Несмотря ни на что

Темный, холодный замок давил на Ньюта своими сводами. Ему казалось, что если спуститься вниз, в подвалы и темницы, то можно услышать мерное дыхание замка, готового в любую секунду обрушиться всей своей мощью на хрупкое тело человека. Ньюту было безумно страшно скользить бледной тенью между холодных каменных плит, задевая тонкими пальцами старинные картины, смотрящие с укором из-под полуопущенных век. Ньюту было холодно в этом мокром, прогнившем лестью и похотью месте. Ньют мечтал немного о другом. Тут было полно безумцев. Страшных, с пустым взглядом и плотно сжатыми губами. Растрепанных, слабых и невероятно одиноких в своем безумии. Они улыбались невидимым собеседникам, чертили тощими пальцами какие-то знаки на полу и хватались за каждый повод выжить. Этот замок пропах безумием. Насквозь. Ньют ненавидел своего отца хотя бы за то, что он запер их тут. Всех. За то, что он слышал эти дикие стоны по ночам, эхом разлетающиеся по темный коридорам, за то, что знал куда пропадают люди и от чего у детей настолько холодные и влажные глаза. За то что видел страх в глазах безумцев, за то что знал, что у настоящей, душевной боли есть свой вкус и запах, который потом еще долго остается осадком, горечью, на языке. Ньют ненавидел своего отца всем своим сердцем, которое, как ему казалось, только и оставалось целым. Что отец помешанный, Ньют осознал еще в одиннадцать, когда ему под кожу, тонкой иглой, вбивали чернила, вырисовывая на молочно-бледной коже новые и новые руны. Что отец садист, Ньют понял, когда, движемый подростковым любопытством, проследил, куда же отводят безумцев. На бойню. Их всех отводили на бойню, где предавались эксперементам, граничившим с развратом и содомией. Его отец был не лучше этих безумцев. Если и не был им. В его голубых глазах иногда проскальзовало что-то пустое, пугающее, страшное. Когда он говорил тихо, вкрадчиво, словно успокаивая и баюкая, вновь протыкая уже исписанную татуировками бледную кожу своей тонкой иглой, по спине табунами бежали мурашки, а сердце в груди предстальски громко стучало. Ньют тогда только шумно сглатывал, зажмуривал глаза и продолжал считать до бесконечности. До бесконечности плюс один. Отец говорил, что это защита. От безумия, внешнего мира, от страшных существ и не менее страшной любви. Отец заглядывал в темные карии глаза и на коленях умолял не влюбляться. Любовь - это первый шаг к безумию. В свои шестнадцать Ньют стал безумцем. Это случилось на следующий день, после того, как на тонких пальцах появились переплетающиеся символы, больше похожие на ядовитых змей. Это случилось, когда Ньют, не выдержав головокружения, сел прямо посреди коридора на холодный пол, когда перестал сдерживать пробивающую все тело дрожь. Теплая, почти обжигающая ладонь легла на плечо парня. Ньют встрепенулся, заскользил ноющими ладонями по шершавой каменной кладке стены, пытаясь встать и наконец взглянул в темно-ореховые глаза склонившегося над ним. В эту секунду Ньют и пропал. У Томаса оказался звонкий, любимый эхом, звучный голос, который отражался от глухих стен и утопал в глубинах темных комнат. У Томаса оказались теплые карие глаза, мягкие волосы и сильные руки. Томас мог часами, прижавшись щекой к плечу Ньюта, рассказывать о светло-зеленых кронах деревьев, лазурно-голубом небе, палящем, обжигающем открытые плечи, солнце и соленом, глубоком, страшно неизвестном океане. Он мог часами улыбаться смотря на их с Ньютом переплетенные пальцы и хриплым, как после тяжелой болезни, голосом наизусть пересказывать прочитанные когда-то давно, в далеком детстве, книги. У Томаса были шрамы на лопатках. Глубокие, страшные, не заживающие. У Томаса были раздраны в клочья ребра и руки, а на чуть пухлых губах никогда не заживали укусы. Ньют знал, что по ночам Томас кричит, извиваясь под холодными ножами в руках его безумного отца. Ньют все это знал, но не мог изменить. Ньют давился этой неизбежностью, выхаркивая реальность на холодный, продрогший, покрытый тонкой коркой льда, пол. Ньют крепче сжимал теплую руку Томаса, заходясь в хриплых стонах. Ньют знал, что безумие его уже успело накрыть с головой, увлекая в долгий танец с неизбежностью. Ньют уже не помнил, когда они начали настолько нуждаться друг в друге, что выпустить руку из руки казалось грехопадением. Ньют уже не помнил, кто он и как оказался в этой богодельне. Ньюту уже ничего не нужно было так, как нужен был Томас. Их могли исполосовать жизнью вдоль и поперек, разорвать на клочья, вбить чернилами молитвы в самое сердце, но безумие у них все равно будет одно на двоих.