Несмотря ни на что

      Томас вколачивает белобрысую шлюху в старый, скрипучий диван в дешевом мотеле два раза в неделю. Он ловит губами пошлые стоны, скользит пальцами по разгоряченной груди, отчаянно цепляется за мягкие кудри и вылизывает шею.       Два раза в неделю он отдает пачку денег статному мужчине, всегда одетому в дорогие костюмы и носящему ненавистные Томасу галстуки, и тот небрежно кидает в объятья брюнета хрупкого Ньюта, словно мешок с мусором.       Ньют никогда не растрачивается на ужасно пошлые «называй меня как хочешь» или, того хуже, «теперь я принадлежу тебе». Он просто поджимает губы, медленно раздевается, аккуратно складывая свои вещи на кресло, и поворачивается к Томасу, в упор глядя на него и задирая нос, словно это именно он платит сутенеру за ночь с брюнетом, который раз за разом забывает, как дышать, наблюдая за этой уже привычной картиной.       Ньют всегда громко и развратно стонет, запрокидывая голову и обнажая изящную шею. Он совсем не против, когда Томас не сдерживается и срывается на бешеный темп, буквально вбивая стонущего парня в горизонтальную поверхность.       Ньют позволяет Томасу многое: целовать себя в губы, хотя приличные шлюхи не растрачиваются на такой интим, обнимать себя и не чувствовать отвращения. Ньют позволяет, а Томас сходит с ума. Томас не понимает, зачем ему все это. Он успешный бизнесмен, владеющий неотразимыми женщинами, совершающий удачные сделки и заводящий правильные знакомства. Он не понимает, зачем каждый вторник и пятницу едет за сорок километров от центра города, чтобы за пятьдесят долларов в час трахать какую-то проститутку в прогнившем мотеле. Томас отчаянно не понимает.       Когда брюнет уходит, Ньют еще спит, поэтому он оставляет на тумбочке письмо, в котором каждый раз пытается передать то, что чувствует. Томас каждый раз изводит тонны бумаги, пытаясь подобрать правильные слова, запечатывает готовое письмо в конверт и кусает губы, гадая, прочтет ли шлюха это чистосердечное признание. Его любимая шлюха. Томас чувствует острую потребность в единоправном обладании Ньютом. Он совершает ошибку за ошибкой, влюбляясь в человека, для которого он просто кошелек, набитый деньгами.       Ньют находит это письмо каждое утро. Для него это уже привычка: просыпаться и поворачивать голову, проверяя наличие белого конверта на прикроватной тумбочке и отсутствие постоянного клиента. Его любимого постоянного клиента. Ньют никогда не открывает это письмо. Каждый раз он забирает его с собой, крутит в руках, целует бумагу, от которой веет одеколоном Томаса, и молча складывает в коробку, предварительно перевязывая алой летной, но никогда не открывает. Он сам себя не понимает. Наверное, боится увидеть то, что там написано. То, что определенно разобьет ему сердце.       Ньют нарушает кодекс шлюхи. Он влюбляется в собственного спонсора. Он влюбляется как малолетка, трепещет каждый вторник и пятницу, стараясь выскользнуть из лап похотливых мужиков как можно быстрее, чтобы оказаться в сильных, горячих руках Томаса, насладиться его бесконечной нежностью и на пару часов забыть, что его задница – основной доход, а не средство для получения удовольствия. Вокруг все об этом знают. Знают и откровенно издеваются, советуя вернуться с небес на землю. И они правы. Шлюхи не имеют права влюбляться.

***

      В этот раз все по-другому. Ньют просыпается посреди ночи и сразу замечает фигуру у стены, не сводящую с него пристального взгляда. Нащупав светильник, который каким-то чудом оказывается рабочим, блондин с облегчением выдыхает, когда этой тенью оказывается Томас. Его любимый Томас, рассматривающий обнаженное тело партнера, которое буквально несколько часов назад неистово обнимал, целовал каждый сантиметр тела и выбивал громкие стоны, постепенно сходившие на хрип.       Ньют пугается, когда Томас сокращает расстояние между ними и оказывается слишком близко. Он не отводит взгляда, и Ньют не может пошевелиться: его гипнотизируют эти ореховые глаза, которые наполнены такой решимостью, что блондину становится страшно не на шутку.       Томас судорожно выдыхает и склоняется над парнем, проводя рукой по его волосам и мягко целуя в скулу. Ньют вздрагивает. В последний раз так делала его мама, до того, как выпрыгнула в окно, оставив предсмертную записку и сына, брошенного погибать в одиночестве.       Томас закрывает глаза и медленно вдыхает аромат светлых волос. Ньют мелко дрожит, чувствуя невесомые прикосновения. Он молится всем известным ему богам, в которых не верит уже давно, просит их, чтобы это не заканчивалось, чтобы Он не уходил.       Томас вкладывает в руку парня белый конверт, ничем не отличающийся от полусотни тех, которые Ньют так любовно оберегает. Только теперь Томас сам вкладывает его в дрожащие руки и тихо шепчет:       — Я умоляю тебя, прочитай. Я хочу, чтобы ты знал.       Ньют отрицательно качает головой, сжимая в руке письмо. Томас ловит его за подбородок своими горячими пальцами и поднимает голову, заставляя посмотреть ему в глаза.       — Я прошу тебя. Прочитай, — шепчет Томас, прикасаясь к дрожащим губам своими и тыльной стороной ладони смахивая слезы, бегущие по щекам блондина.       Ньют закрывает глаза, тяжело выдыхает и подчиняется.       Тихо шелестя бумагой, он вскрывает конверт, стараясь не встречаться взглядом с Томасом, замирает, растягивая каждое свое плавное движение на маленькую вечность, слышит, как сердце гулко бьется о ребра, стараясь проломить их.       Ньют разворачивает сложенный вчетверо листок, наспех выдернутый из какого-то блокнота, прикрывает глаза, делает глубокий вдох и, наконец, под тяжелым взглядом брюнета начинает читать.       После каждой прочитанной строчки у Ньюта сбивается дыхание, будто из легких выкачивают воздух. С каждым чертовым словом все ближе подступает истерика.       И когда воздуха катастрофически не хватает, Ньют заставляет себя прочитать последнюю строчку и переводит взгляд на Томаса. Мелкая дрожь, блуждающая по кончикам пальцев, норовит перекинуться на все тело.       Томас это видит. Он вырывает из трясущихся рук блондина мятый листок и крепко обнимает Ньюта, который тут же хватается за него тонкими холодными пальцами. Блондин цепляется за спину Томаса, утыкаясь носом в его ключицы, и глубоко дышит, стараясь не поддаться истерике. Мужчины не плачут. Плачут только дешевые шлюхи.       — Я не знаю, как ты задолжал столько денег, Ньют, — хрипло говорит ему на ухо Томас, не выпуская дрожащий комок из своих объятий, — но теперь ты свободен. Теперь ты не должен быть подстилкой для любого, кто положит глаз на твое тело.       — Томас, — еле слышно стонет Ньют, прикусывая ткань кашемирового свитера. — Господи, Томас…       — Ньют, — продолжает брюнет, отстраняясь, чтобы видеть глаза парня, — я хочу, чтобы ты был нормальным человеком с нормальной жизнью. Я хочу... — Томас запинается, переводит дыхание и продолжает чуть тише: — Ньют, останься со мной.       Блондин прикрывает глаза, до крови кусая губы. Почему-то только сейчас в голову приходит мысль проверить, реальность все это или просто плод разбушевавшейся фантазии влюбленной дешевой шлюхи. Ньют чувствует металлический привкус во рту, и его губы расплываются в улыбке.       Он хватает Томаса за грудки и притягивает к себе, впиваясь в губы собственническим жарким поцелуем. Ньют чуть ли не светится от счастья.       У Томаса помутняется рассудок, и он уже не понимает, где небо и земля, где он вообще находится. Брюнет не тормозит себя, ведь теперь у него есть Ньют. Его Ньют.       — Томас, — хрипит блондин, когда парень целует его ключицы; брюнет поднимает голову и встречается с ясным взглядом искрящихся от счастья темных глаз, — я останусь с тобой. Навсегда.       Томас счастливо улыбается и притягивает блондинистую голову ближе, чтобы утянуть в очередной страстный поцелуй, после которого у обоих останется приторно-сладкое послевкусие...