызёт за любого из нормандовцев. За тех, кого она знает досконально, как и полагается медику её класса и опытной, немало повидавшей женщине, обладающей чувствительностью высочайших уровней. Иногда Андерсону хотелось придти к ней в медотсек поздно вечером и просто вслух ясно в очередной раз признаться в том, что он к ней… неравнодушен. Просто признаться. Ей признаться, только ей. Постараться, чтобы об этом в очередной раз никто не узнал ни из числа нормандовцев, ни, тем более, из числа волговцев. Но разве такое утаишь? Нормандовцы не глупы, они сразу учуют такое. И придётся оправдываться, объясняться. Хотя, нет. Оправдываться и объясняться он не будет. Незачем. Это касается только двоих. Если Карин его в конце концов окончательно отвергнет… Что-ж. Её право. Как же всё же хочется объясниться. В очередной раз объясниться.       Нельзя. Статус командира фрегата не позволяет часто допускать такие вольности. Или, может быть, в связи с угрозой Жнецов, угрозой галактического масштаба отбросить эту «рамку» в сторону и всё же признаться? В очередной раз признаться? Как знать, сколько времени осталось для мира. А война… Война будет долгой. Если им, ему и Карин выпало служить и работать и даже жить на одном корабле, пусть и модернизированном, превращённом едва ли не в ударный крейсер, может быть – это какой-то знак? Может быть. Как знать, как знать.       Надо работать. Надо поработать. Есть немало ридеров с информацией, которую надо проанализировать, надо составить планы, уточнить многие детали… Андерсон подошёл к окну, выходившему на внешний рейд, бросил быстрый взгляд на красавец-фрегат, висевший в своём квадрате внешнего рейда. Там всё нормально. И для того, чтобы было там всё нормально… Да и не только там… Ему надо работать. Взгляд со стороны. Ария Т'Лоак       На душе у Арии было неспокойно. Даже в своей квартирке восьмисотлетняя матриарх не могла обрести стабильность. Властительница целой огромной станции «Омега» жила в небольшой квартирке. Да, возможно, не по рангу. Не по чину. Не по статусу.       Но что сейчас ей по статусу, когда она увидела стольких обездоленных. В прямом смысле обездоленных. Не только азари, нет. Руководя разумными, которых другие разумные с лёгкостью именовали не иначе как криминальными элементами и шарахались от них как от прокажённых, поневоле перестанешь обращать внимание на расовые предрассудки. Поймёшь только одно – это разумные существа, органики. И они выбрали свой путь. А она – свой.       Хотя… какой там путь. После того, как ушла Лизелль… Слишком многое в душе Арии было сожжено. Дотла. Пепел был убран. Переработан. И эта душевная пустота стала привычной. Она и на Андерсона-то обратила внимание… Случайно, что-ли. А вышло ещё хуже. Влюбилась. Безответно. Ей ли, прожившей восемь человеческих веков, это не знать и не понимать?       Безответно. А так хочется обрести свою, как говорят люди, да разве только они – половинку. Поверить в то, что у тебя снова кто-то есть. Кто-то, кто готов делить с тобой и радости, и горе. Ария согласилась бы сейчас зачать ребёнка и даже не одного. Чтобы поверить в чудо. Чтобы понять, что она ещё… Ещё не старуха. Тысяча лет… Вот она, гарантийная тысяча. Двести лет – и всё. Если у неё, Арии Т'Лоак будут эти двести лет. С таким противником, как Жнецы… может и не быть.       Эта неизвестность. Эта неопределённость. Эта нестабильность. Выматывают. Всё чаще Ария вспоминала себя в молодости. Всё чаще обращалась мыслями к прошлому. Всё чаще. Ещё немного… И она захочет написать мемуары. Или – хотя бы начать их писать. Наверное, потому, в том числе, она и не стала особо сопротивляться Кай Ленгу, когда он… Словом, убивал её. Может быть в тот момент, она посчитала, что уже готова встретиться, воссоединиться с Лизелль в другом, ином мире. Оставив этот, где она была одинока.       Все разумные хотят власти и богатства, не задумываясь ни на секунду о том, что придётся им отдать, обрети они эти самые власть и богатство. Когда она последний раз спала без кошмаров? Когда она засыпала без снотворного? А ведь ей много снотворного нельзя – мало ли что может случиться на «Омеге», что может потребовать её участия, её присутствия, наконец. Когда она веселилась не по обязанности, не по протоколу, а просто так, для себя? Когда она чувствовала себя спокойно и свободно? Теперь, если подумать, то следует сказать, что никогда. Больно и грустно.       Где-то в глубине сознания крутился оранжевый маячок опасности. Беды. Будет ещё одна атака на Станцию. Обязательно будет. Длительная. Острая. Опасная. Жнецы не успокоятся, пошлют своих марионеток, сообщников. «Цербер»? Очень даже может быть, что и «Цербер». Да, Архангел и Патриарх сделали всё, чтобы вооружить как саму станцию, так и её постоянное население. Создать армию, способную не только к парадам, но и к реальным боям.       И всё ближе война. Война с Жнецами. Теперь, после низложения Коллекционеров это стало ясно. Это стало фактом. И этот маячок прямо указывал на то, что идут, отщёлкивая метрономом, последние минуты мирной жизни.       Скоро место мира займёт война. Очень скоро. А она, Ария Т'Лоак?… Она – одна. Даже если она выживет при атаке Жнецов на станцию, то что у неё впереди? Бесконечная текучка. Бесконечные заморочки. И - пустая маленькая квартирка, в которой только и сохранилась частичка Лизелль. Ария не меняла эту квартирку ни на какую другую – здесь Лизелль родилась. Здесь. Тогда… роды были неожиданными. Хоть и считается среди разумных органиков, что азари всесильны по части регулирования процесса беременности и родов, но природу обмануть и поставить под ярмо никому из органиков ещё не удавалось. Здесь. В этой комнате появилась на свет она, Лизелль. Придав жизни Арии новый, огромный, большой смысл.       А потом, когда она погибла… Из Арии словно вынули стержень. Она едва не сломалась. Только многолетняя привычка держать форму и лицо спасла её от краха. Личностного, профессионального. Любого другого. Она тогда поверила в то, что Лизелль… что её дочка «оттуда» ей помогает. Оттуда. Куда она, Ария, едва не отправилась стараниями чересчур последовательного Ленга. И помогает ей до сих пор, каждую ночь нашёптывая, что ещё не пришло её, её мамы время, что она ещё не полностью реализовала себя здесь, чтобы идти за Грань, что ещё не всё потеряно для неё.       Что ещё не потеряно, если она до сих пор одна… Если большинство окружающих, за очень небольшим исключением интересует не она, Ария Т'Лоак, а её статус, её власть, её положение, её деньги, наконец. Нет, Андерсона всё это не интересует – она это знает точно. Он понимает, что ей нужен партнёр на несколько сотен лет и не хочет сближаться с ней именно или, в том числе – по этой причине. Он верит, может быть, неосознанно, но верит, что Ария найдёт себе пару среди соплеменниц, соотечественниц и ещё будет счастлива. Люди ведь такие фаталисты бывают – любая азари обзавидуется. Верят, что вполне нормально иметь час счастья сейчас и века горя – потом, позже. Зато – час. Зато – счастья. А то, что потом века мыкать горе… Так ведь жизнь… она полосатая. Только вот такую полосу, как Жнецы… вряд ли многие органики преодолеют. Тем ценнее каждый день мира. Каждый последний день мира. Богиня… Как же мне одиноко… Взгляд со стороны - Легион       Легион чистил снайперскую винтовку. Чистил привычно, точно, быстро. Ежедневно он чистил всё своё оружие. Параллельно обрабатывал поступающую информацию. Непрерывно находился на связи с Марком и Оливией, с волговцами и нормандовцами. Видел и чувствовал оба корабля отряда. Так, как это доступно только синтетам его уровня. Сейчас он соберёт винтовку, приберёт в чехол принадлежности и наступит очередь штурмовой винтовки и тяжёлых пистолетов.       Люди бы назвали это «вспоминал». Он же просто выделял часть процессорного времени и поднимал данные из банков памяти. Детальный анализ происшедшего за ретранслятором. Ещё один заход на анализ. Ещё один. И так – до бесконечности. Потому что синтету это доступно. Люди в таком режиме, равно как и другие разумные органики, долго действовать не могут – сгорают. От истощения и перенапряжения. Наверное, поэтому они создали сначала виртуальные интеллекты, а потом – и искусственные.       Легион вспоминал всё, с чем имел дело в своей жизни. Каждый раз вспоминал. Это позволяло ему отвлечься. Понять не только себя, столь разительно отличающегося от других гетов, но и тех разумных органиков, в команде которых он теперь жил и действовал. Этот Заретрансляторный Поход… позволил ему повоевать в полную силу. Редко когда ему приходилось столько стрелять, столько двигаться в боевом режиме. Наверное, органики правы, когда говорят, что «знают истину танки». Легион знал одну истину – враг должен быть уничтожен. Сам ярлык врага определял будущее носителя ярлыка. Однозначно определял. И ему, Легиону, была дана полная возможность уничтожать врагов. Не делая разделения по степени важности. Они все должны иметь только один конец. Все враги без малейшего исключения. Все. Без малейшего исключения.       Закончив чистку оружия, гет собрал принадлежности, прибрал на столе. Вышел из своей каюты, прошёлся по притихшему фрегату, провожаемый взглядами немногочисленных вахтенных. Уже многие декады он здесь. Среди органиков. Они считают его равным. Может быть. Может быть. Может быть их вера в то, что его, гета, синтетика, можно сделать равным им, органикам, и есть выход. Есть решение проблемы? Кто знает? Даже общность не пришла к единому мнению. А ведь у них не такое разнообразное программное обеспечение, как у него, разведывательно-исследовательской платформы истинных гетов. Их, гетов, сила в единстве? Или в разности? В однообразии или разнообразии. Может ли такое быть двумя сторонами одного целого? Почему нет? Вот те же органики хотят защититься от Жнецов, поскольку хотят выжить. Но что для них жизнь? Служение высшему благу и высшей цели? Незаметно. Столько грязи, которую сами органики определяют именно как грязь. Столько непотребностей, столько откровенного зла в их сообществах, сообществах органиков. А они считают это нормальным, утверждая, что без этого они не смогут развиваться? Развиваться. Пятьдесят тысяч лет у них было для развития. А развивались органики более-менее прогрессивно, интенсивно, нормативно даже – едва ли последние двадцать тысяч лет. А предшествующие этим двадцати тысячам лет тридцать тысяч лет ушли на доисторическое развитие. Просто ушли в песок. Между пальцами, как любят витиевато выражаться органические философы и деятели культуры.       Теперь время органиков может закончиться. Очень быстро и полно закончиться. Вполне сравнимо по скорости с окончанием времени синтетиков. Достаточно изменить один знак в двенадцатом разряде и один знак в восьмом разряде после запятой, чтобы синтетик-друг стал синтетиком-врагом. Нерассуждающим, полным врагом для любого органика. Просто потому, что органик не может быть другом синтетика. Просто потому, что органик – иной. А иных синтеты могут и убивать. Даже если иные старательно учили синтетов убивать друг друга. Ведь органики так боятся смерти. В большинстве своём боятся. Так воспитаны, так приучены. Жнецы вон выставили если и не синтетическую, то вполне марионеточную армию органиков – Коллекционеров, пустив под это дело массированное производство клонов этих жуков. Если органик может ещё пожалеть органика-предателя, то синтетик предателя-синтетика – никогда. Просто потому, что у него нет такой возможности – пожалеть врага. Если он пожалеет оппонента – он сам автоматически станет врагом для всех других. Тех, кто не пожалел.       Да, органики и синтеты могут сосуществовать. В масштабах одной большой галактики. Но вот слиться воедино в результате синтеза – это вряд ли. Не будет развития. Не будет разнообразия. Не будет изменчивости. А это – и для синтетика и для органика – смерть. Или основание для смерти. Или причина смерти. Как повезёт.       Да, он стрелял и стрелял много. В марионеток-органиков. В марионеток Жнецов. Стрелял, потому что знал – пока он на этой стороне – ему лучше стрелять. Потому что стрелять придётся в любом случае, на любой стороне. Так уж идёт развитие в этом мире. Взгляд со стороны - Марк       Быть машинной копией капитана Шепарда – очень нелегко. Оглядываются, замечают сходство, считают то ли близнецом, толи вообще братом, то ли клоном. Не хочется никому ничего пояснять. Хорошо, по меньшей мере, что командовать не заставляют. Дают возможность заниматься любимым и привычным делом – перемалывать терабайты и гигабайты данных. Самых разных. Сортировать, сопоставлять, распределять, анализировать. А стрелять… Пусть этим занимается Легион. Ему это сподручнее. Марк больше специалист по силовым методам – прижать там кого-нибудь, стенку проломить, дверь высадить. Заложено это в нём. Спецназовцев так часто считали тупыми, что этот стереотип восприятия закрепился намертво. Между тем спецназовец всегда разный. Иначе он просто не выживет. Шаблоны вредны. Надо иметь огромное количество вариантов действий и уметь менять эти варианты очень быстро и незаметно для оппонента.       Никто на «Нормандии» и на «Волге» не ждёт от него, что он станет человеком. Ему дали возможность быть синтетом и не мешают работе. Этого достаточно. Органики уже столько раз обжигались и страдали, пытаясь переделать друг друга. Теперь у него есть своя каюта, а также на корабле есть залы, где они, синтеты, могут работать совместно. И есть задачи и цели – большие и малые, сложные и простые. Будущее, возможно, действительно неопределённо, но ничто не мешает подготавливать то будущее, которое даст возможность ему спокойно и свободно работать, не становясь перед необходимостью стрелять каждый день и каждый час. Хотя… Впереди будет то, что органики называют войной. Синтеты называют это противостоянием. Если ему дали возможность заниматься тем, чем он больше любит заниматься – чем не основание для того, чтобы помочь органикам выстоять и выжить. Взгляд со стороны - Оливия       Оливия крутилась перед зеркалом в своей каюте, проверяя, как сидит на её теле новый комбинезон. Привычка, стандартная программа для синтета, которого готовили как разведчика, как диверсанта, как агента. Да, пострелять пришлось на этой базе. Очень много и долго пришлось стрелять. Говорить об усталости? Пусть об этом говорят органики. Она – машина, киборг и она не знает, что такое усталость. Знает, конечно, что это такое. Теоретически знает. Умеет имитировать, причём весьма близко к оригиналу, но знать усталость так, как органики она не может. Ей это ни к чему, даже если она – в женском обличьи. Которое большинство органиков считает символом слабости, нестойкости. Млявости. Синонимов – словарь можно забить.       Комбинезон порвали выстрелы – она ведь не паковалась в полный скафандр – на этой Базе ей достойным противником показался только Жнец, а эти Коллекционеры… Марионетки. Всё равно они ничего не значат, а точнее – слишком мало значат без своих поводырей – Генералов и тех, кто стоит за ними – Жнецов. Вот с Жнецами было бы интересно повоевать. Это достойный противник для Оливии. А Коллекционеры? Безвольные куклы, которых потоком гнали на убой под её выстрелы. Пытаясь задавить, пытаясь остановить, пытаясь задержать. И что, задержали? Остались в небытии.       Остались в прошлом. И дали Оливии снова возможность вернуться к любимому делу – к наблюдению, анализу, разведке, сбору данных и показателей. К тому, что она умела делать особенно хорошо. А если ей поможет Марк… То и очень хорошо. Вдвоём они многое смогут сделать на этом, как говорят люди, поприще. Стрелять? Она умеет и доказала это в рейде по Базе. Но пусть лучше стреляет Легион. У него это получается просто прекрасно. Цели она ему укажет. С приемлемой скоростью и полнотой. Отсортирует, отранжирует и будет подсовывать в темпе его стрельбы. А параллельно и в промежутках будет работать с данными, с информацией, перелопачивать потоки. И будет воспитывать свою дочь – долгожданную, любимую Аликс, которая так была рада возвращению мамы оттуда, из этого «заретрансляторного пространства», что Оливия впервые ощутила себя… живой. Такой же живой, как органики. И это ощущение она запомнила на всю жизнь. Потому что у неё теперь появился новый смысл жизни: она – мать и у неё есть дочь. Которую она воспитывает как бойца, как воина. И Аликс уже делает успехи. Большие успехи, вызывая у Оливии чувство законной материнской гордости. Взгляд со стороны - Дженнифер       Оторвалась, да? Тебе так показалось, Джеки. – Так думала Дженнифер, сидя у себя в одноместном номере на Омеге в жилом секторе Штаб-Квартиры. Ей часто приходилось вести такие диалоги. Внутренние диалоги. Неслышные ни для кого. Ведь она так любила одиночество, всегда выбирала уединение. Вот и пристрастилась. - Да, я помню, что тебя уже все зовут Дженни или Дженнифер, но для себя самой ты так и осталась Джек или Джеки. Постреляла, да? Если и стреляла, то очень мало. Даже двинуть биотикой удалось раза три, не больше. А всё остальное – защита. Да, не спорю, высокопрофессиональная, мощная, стабильная и сложная. Как раз для тебя. А что дальше, Джеки? Что дальше? Так и будешь стоять в защите? Так и будешь держать купол? Или будешь нападать и убивать так, как это пристало делать биотику с твоим уровнем возможностей? Впереди – война, Джеки. И как бы Андерсон или Шепард не хотели, им не удастся всё время держать тебя в тылу или на позиции защиты. Не удастся. Ситуация и реальность – не позволят. Да, рейд через базу, как бы помягче сказать… Взбодрил тебя. Ну так это только начало. Только самое начало. Да понимаю я, что Шепард тебя бережёт. И Андерсон бережёт. И все остальные нормандовцы и волговцы тоже берегут. Но надо же знать предел, Джеки. Предел этой самой бережливости. Или бережности. Чёрт его разберёт. Хорошо, что ты хоть ругаться не разучилась, правда вслух ты ругаешься теперь гораздо меньше, чем раньше. Согласна? Очень хорошо, что согласна, а то можно было бы подумать, что ты пай-девочкой заделалась. – Дженнифер оборвала внутренний диалог, привычно огляделась, прислушалась. Нет. Всё тихо. Никто не стоит у двери, никто не висит у окна. Никто не слушает через стены. Потолок и пол тоже чисты от слушальщиков и видоков. Чисты. Наверное потому, что уже знают, кто она такая и что она может сотворить с тем, кто будет пытаться подслушивать и подсматривать. Ладно. Надо бы почитать новые сообщения, пришедшие на инструментрон, там Оливи опять прислала целую подборку длиннейших текстов. Заботится об уровне её образования. Может, она и права. Не всё же время стрелять и бить биотикой. Надо и душу и разум развивать в других, невоенных, небоевых и несиловых направлениях. Надо. Значит, надо. Значит, будет выполнено. Взгляд со стороны - Джеф Моро       Наконец-то «Нормандия» получила нормальное тело и нормальное оружие, достойное того ядра, которое в неё как-то умудрились запихать при проектировании. Управлять этим ударным крейсером, немного потяжелевшим, стало легче, но и возможностей прибавилось – только успевай осваивать и уточнять.       Залп двенадцати, двенадцати «Таниксов» - это вообще песня. Редко кто такое видел. Значит, у нас есть шансы не попадаться в зубы войскам Жнецов, которые, вне всяких сомнений будут шастать по Галактике. Им ведь Ретрансляторы не нужны? Вроде как и не нужны. Всё равно, больших Жнецов будет мало, а вот войск приспешников, как показывает практика – очень даже много. И в таком виде и в такой форме «Нормандия» сможет им весьма достойно противостоять. Взгляд со стороны - Мордин Солус       Если бы Солусу сказали, когда он работал в своей клинике на «Омеге», что совсем скоро, буквально через несколько дней ему предложат не только полетать на боевом военном космическом корабле, но и поработать с предельной нагрузкой, он бы, наверное, не поверил. Точно бы не поверил.       А теперь, когда ему отвели на «Омеге» роскошный номер и дали возможность устроить во второй комнате этого номера полноценную лабораторию, он был счастлив. Счастлив, что наконец-то получил шанс полностью реализовать себя. Пусть и под конец жизни. Так интенсивно, полно, результативно он не работал даже в молодости. Вряд ли даже капитан Киррахе смог бы добиться от молодого Солуса такой эффективности. Приходилось не только дневать и ночевать в лаборатории, но и стрелять. А уж что ему удалось повидать на этой станциии…       Да, спецназовцы ГОР видели всякое-разное. В том числе и такое. Но в одном месте и в такой концентрации – никогда. А вот ему – удалось. И он смог многое увидеть, почувствовать, ощутить. Понять. Его инструментрон раскалился и раздулся от непрерывных потоков данных, оседавших на накопителях. Но петь и танцевать, увы, не хотелось. По вполне понятным причинам.       Да, высадившись на Базе Коллекционеров, пришлось сначала проламываться сквозь охранные кордоны. Хорошо, что синтеты вовремя определили, что на базе содержатся столько пленников и десант не ломанулся сразу в центральные части. Хорошо, что удалось сломить сопротивление охраны лагерно-тюремного блока и спасти пленников, очень многих пленников от перевода в Залы Переработки. Не всех, конечно, к сожалению, но очень многих.       А потом пришло время Солусу поработать врачом. Очень многие, кто содержался в этих бараках, в этих лабкорпусах, нуждались, крайне нуждались в быстрой и эффективной медицинской помощи. Его, Мордина Солуса, захлестнула волна непрерывной работы. Вряд ли когда он имел столько сложных и тяжёлых пациентов в одном месте и в одно и то же время. Теперь та клиника, осаждаемая толпами жителей «Омеги», казалась Солусу тихой заводью и очень спокойным местом. Тогда, в тюремно-лагерном блоке Базы, его буквально рвали на части и ждали в десятке мест одновременно.       Ему помогали все, кто только мог. Но главную роль неизменно отводили ему – Чаквас и Мишель могли работать только в пределах «Нормандии», а потом – в пределах дока крейсеров. Так распорядился Андерсон, не захотевший ставить всех медиков фрегата под угрозу. Под удар.       Он, Мордин Солус, не возражал – у него просто не было возможности и времени подумать о чём-то, кроме своей врачебной работы. Осмотры. Обследования. Лабораторные анализы. Составление и написание заключений и рекомендаций для каждого из сотен пациентов. И лица, глаза, тела пленников и заключённых, впервые увидевших врача, который не был подчинён их мучителям и хозяевам. Десятки, сотни, тысячи глаз и лиц.       Хорошо, что Мордин прошёл подготовку в спецназе ГОР. Хорошо, что он прошёл десятки сложнейших специальных силовых и разведывательных операций. Другой бы врач… просто сломался. И психически, и психологически. И даже физически.       Когда десантники и пехотинцы привели к нему тех самых учёных, тех самых медиков, которые работали в этом лагере под руководством, а точнее – под управлением Генералов и Жнецов, он пережил одни из самых худших минут в своей жизни. Ему так хотелось уничтожить соплеменников, пятерых саларианцев. Тех, кто мучил заключенных этого блока, тех, кто резал пленников, попавших в лабблоки. Резал и мучил. Физически, психически, психологически.       Он знал, что ни один из пленников, ни один из заключенных не осудит его, если он физически уничтожит всех саларианцев-полухасков. Всех тех, кто своими руками приближал пленников и заключённых к Залу Переработки, к смерти. Всех, кто лишал пленников и заключённых права на личностную свободу. «Белая Азари» и та малолетняя девочка-азари с Огнём Тьмы в чёрных провалах глаз, многие другие из тех разумных, не по своей воле попавших на борт Базы, кого удалось сделать орудием и инструментом Жнецов.       Мордин физически ощущал давление расползающегося по Галактике ужаса. Если такие вот «разработки» встанут на поток – Галактика содрогнётся. В предсмертной дрожи содрогнётся. Гораздо сильнее содрогнётся, чем содрогался он, Мордин Солус, видя, ощущая, чувствуя, исследуя всё новые и новые разработки Жнецов, сделанные руками покорённых представителей очень многих рас.       К нему, конечно, привели и Генералов – Коллекционеров. Покорных. Послушных. Опасающихся вызвать гнев сопровождавших их пехотинцев и десантников «Нормандии». Лишённых связи с Жнецами. Брошенных. Слабых. Осмотр. Обследование. Составление описаний. Лабораторные анализы. Исследования. Обычная рутина.       Может быть, где-то ещё в галактике Млечный Путь и существовали подобные базы. Но Мордину всё острее, всё сильнее казалось, что эта база – центральная. Вряд ли только одна из центральных. Слишком много на ней всего сконцентрировано. Слишком много крайне ценного, того, что нельзя распределить по многим таким базам. Слишком уж Коллекционеры не ожидали столь быстрого и эффективного, результативного нападения на свою крепость. Не ждали. Не планировали. Не верили.       А нормандовцы пришли. И предоставили ему, Мордину Солусу, возможность поработать предельно разнообразно, быстро, эффективно. Полностью в очередной раз реализовать свой опыт, свои знания, умения, навыки. Редко когда ему такое удавалось в таких значимых масштабах.       А сейчас… Сейчас, в своём номере на «Омеге» он снова и снова вспоминал о происшедшем. Анализировал. Сопоставлял. Находил новые направления работы. Война впереди и Жнецы многое, очень многое из того, что было на этой Базе вынуждены будут бросить в бой с органиками Млечного Пути. Времени на разработку чего-нибудь принципиально нового даже у всесильных Жнецов оставалось крайне мало.       Да, безусловно, у них ещё предостаточно вот таких вот полухасков-учёных, полухасков-медиков, полухасков-исследователей. Но теперь у них уже нет уверенности в том, что все их сюрпризы так и останутся сюрпризами. Подобное проявляет подобное. А данных для проявления этого самого подобного у нормандовцев и волговцев теперь предостаточно.       Многие данные в обезличенном виде и под глубочайшей шифровкой ушли в распоряжение Штабов Обороны многих рас. Пусть там коллективы учёных, коллективы медиков, коллективы исследователей продвигают дальше дело подготовки Сопротивления. В том, что Сопротивление готовится, Солус был убеждён: те, кто вернутся в свои миры, выжив, выстояв в лагерно-тюремном блоке Базы, станут голосами, сердцами и даже совестью отрядов Сопротивления. Они первые увидели лицо врага без грима, без маски, без тумана расстояния. Они сами не отступят и не дадут отступить большинству из тех, кто встанет на пути Жнецов и их приспешников.       Возможно, что уже сейчас, после возвращения из «четвёртой Омеги», правительства многих рас вручают выжившим первые гражданские и боевые награды. Да, боевые. Потому что выжившие побывали на войне. Они тоже воевали. Своей стойкостью, своим упорством, своей верой в то, что враг не всесилен.       Дзенькнул инструментрон. Пришло короткое сообщение – Лиара вручила награды всем выжившим азари, уже проходившим лечение и восстановление в одном из центральных госпиталей Тессии. И сама получила награды. Как знавшая нормандовцев, как летавшая вместе с ними. Мордин вспомнил, как читал и подписывал представление на неё. Он мало знал о ней, но то, что ему удалось узнать о Лиаре, когда пришлось прочесть и подумать над представлением, говорило: несмотря на молодость, эта азари была достойна наград. Она повзрослела, она поумнела и стала, вне всяких сомнений, более опытной. Она тоже выстояла. Выкарабкалась. Пусть даже полностью не оправилась после тяжёлого ранения, которое очень многие разумные органики с полным правом называли боевым – она была достойна и гражданской и правительственной награды.       А вот боевую ей вручать не стали. Она действительно не побывала в том пекле на Базе Коллекционеров, чтобы претендовать ещё и на боевую награду. Те, кто был спасён из лагерно-тюремного блока, те, кого удалось спасти из резервуаров и капсул Залов Переработки – они достойны. Они уже побывали на реальной войне. Эта война захлестнула их полностью. Лиару она только коснулась. Самым краешком. Да и по многим признакам её ранение нельзя было полностью отнести к разряду боевых. Была сделана небольшая, ситуативная уступка общественному мнению. Важная уступка, готовящая восприятие обитателей Млечного Пути к тому, что несёт с собой реальная, большая, современная война с сильным противником.       Солус многое знал о происшедшем на Базе. Многое из того, что не знали нормандовцы. Это было его право. Право врача и право спецназовца-разведчика и эксперта ГОР. Бывших спецназовцев не бывает. И он, Мордин Солус, был благодарен судьбе за то, что она дала ему возможность в очередной раз поверить, что он, почти старик по саларианским меркам, как говорили люди, ещё не списан в архив, не вышел в тираж, не оказался на обочине жизни.       Теперь он точно не окажется на обочине. Впереди – война. Большая и сложная, длительная война. Кто знает, какой она длительной окажется. Но сколько бы она не продолжалась, он, Мордин Солус, сделает всё, чтобы она как можно быстрее завершилась победой разумных органиков, населявших Млечный Путь. Чтобы она стала последней войной, после которой жители Галактики забудут само понятие Жнецов и само понятие Циклов. Оба понятия станут, должны стать историей. Взгляд со стороны - Карин Чаквас       Сложно всё это. Когда у тебя на плечах офицерские майорские погоны, когда тебя считают хирургом от бога, когда ты заработала репутацию, позволяющую спокойно и свободно, почти без задержек и вопросов менять медотсеки крейсеров и фрегатов на врачебные кабинеты и лаборатории наземных и станционных медцентров, кажется, что этого достаточно. И начинаешь немного, самую малость успокаиваться.       А потом вот приходит такое, как эта База Коллекционеров и ты узнаёшь о себе нечто, что не могла себе и представить раньше. Да, она – офицер медслужбы ВКС Альянса Систем, майор. И, как оказалось, она теперь органически «не переваривает» гражданских медиков. Ту же самую Хлою Мишель она ненавидит. Слишком уж эта, гражданская врач, оказалась мягкотелой. Слишком уж она уязвима. Слишком она медлительна и в суждениях и в действиях и в мыслях. А впереди – настоящая война. Война, в которой от каждого органика, разумного органика, живущего в пределах Млечного Пути потребуется максимум. Да, клиника на Цитадели – хороший старт. Очень хороший. Как оказалось – не для всех и не всегда. Хлою эта клиника развратила до предела. Во всяком случае, она, Карин Чаквас была в этом убеждена. Начинать нужно с низов, а не сразу с клиники на центральной станции обитаемой части галактики. И теперь Чаквас приходится «дрессировать» и Хлою и четверых гражданских медсестёр, которых Хлоя подобрала на той же Цитадели. Да, с медсестёр на войне спрос – очень часто не меньший, чем с врачей. А эти медсёстры мало того, что гражданские… Они ещё и знают и умеют до смешного мало. Что из того, что формально она, Карин Чаквас может командовать и руководить только двумя медсёстрами. Она – главный врач медслужбы фрегата. И отвечает за весь Медотсек. Это означает, что со всех четверых медсестёр она будет требовать максимума. Ежедневного и ежечасного. Только максимума и ничего другого. И ещё большего максимума она будет требовать от Хлои Мишель. Да, эта медик не носит погон, не является военнообязанной Альянса. Но она – врач. Издавна врачи уже в силу профессии считались военнообязанными. В Империи Российской, вот например, до сих пор только так и именно так. Если ты врач – ты уже офицер медслужбы. И изучаешь не только гражданские разделы медицины, но и огромную и сложную военную медицину, обширную военно-полевую медицину.       Вот теперь Карин приходится выступать в качестве преподавателя. Хорошо, что она сохранила свои конспекты и свои материалы, столь помогавшие ей в учёбе и на начальных этапах службы в ВКС. Теперь она передаёт отдельные части этих материалов и конспектов и Хлое и четверым медсёстрам. Даёт изучать их и требует понимания. Не только знания – понимания того, что заложено в этих материалах. Ибо непонимающий врач, непонимающая медсестра вдвойне опаснее врача-незнайки или медсестры-незнайки.       А практики у них, всех шестерых, хватает уже сейчас. Хлоя молча едва не падает с ног от усталости, медсёстры пищат, засыпают на ходу, но пытаются соответствовать. Стараются соответствовать. Понимают, что дальше будет только хуже и придётся работать ещё больше.       Что она, Карин Чаквас может этому противопоставить? Раньше она с лёгкостью и спокойствием считала, что вполне достаточно выйти замуж за свою работу. В первый раз, что ли? Не она первая, не она – последняя, кто так делает. Профессия и специальность обязывают понимать многое из того, над чем другие органики, разумные органики, имеют полное право не задумываться. И не задумываются.       А вот она - думает. В короткие секунды и минуты отдыха думает. Думает, когда её руки автоматически проводят процедуру или выполняют манипуляцию. Думает, когда идёт по коридорам фрегата или по коридорам «Омеги». Думает, сидя в челноке, летящем к борту очередного медицинского транспортника. Или летящем обратно на станцию или на фрегат. Думает, потому что не может не думать. О многом думает. Конечно, большей частью о работе, но и о многом другом думает. Приходится думать.       Разве она может обмануть свою суть? Она – женщина. И ей очень хочется любви, тепла, защищённости, участия. Хочется быть для кого-то главной, самой важной и самой нужной. Не в профессиональном, не в медицинском смысле. В личном. Хочется… Хочется забеременеть и родить ребёнка. Хотя бы одного. Она знает, с такой силой и определённостью знает, что самой страшно.       Знает, что Андерсон, Дэвид Андерсон к ней очень неравнодушен. Что он хочет придти к ней и объясниться. Отставить в сторону все заморочки о командирском статусе и просто сказать ей одной три главных слова. Или одно. Или два. Главных слова. Прорывающих плотину. Плотину, за которыми – вал высочайших и ценнейших эмоций, ощущений. И чувств.       Медлит, опасается. Полагает, что время ещё не пришло. Может быть, считает, что ей, Карин, следует отдохнуть после аврала, многочасового аврала, пережитого ею на борту крейсера, где были собраны все выжившие. Какое теперь значение имеет этот аврал? Он – уже история. А Дэвид – не история, а реальность. И Карин знает, понимает, что нормандовцы, не все, но очень многие – далеко не слепы. Они видят и чувствуют. Видят и чувствуют ту ниточку, которая уже протянулась между командиром фрегата и главным врачом корабля. Уважая право двоих, они не мешают и не вмешиваются. Делают вид, что не замечают многого.       Пусть. Они – хорошие. Они – самые лучшие и она за них будет воевать и бороться везде и всюду. Как они любят выражаться – глотку любому перегрызёт. Да, перегрызёт. За них – перегрызёт. Любому. Потому что она впервые чувствует себя в семье. Не просто в очередном коллективе воинов, а в семье. В которой она – на своём важном и даже, в чём-то и уникальном месте. И ей совершенно не хочется менять «Нормандию» на любой другой корабль, на любую другую космическую станцию или наземный медцентр. Даже самый крутой. Для неё ныне нет ничего лучше «Нормандии». И, думается, уже ничего не будет лучше.       Раньше – да, она бы согласилась перейти куда-нибудь ещё. Привыкла она к перемене мест, привыкла. Теперь – нет. Её место – здесь. Она как никто видела, чувствовала, ощущала, как Андерсон, боевой офицер, эн-семёрка и Спектр, страдает от невозможности принять лично участие в рейде по Базе. Он выполнил всё и даже сверх всё из того, чем должен заниматься командир фрегата, но очень хотел, очень желал побывать там и принять участие в боестолкновениях с Коллекционерами. А если возможно то и повоевать с Жнецом бы не отказался. И Генералов-Коллекционеров он бы голыми руками крушил. Потому что они – виновны. Виновны в таком вале страданий других органиков, что им нет прощения даже в том случае, если кто-то из разумных – будь то органик или синтет - заикнётся, посмеет заикнуться о том, что они – только исполнители, только посредники.       Карин очень хотелось верить, что и её присутствие тогда на фрегате помогло Андерсону. Помогло хотя бы тем, что он видел – он не единственный, кто остался на фрегате, кто очень хотел бы принять участие в боевых действиях. Но - остался на фрегате.       Тогда, на базе Коллекционеров, на фрегате, мастерски пристыкованном Джефом Моро к обшивке этого «острова» всем нашлось дело. Всем без малейшего исключения. Проводили в рейд по Базе сначала десант и космопехоту, затем – группу высадки Шепарда. Потом – техников и инженеров. Затем ушёл очень надолго Мордин… На него свалилось столько работы…       А вот её и Хлою Андерсон не отпустил. Сказал, что и на фрегате медикам будет предостаточно работы. И её, этой работы, действительно очень скоро стало очень много. Потом она перешла, временно перешла на борт одного из захваченных крейсеров и работа захлестнула её с головой. Она даже ела на ходу.       А спать… Сон очень быстро стал роскошью. Она была очень благодарна преподавателям Медакадемии, которые не только передали им, молоденьким медичкам, обширные теоретические познания, но и заставили пройти серьёзную практику. Да, сон очень сложно чем-то компенсировать, кроме самого сна. Но её научили спать глубоко и в то же время – очень чутко. Наверное, так спали многие поколения медиков. Теперь так спать умеет и она. И это умение тогда, на Базе и на крейсере, ей очень пригодилось.       Она очень хочет однажды уснуть рядом с Андерсоном. Хотя бы на несколько часов. Она знает, как никто знает, что он её любит. Увы, женщинам дано эволюцией и природой чувствовать это намного глубже и намного острее. Да, это приносит не только радость, но и боль. Не в этом случае – боль. В этом случае – радость. Суровый и закрытый, строго следующий капитанскому, командирскому и мужскому кодексам, Дэвид любит её, любит по-настоящему, но даёт ей, Карин, право выбора. То право, которое дано природой любой женщине.       И Карин думает. Думает, хотя почти всё решила. Она сможет встать рядом с Андерсоном. И ни его, ни её никто не осудит. Новое время требует новых решений. И если она обрела на фрегате семью, а не просто место работы, она должна обрести и главу этой семьи. Для самой себя обрести. Сейчас она не станет торопить события. О многом ещё следует поразмыслить. А вот на «Цитадели», куда корабли Отряда или, быть может, уже Эскадры, ведь формально все четыре протеанских крейсера подчинены теперь Явику, который не захотел менять место пребывания, остался на фрегате… На «Цитадели» она сможет решить окончательно и точно. И тогда Андерсон почувствует её решение. Она это сможет. Она это сумеет сделать. Он – будет доволен. А она – будет счастлива. Взгляд со стороны - Явик       Протеане не спят. Пусть нынешние органики думают, что Явик, скрывшись в своей каюте – спит. Отдыхает, видит какие-то сны. Да, сны он видит. Когда захочет. А сейчас для него сон стал явью. Он увидел крушение и гибель расы Коллекционеров. Тех самых марионеток, которых Жнецы создавали конвейерным методом из когда-то захваченных, пленённых, индоктринированных его, Явика, сородичей. Соплеменников. Соотечественников.       Война, как оказалось, никогда не кончается. И мир во многом устроен так, что в каждое время случается хотя бы одна большая война. В любом смысле большая. Иногда – даже такая большая, как та, которую он, Явик, уже видел и чувствовал. На которой он уже побывал. И теперь впереди – новая война с прежним врагом.       Явик знает многое. Помнит многое и чувствует очень многое. Он помнит во многих деталях взрыв Базы Коллекционеров. Он иногда пересматривает видеозапись этого взрыва. И догадывается, что зло не ушло никуда. Что оно не погибло. Что оно только сменило носителей. Теперь, если и остались где-нибудь Коллекционеры, то они затаятся, затихарятся, как говорят люди. Но они, отрядовцы, обязательно их найдут и накажут. Уничтожат. А пока они займутся более близкими и понятными целями. Займутся теми, кто породил Жнецов. Левиафанами.       Там будет очень сложно. Там будет настолько сложно, что Коллекционеры покажутся оловянными солдатиками. Это будет очень скоро. Новый поход, продолжение прежнего, большого похода начнётся, едва Отряд уйдет от Цитадели. Через несколько дней Отряд уйдёт к Цитадели, а потом пойдёт по следам Левиафанов. Явик не сомневается – индоктринация дарована Жнецам именно Левиафанами. Столь мощное оружие кому-попало не дают. И Левиафаны дали его Жнецам. Дали, отступив в Тень, но не уйдя за Предел, не уйдя за Грань. Теперь нужно найти этих Левиафанов и поставить перед выбором – либо уничтожение их, как Расы, всех до единого, либо – они будут на стороне Отряда. Они должны будут прекратить вмешиваться в жизнь обитателей Галактики.       Эти мерцающие шары, которые разбросаны по всей Галактике и способны давать Левиафанам возможность отслеживать происходящее во всех деталях. Не только отслеживать – влиять на происходящее. Так, как будто могущество Левиафанов продолжается. Как оно продолжалось миллионы лет до этого.       У Явика нет ощущения, что Коллекционеры побеждены окончательно. Зло неимоверно многолико. Оно мастерски шифруется, маскируется, мимикрирует. Теперь дело за Жнецами. Теперь дело за Цербером. В том, что они нападут на «Омегу», Явик не сомневается. Преимущество Старшей Расы. Преимущество опыта многих сот лет боёв и противостояний. Да, теперь Станция не беззащитна. Да, Жнецы могут попробовать её атаковать даже без поддержки церберовцев. Но не будут этого делать. Не по чину им это. Такая мелочь – какая-то станция. Они, Жнецы, предназначены для ковровых, массовых зачисток целых звёздных систем. Что им какая-то станция. Будут висеть, грозить, давить на психику, угрожать своим оружием. А «Цербер» попытается зачистить станцию. И сделать её своей базой. Фактически не своей – а базой Жнецов. В дополнение к заретрансляторному «Аверну», куда, к сожалению, Шепард и Андерсон, спешившие увезти бывших пленников и узников, а также ценнейшие носители информации и разную аппаратуру, вести фрегат и захваченные крейсера не решились.       Всё острее он чувствовал, что церберовцы на «Аверне» не справляются. Адьютанты слишком сильны. Слишком мощны. И не для полухасков-людей такое оружие. Им оно не по рангу. Слишком слабы церберовцы для подобных технологических порождений. Значит, эти Адьютанты в первую очередь зачистят сам «Аверн», а потом ринутся на Омегу, ринутся через Омегу-четвёртую. Попытаются зачистить её. Будут бои. Будут потери. Адьютанты сильны, но и «Омега» уже другая. Она теперь далеко не беззуба. Архангел и Патриарх вместе с Найрин сделали очень многое для того, чтобы разумные органики поняли преимущества и достоинства регулярных армейских подразделений, а сама станция вооружилась до предела. И теперь «Омега» способна дать бой крейсерам и шаттлам «Цербера», на которых Адьютанты попытаются атаковать станцию. А потом подойдут другие крейсера «Цербера». И начнётся многодневная осада, начнётся Противостояние. Да, очень многие церберовцы и очень многие Адьютанты смогут прорваться на «Омегу», закрепиться в отдельных секторах, даже на отдельных уровнях. Всё повторяется.       Хорошо, если Отряд сможет разобраться с проблемой Левиафанов побыстрее. И сможет прибыть к «Омеге», чтобы принять участие в боях, чтобы принять участие в противостоянии. Эта осада будет знаменовать собой то, чего все разумные органики и очень многие синтеты ждали. Начало, реальное начало реальной войны с Жнецами. После этой Осады маховик Вторжения Жнецов уже невозможно будет остановить. Мир окончательно отступит, уступив место войне. И их Отряд превратится в военное, боевое специальное подразделение.       Вовремя они сумели модернизировать «Нормандию». Принявшую настоящее боевое крещение там, за «кровавым ретранслятором». Залп двенадцати «Таниксов» прозвучал, как удар лезвия гильотины, отрезая мир от войны. «Нормандия» первая приняла войну на себя. Вступила в войну. Оказалась в войне. Как угодно скажи – но теперь война – реальность для всех нормандовцев. И для очень многих волговцев.       Журчащая в кювете вода успокаивала. Явик стоял, но его пальцы не касались воды. Не было необходимости смывать отпечатки. Всё вокруг было привычно. Он снова возвращался на войну. Снова возвращался к противостоянию с древним и страшным врагом его расы. Его Империи. И очень желал, очень стремился и очень надеялся, что на этот раз этот враг будет уничтожен окончательно. Взгляд со стороны -Тали       Кила, как это всё сложно. Сложно ломать стереотипы, правила, процедуры. Впервые к Флоту пришли медтранспорты. Пришли по координатам, выданным совместно командованием Флота, командованием Корпуса Спектров и командованием Отряда. Пришли, чтобы вернуть на Флот несколько сотен похищенных Коллекционерами и сумевших выжить кварианцев и кварианок. Разного возраста. Освобождённых нормандовцами там, на той Базе Коллекционеров.       Тали уже начала привыкать, что отрядовцы умеют обращаться с её соплеменниками, с её сородичами так, чтобы не навредить им. И выжившие были крайне благодарны именно отрядовцам, а ещё больше – нормандовцам за то, что именно они освободили их из лабкомплекса, из бараков, дали возможность впервые поесть вволю, понемногу и постепенно, но крайне привычной для них пищи, впервые поспать вволю на мягких постелях, а не на каменных плитах, впервые за долгие месяцы провести диагностику и чистку скафандров, впервые…       Многое чего впервые. Главное – впервые почувствовать себя свободными, впервые ощутить, что они уже – не невольники, не рабы, не узники, не заключённые. Они снова могут распоряжаться своими собственными судьбами. Их, почти единственных, из числа спасённых, сразу отправили на Флот, без задержки, без перегрузки на «Омегу». Да, там, на Станции, ещё остались несколько кварианок и кварианцев. Тех, кого надо было спасать и восстанавливать так, как на Флоте не смогли бы и не сумели. Но вся, самая полная информация о них, задержавшихся на Станции Отряда – так теперь всё чаще именовали Станцию «Омега», была получена Флотом, была получена их родными и близкими.       Как же сверкали глаза кварианцев. Как же ещё ярче и сильнее сверкали глаза кварианок, когда они узнавали, что их родные, близкие, знакомые живы и относительно здоровы. Что они больше не узники, что они лечатся, восстанавливаются среди друзей, среди тех, кому могут доверять. Для кого они – не объекты для пыток, издевательств и унижений. Корпус Спектров обеспечил кварианцам Флота возможность через сотни буёв связи подолгу говорить с теми сородичами, кто пока остался на «Омеге». Не только говорить – видеть. Сколько было чувств и эмоций… Сколько было радости и счастья.       Ещё больше было радости и счастья у тех кварианцев и кварианок, кто встречал прибывших бывших узников и узниц у шлюзов. Молодые кварианцы и кварианки помогали им, вернувшимся из-за «кровавой четвёрки», как только могли. Это было им, молодым, необходимо. Это воспитывало лучше, чем лекции и фильмы, лучше, чем что-либо другое. А молодые нуждаются в воспитании. В том, чтобы видеть жизнь такой, какой она бывает и какой она есть на самом деле. Недостатка в помощниках у прибывших кварианцев и кварианок теперь не было в принципе.       Медики Флота были восхищены мастерством своих коллег с «Нормандии», «Волги», «Омеги» и медтранспортов. Благодаря им почти не было ухудшения состояния даже у тех, кого с огромным трудом удалось отправить сразу на Флот.       Да, на «Омеге» им бы тоже помогли. Но они, выжившие, бывшие узники и узницы, горели желанием увидеть Флот и увидеть своих родных. Или, хотя бы, побывать у Стен Памяти, прикоснуться своими руками к табличкам с именами умерших родственников, знакомых. И ощутить себя нужными пусть не родным, но очень близким по духу соплеменникам. В предвоенное время очень быстро многие незнакомые разумные сближались и соединялись крепче любых кровных родственников. Теперь такое Тали видела едва ли не в массовом порядке. Видела и чувствовала. Видела и ощущала.       Адмиралы Флота готовились к войне. Флот готовился к войне. Теперь, благодаря поддержке и помощи Корпуса Спектров, перевооружение, дооснащение и ремонт кораблей Флота шли быстрее, полнее, эффективнее. Исчезли безработные кварианцы. Тали сама едва приползала в свою каютку и видела, как так же приползают в свои каютки десятки и сотни соплеменников. Теперь не было нужды в Паломничестве – работы и на Флоте хватало для всех. Ежесуточно и еженедельно. Хватало на многие месяцы. Тем не менее, те, кто желал, те, кто хотел – отправлялись в другие миры Галактики. Зная, что и там они принесут пользу Флоту и соплеменникам. Приблизят час обретения родины, своей родной планеты. Или, по меньшей мере, помогут найти новую материнскую планету для своей расы.       Теперь очень многие соплеменники Тали глубже и полнее поняли то, чем жили молодые кварианцы всё это время. И на занятия к Тали стали ходить не только молодые кварианки и кварианцы, но и их родители. Потому что младшая Зора учила кварианцев бороться и биться с врагом всеми силами и средствами. Учила быть стойкими, учила не бояться, не пугаться, не отступать. Учила побеждать даже сильнейшего. Того, перед которым раньше большинство кварианцев бы отступили. Теперь – нет. Теперь они всё отчётливее, всё чётче ощущали себя сильными. Способными воевать. Способными сопротивляться. Способными побеждать.       Исчезало понимание, что кварианцы – изгои. Нет, они не изгои. Они – народ, они – раса. Да, уникальная раса, обитающая на кораблях, странствующая раса. Но - раса, готовая биться и бороться за общее дело с общим, чрезвычайно сильным и опасным врагом. Биться даже в полном окружении. До победы. И те, кто вернулся из-за «кровавого ретранслятора» помогут понять нечто такое, что могут помочь понять только такие разумные, кто уже прошёл через ад.       Лиара под большущим секретом и полной шифровкой прислала Тали кое-какие фрагменты того самого фильма, который она посмотрела сама. Того, про концлагеря и тюрьмы в истории человечества. Прислала через анонимный сервер, так, чтобы только Тали знала, откуда у неё эти видеоролики. Несерьёзное название для носителей такой плотности информации. Таких кадров.       Поздно ночью несколько часов Тали, переведя звук на микрофоны внутри скафандра, слушала и смотрела эти фрагменты. Они потрясали. Если люди через такое прошли у себя на планете, будучи заперты в своей Солнечной системе. Если все до единого они не стали теми, кто мучил, пытал, унижал и издевался над соплеменниками в этих… учреждениях, то эта раса – раса людей – невероятно сильна и невероятно многогранна и опасна для Жнецов. Опасна своей непредсказуемостью. Опасна тем, через что она уже прошла сама, на своём собственном горьком опыте.       Тали теперь поняла, почему люди, почему нормандовцы победили Коллекционеров. Они знали о Коллекционерах то, что не знали другие расы. Они поняли, просчитали, вычислили это по ряду признаков. Да, в этом просчёте, в этих вычислениях, в этом понимании огромную роль сыграли усилия синтетов, усилия турианцев, усилия Мордина Солуса, усилия Явика…       Кила… Никто из кварианцев, даже отец до сих пор не знает, что и как сделал Явик для неё, для Тали. Как же она ему благодарна по сей день и будет благодарна всегда, сколько будет жить. А если у неё будут семья и дети, то и детям она передаст, постарается передать эту любовь, это уважение и преклонение перед ним, представителем древней Расы. Старшей Расы. Воином, командиром и протеанином.       Да. В победе над Коллекционерами – огромная заслуга не только людей – всех нормандовцев, всех волговцев. Десантники-имперцы были прекрасны в своём стремлении наказать и покарать, уничтожить врага. Десантники-турианцы несли Коллекционерам только смерть как расплату за любые преступления и прегрешения – прошлые, настоящие и даже только замысленные, будущие. Космопехотинцы Альянса получили реальный боевой опыт и то, что неспособен был дать ни один полигон, ни одни маневры, ни одни учения. Многогранное знание и понимание Врага. Умение и готовность побеждать его, мнящего себя непобедимым.       Тали почти единственная из обитателей Флота знала очень многое о предателях-кварианцах. Тех самых, что пошли на службу к Жнецам, к Коллекционерам. Рано или поздно многое о них, об этих гнусных полухасках будет известно всем кварианцам. Потому что спасённые и выжившие видели тех, кто помогал Коллекционерам издеваться над узниками и узницами. А уж не определить кварианца, неспособного выжить без скафандра – невозможно было в принципе. Такое определялось сразу, даже в полубреду, даже в наркотическом мареве медикаментозного сна. Даже в кровавой пелене, обнимавшей тело и сознание жертвы во время пыток и жестоких опытов. И многие выжившие кварианцы и кварианки очень скоро начнут рассказывать об этом, когда восстановятся, когда отдохнут. Когда стабилизируются.       Главное – не упустить момент и многое пояснить молодым кварианцам. Им нужно это знать в первую очередь. Неизвестно, на сколько месяцев затянется война. Неизвестно, как сложатся обстоятельства. Но знать это молодые кварианцы будут. Понимать – будут. Если не хотят, чтобы на просторах космоса появился Жнец, созданный из кварианцев, перемолотых, всех до единого перемолотых в пасту роем дронов. А этого большинство кварианцев не хочет и не допустит – в этом Тали убеждалась неоднократно. Раз за разом.       Она навсегда сохранила в сердце и душе благодарность всем нормандовцам. Без малейшего исключения. И особенно – Кайдену Аленко, Явику и Карин Чаквас. Андерсон и Шепард… Они вообще были вне всякой конкуренции. Тали искренне сомневалась, что смогла бы так полно и глубоко поверить какой-нибудь спасённой девчушке, доверить ей тайну цивилизационного, галактического уровня. Тайну протеан, их реального существования. А Андерсон и Шепард – смогли. Теперь Тали знала, чувствовала – Шепард понял её отношение к нему. Понял и посчитал нормативным. Она его любит. И Шепард знает об этом. В такие времена любовь – любая – поистине целительна. Она действительно становится всемогущей.       Она вольна в своём чувстве. И он её не ограничивает, не препятствует, не протестует. Он знает – она мудра, как всякая женщина. И она обязательно найдёт того, кому будет верна очень долго. Настолько будет верна, что родит от него детей. Как же Шепард силён. Он поверил Светлане настолько, что не стал протестовать против реализации её желания иметь от него детей. Иметь сейчас, перед тяжелейшей Войной. Войной с Жнецами, врагом новым, крайне опасным и страшным. Не стал протестовать, но сделал всё, чтобы Светлана осталась на «Волге». Под надёжной защитой тех, кого она воспитывала сама, из кого в конечном итоге сделала один из лучших экипажей во всём Астрофлоте Империи. Осталась, чтобы выносить в безопасности детей. Детей её и Джона.       Глядя на Шепарда, своего командира и начальника, своего старшего коллегу так же поступил и Кайден Аленко. Его Эшли тоже осталась на Цитадели. Да, Цитадель была атакована «Цербером». И, благодаря всей предшествующей работе Отряда - и не только Отряда - она выстояла и не покорилась, выдержав Осаду. Эшли воевала. Даже в тылу, где её, беременную, старательно и полно удерживали соратники, она воевала. И выжила. Потому что верила в Кайдена и в себя.       Шепард и Кайден вернулись к своим любимым. Светлана уже виделась с Джоном и на «Волге» и на «Омеге». А скоро, очень скоро и Кайден увидится с Эшли, когда Отряд придёт на Цитадель. Придёт на короткую стоянку перед броском к очередной важной и сложной цели. Чтобы Жнецы ослабели задолго до того, как над Галактикой взвоют сирены, возвещая о вторжении древней расы разумных огромных машин.       Надо работать. Надо отдохнуть и завтра поработать ещё больше, ещё лучше, чтобы встретить Жнецов и их приспешников во всеоружии. Чтобы никто из Жнецов и их приспешников не ушёл от возмездия. Даже если кварианцам придётся драться в полном окружении – они будут не одиноки. Потому что благодаря Отряду драться с этим врагом, с Жнецами и с теми, кто их поддержит, кто встанет на сторону абсолютного зла, будут все расы. И у Жнецов банально не хватит сил. И они неминуемо ослабеют. И потом будут уничтожены. Даже если не сдадутся – они будут уничтожены. Клянусь Родиной, которую надеюсь увидеть. Увидеть свободной. – с этой мыслью Тали, взведя будильник на шесть утра уснула. Взгляд со стороны - Эшли       Вернувшись вечером в свою комнату, Эшли привычно переоделась в формёнку без знаков различия. Обитатели Станции до сих пор обсуждали происшедшее за ретранслятором, тем самым, «четвёртой Омегой». Часть выживших там, на Базе Коллекцционеров, была направлена на медтранспортах на Цитадель, чтобы пройти лечение в местных медицинских учреждениях. Да, к ним, едва только они прибыли и были размещены в палатах госпиталей и больниц, сразу началось неизбежное паломничество. Многие, очень многие жители и гости Цитадели хотели знать детали. Но врачи и медсёстры быстро пресекли любые такие поползновения. Не нужно мешать им, побывавшим на войне. Не нужно мешать им восстанавливаться.       На Цитадель начали прибывать родственники, родные выживших. Все, кого сумели найти, а смогли найти очень многих. Оплатили дорогу в оба конца далеко не в эконом-классах. Оплатили услуги профессиональных, проверенных медиков-сопровождающих, оплатили питание, проживание, размещение. Встретили в порту Цитадели, отвезли в гостиницы. Разместили. Но даже их, кровных родственников… Даже их не сразу пустили. Постепенно, понемногу. Всё равно - столько радости, столько слёз счастья и удовлетворения Эшли редко когда могла видеть. Многие, очень многие семьи воссоединялись вновь, обретали второе или третье дыхание, обретали волю к жизни. Потом пошли официальные торжественные награждения. Награждали только выживших. Боевыми, правительственными и гражданскими наградами. Никто из них не остался не отмеченным. Все были удовлетворены. Все были рады и счастливы. По-разному, конечно. И хорошо, что по-разному.       Она, например, рада, счастлива и горда тем, что её Кайден выжил. Выжил там, где лично, своими руками и своим оружием освобождал тех, кто сейчас восстанавливал своё здоровье у медиков Цитадели. Видел и чувствовал Кайден, безусловно, очень многое. В том числе и то, о чём, конечно, он ей никогда не расскажет.       Как всегда было, многие узнали, что она – жена того самого лейтенанта Аленко. Ну и попытались взять в оборот – пресс-конференции, интервью, просто беседы со скрытыми включёнными диктофонами. Плохо они её знали, сержанта Уильямс. Плохо, очень плохо они её знают. Она уже - не девочка, не несмышлёныш. У неё есть задача поважнее – выносить и родить детей. Её и Кайдена детей. А писаки, снимаки и все остальные любопытствующие – подождут. Долго будут ждать. Годами.       Она – на службе. Она – воин. Всегда хотела, желала и стремилась служить в армии. И непременно – в космопехоте. По многим причинам. И сейчас редко, очень редко, кто напоминает, смеет ей напоминать так или иначе о её деде-генерале. Как всегда было, с течением времени многие точки зрения – менялись. Очень круто менялись.       Да, ей многие завидовали. Как же, жена одного из основных, важнейших офицеров «Нормандии». А она всегда считала и будет считать, что она - просто женщина. Просто мать. Просто супруга. И просто военнослужащая. Всё просто. Для тех, кто способен надлежаще понять – всё просто. А для тех, кто не способен – она согласна не существовать. Для них – не существовать. Ей вполне достаточно, что она существует и живёт для своих детей, для своего Кайдена, для своих родителей, родственников и родных. Для своих командиров, для своих подчинённых, для тех, кому она верит и доверяет.       Она ждёт Кайдена. Знает уже, чувствует, что он обязательно очень скоро, для неё очень скоро прибудет на Цитадель. Вместе со всеми нормандовцами и волговцами. И она обязательно будет с ним рядом. Везде и всюду. Не отпустит ни на шаг. Потому что она понимает – они уже определили следующую свою цель. Тяжёлую цель. Цель, о которой многие органики, очень многие мало что знают и ещё меньше – понимают. Левиафаны. Таинственные властители Галактики, очень давно ушедшие в тень. К сожалению не за Грань, не за Предел. Всего лишь в Тень. И теперь нормандовцы и волговцы приняли решение заняться ими. Прекратить их вмешательство в дела жителей Галактики Млечный Путь.       Она была очень рада и счастлива, когда имела возможность говорить, подолгу и помногу говорить со Светланой Стрельцовой. Как она её понимала… Им обеим нечего было делить между собой. Они обе – женщины. Обе носят под сердцами двойни. И обе – воины. Конечно же, уровень понимания был сверхдостаточным. Никакой конкуренции – только помощь. Она помогала Светлане, Светлана помогала ей. Ждать. Надеяться. Верить и преодолевать страхи, боязнь, опасения, преодолевать подступающую, душащую слабость. Для Эшли Светлана не была капитаном первого ранга, не была командиром разведкрейсера, не была старшим офицером. Она была для Эшли подругой. Близкой подругой. Настоящей подругой. Если дочь подрастёт, Эшли очень хотела бы, чтобы у неё, у её дочери была такая же подруга.       А когда ей позвонил Кайден… Первым позвонил… Она онемела и поняла, что эта немота – правильная, своевременная. Пусть поговорят между собой её душа и душа Кайдена. Пусть поговорят. Молча, безмолвно. На своём особом языке. Потом были обычные слова. Слова с глубоким смыслом, с глубоким подтекстом. Общение двух любящих людей.       Как же Кайден заботился о ней… Ведь она тоже воевала. Воевала, когда на станцию пришли, попытались придти церберовцы. Да, её не пустили на передовую. Но никто не усомнился, что она тоже воевала. У каждого – своя война. Люди эту истину хорошо знали всегда. А теперь узнали ещё лучше. Многие узнали. Ещё лучше и ещё глубже.       Она уже знала – все нормандовцы награждены высшими наградами Альянса. Высшими наградами своих стран. Какими – ещё не было точно известно: она всего лишь сержант, ей это не по чину - знать такие тонкости и детали. Но в том, что Кайден – герой, она не сомневалась и раньше. Намного раньше, чем случилось то, что случилось. Этот Заретрансляторный Поход случился. Как же быстро распространилось и прижилось это определение, это понятие.       Прижилось – и ладно. Для неё Кайден – всегда был героем. Её личным, своим героем. Для которого она – тоже героиня. Мать его детей. Да, нерождённых, но уже – живущих.       Она знала и то, что волговцы, в первую очередь – десантники разведкрейсера – тоже награждены. И уже получили награды из рук Светланы Стрельцовой. Старшего офицера и высшего начальствующего командира подразделения, части. В присутствии Шепарда получили. В присутствии Титова получили. Того самого Титова, что теперь совершенно спокойно и свободно выполнял почти все обязанности командира разведкрейсера. Но все волговцы знали – на корабле может быть только один командир. И были уверены – то, что делает Титов, ещё лучше делала бы Светлана. Она была, есть и всегда будет их единственным командиром. Только она одна. Другого командира они полностью не примут. Не воспримут. И будут по-своему правы.       А сейчас она, Светлана, для волговцев - не только командир, но и женщина. Будущая мама своих детей. Девочки и мальчика. В ней волговцы неизменно и неизбежно видят своих собственных матерей. Своих жён, невест, любимых. Тех, с кем очень хотели бы они быть рядом.       И они, волговцы, спокойно относились к тому, что их командир корабля счастлива полной семейной жизнью. Они знали – она будет также воевать и сражаться, если придёт час. А также всегда будет руководить и командовать, делать всё, чтобы они, её коллеги и её подчинённые, выжили. Сохранили себя для мирной жизни. Которая обязательно наступит. Не может не наступить.       А если кому из волговцев и случится умереть – он умрёт, но так умрёт, что врагам, любым, даже самым сильным врагам - тошно станет. Не поздоровится. Умрёт волговец твёрдо и полно зная, что он умер с честью, умер за правое дело, за свою семью, за своих родных, за своих любимых и за своих детей. Умрёт волговец в бою. Умрёт волговец непокорённым, несдавшимся. Не отступившим. Потому что в будущей войне отступать будет некуда – Жнецы ударят по материнским мирам, по материнским планетам органиков. В первую очередь ударят туда. И отступать местным жителям будет некуда. Каждая раса, всякая раса, любая раса будет драться в окружении, в изоляции, но не в одиночестве. Потому что все органики, все разумные органики Млечного Пути будут знать, что они едины духовно, что они всегда рядом и всегда вместе, даже если их разделяют биллионы километров.       И Эшли командовала своим взводом. Командовала и тренировала своих пехотинцев, заботилась о них, требовала, добивалась, чтобы они были подготовлены как можно более качественно. Не к учениям, не к полигонам. К реальной большой войне с чрезвычайно сильным, нестандартным противником. Да, она не давала себе поблажек. И с удивлением и благодарностью ощущала, как её коллеги, те самые, которыми она командовала, незаметно отставляют её в сторону, дают возможность наблюдать, советовать, командовать. Но не напрягаться, не быть вынужденной лично показывать приёмы, не демонстрировать, как правильно выполнить то или иное упражнение.       Самые молодые воины её подразделения между собой называли её не иначе, как «мама». Им Эшли это позволяла. Они сами ещё слишком юны. Слишком, по понятным причинам, зависимы от родителей, от их опеки, от их влияния. Пусть они сохранят эту связь с родными. Эта связь поможет им выстоять. А она, сержант космопехоты Эшли Уильямс поможет им выжить и победить врагов. Всех и любых врагов, с кем им очень скоро придётся встретиться.       Эти враги будут посложнее полухасков-церберовцев. Намного посложнее. Но её воины, её мальчики и девочки - победят и этих врагов. Победят, потому что они смогут это сделать, потому что они сумеют это сделать. Потому что они будут готовы победить.       Эшли ждала. Ждала, когда наступит момент – и она увидит своего Кайдена, своего мужа, своего героя воочию. И сможет его бережно и нежно обнять и много-много раз поцеловать. Так, как умеет только она – мать его детей и мужняя жена.