Глава 1
30 ноября 2014 г., 05:29
«Окутай меня молниями, Укажи мне путь с улыбкой. Может быть, мне идти этой дорогой Прямиком в пасть неизвестности.» Call Me (оригинал Shinedown)
Тяжело жить в мире, где все делится на расовое превосходство. Где альфы, сильнейшие мира сего, его правители, прививающие правила и условия, устанавливающие нормы жизни, указывая, кто как должен жить. Где омеги – распущенные до крайности создания, которым дозволено все и вся. Их берегут, как зеницу ока, держа в хрустальных замках семей. Где беты – уважаемые и почетные жители, что не чувствуют запахов, но с уверенностью могут сказать, кто перед ними. Именно беты изобретают лекарства для омег, ухаживают за ними и, что самое парадоксальное, рожают этих изнеженных существ. Почти ни одна омега не могла родить другую омегу. Но если же такое случалось – это считалось чудом. Но есть ещё один вид. Вид, который считается изгоем в этом мире. Которого сторонятся, и в 18 лет стараются отправить в закрытое поселение. Обычные. Так их принято называть по документам. Не имеющие ни запахов, ни расовых отличий, они были лишь безликими тенями по сравнению с омегами и альфами. Они даже не походили на бет, что имели хоть какой-то запах. Тяжело жить в этом мире, являясь Обыкновенным. Особенно тогда, когда все твои старшие братья – альфы. Нет, они любят тебя, уважают, пытаются оставить свой запах на тебе, чтобы никто не смел обидеть, но внутренний червь все равно будет грызть, особенно тогда, когда тебе приходит «приглашение» переехать в «поселение для обычных». Являться обычным в семье чистокровных альф и омег словно проклятие для всех. Для родителей, которые ждали рождение долгожданной омеги, для братьев, которым трудно защищать существо, на котором не остается никакого запаха; ни уж тем более самому «обычному».***
«Я знаю, что-то не так в твоей бодрой улыбке. Это же ощущение у меня возникает, когда я смотрю тебе в глаза. Ты построил любовь, но она оказалась хрупким творением, А твой маленький кусочек неба стал слишком мрачным.» Listen To Your Heart (оригинал Roxette)
Осень, как это смешно ни звучало, всегда точно отождествлялась у Кастиэля с ним самим. Угрюмая, опавшая, неживая. С насыщенными, сочными листьями, словно разноцветный ковер, стелющийся перед людьми. Такая же лживая и ненастоящая, как и он. Ее перегнивающие листья, как и его перегнивающая в собственном соку душа, молили о скорой смерти на первой мусорке, куда, ничем не примечательный дворник скинет их, упакованные в чёрные полиэтиленовые пакеты, словно трупы. Осень. Пора депрессий и суицидов. Пора болезненных воспоминаний, ощущений, чувств. Пора первой влюбленности, что ножом проходится по разбитому в конечном итоге сердцу. Особенно тогда, когда твоя влюблённость не взаимна. По подсчетам американских ученых, именно осенью большинство подростков подвержены острому, маниакальному синдрому. И не факт, что он закончится благополучно для них. Шестнадцатая осень в жизни Кастиэля. Шестнадцатая бесцветная осень, что несла за собой уныние и тревогу, жажду спрятаться куда-нибудь подальше и не вылезать до наступления лета, когда большинство проблем будет позади, и никто не посмеет придраться к нему. Быть изгоем в этой нереальной жизни Новак давно привык. Привык быть униженным школьными «звездами», что, распушив хвосты, строили из себя пупов земли. Особенно тогда, когда сезон течки выпадал на три месяца этого угрюмого времени года. Мало того, что альфы пытаются выпендриться перед нежнейшими омегами, так ещё делают это весьма подлым и низким способом. Жвачка, ядовито-розовая, что пахла таким назойливым «бабл-гам», ярко поблескивала в темных волосах. Прикрепленная очередным школьным хулиганом, она символизировала положение Каса, как те любили часто пошутить: «Такая же липучая херня, что и она. Лучше бы ты помер в утробе, Новак», – сквозь смех гоготали они, нанося удар раскрытой ладонью по пояснице, вышибая из легких весь воздух. Новак, по словам старших братьев, внешностью походил на их мать – потомственную омегу*. Тонок, высок, с бледной кожей, ярко-синими по-наивному распахнутыми детскими глазами, обрамленные угольно-черными ресницами. Нежно-розовые губы, которые вечно обветренны, так и тянули коснуться их, если бы Кас был омегой. Его внешность часто сравнивали с внешностью их прародителя, Кастиила Новака, чей портрет красовался в национальной городской галерее. Все знали, что именно семья Новаков, приехавшая тогда в Ло-Энд**, основала тут первое поселение. Наравне с Винчестерами, которых также считали прародителями города, они превращали тогдашнее захолустье в небольшой уютный городок со строгими викторианскими домами, местным большим кладбищем и церковью. Сейчас же Ло-Энд представлял собой провинциальный городок с почти десятью тысячами горожан, тремя школами, наполняемость которых варьировалась от четырехсот до семисот учеников, и небольшим комплексным колледжем, рассчитанным на необходимые для города профессии. Церковь и кладбище так и остались единственными в городе, разве что земли свои расширили. Патство святого отца тут было не слишком большое, но все уважали этого старого авторитетного человека, который мог запросто изгнать любого из города. Одинаковые викторианские дома, построенные еще в середине 19 века, до сих пор радовали приезжих своими строгими, величественными фасадами, будто только что сошедших с настенных картин музеев. Что уж говорить о жителях города. Все друг друга знали. В этом городе никогда не было тайн, так что когда у Митчелла Новака, тогдашнего мэра города, родился Кастиэль, Обычный ребенок, не омега (как думали все), это стало главной новостью для сплетен. Клеймо, не специально нанесенное в тот день младенцем на свою семью, отразилось на всех. Отец, человек строгих правил и суждений, ушел с поста, передав свои полномочия Джону Винчестеру, главному конкуренту, и, начав злоупотреблять спиртным, вскоре повесился в своем кабинете. Мать же, не пережившая родов, скончалась, не разродившись. 31 октября – канун всех святых, стал днем ее смерти, и днём рождения Кастиэля. Младенец, оставшийся на попечении своих трёх братьев-альф, был окружён любовью и заботой, которую только могли дать тогдашние ещё неполовозрелые альфы. Люцифер и Михаил, старшие близнецы, едва достигшие пятнадцатилетнего возраста, отвоевывали у города право заботиться о своих двух младших братьях. Габриеле, которому только исполнилось десять, и о Кастиэле, который был еще младенцем. Добившись того, чтобы право опекунов осталось за ними, но с условием того, что раз в неделю брат их отца, Захария, будет проверять их, Михаил и Люцифер полностью изолировали младенца Кастиэля от возможных насмешек и угроз. Но время шло, Кастиэль рос, и как бы его братья не хотели защитить его, Люциферу пришлось уехать из города по работе, а Михаилу… Михаил впал в кому. Ни с того ни с сего. Просто так, упал на улице в обморок и не очнулся. С того момента Кастиэль и Габриель остались одни. От Люцифера новостей тоже становилось всё меньше и меньше, пока в один прекрасный день из ежедневной газеты Гэйб не узнал, что Люцифер Новак, как и ещё три человека пропали без вести в Трансильвании. Пустой гроб, который хоронили рядом с могилами родителей, оплакивали лишь Кастиэль и Габриэль – единственный наследник-альфа, который жив и здоров. Даже Захария, что так льстиво всегда пел песни младшему из близнецов, не явился на похороны. И все это происходило 31 октября. В день смерти матери и рождения Кастиэля. Кастиэль никогда не любил осень.***
«Так улыбнись мне, докажи это, Освободи меня от этой всепоглощающей печали. Я теряюсь, я расстроен, Но ты можешь спасти меня от сумасшествия» Secret Smile (оригинал Semisonic)
Ничем непримечательная трехэтажная школа, находившаяся на окраине города, недалеко от дома Кастиэля, была большой, поделенной на три отсека. Спортивный, учебный и досуговый, куда входила и столовая с внутренним двориком для обедов. Большое поле для занятий находилось чуть поодаль от школьного здания, расположившись вдоль бурной реки Ло, в честь которой и был назван город. Статуя первооснователей города довершало всю эту внушительную конструкцию в стиле модерн, находясь перед центральным входом и держа в своих руках по голубю – символ мира и любви. Школьные коридоры, всегда переполненные снующим туда-сюда народом, на удивление Новака были пусты. Да и вообще, вся школа как-то опустела, не являя синим глазам своих детищ: напыщенных омег с синдромом Богинь; заводил-альф, которые пытаются покрасоваться перед омегами; бет, снующих словно верные пёсики за теми и другими; недовольные профессора, которых жизнь по головке не погладила. Никого из них не было, но Кастиэль был уверен, что не опоздал. Он всегда приходит раньше, чем то положено. Оглядевшись по сторонам, юноша замечает какое-то объявление, висевшее рядом со шкафчиками бет, но Новак даже не стал читать о чем речь. Вновь, скорее всего, награждение футбольной команды почётными лаврами за хорошо отыгранную игру и привоз в школу кубка. Глубоко вздохнув, Кастиэль подошел к своему шкафчику, срывая с него стикер с нецензурным словом. В каждой американской школе шкафчики располагали так, чтобы альфы и омеги не пересекались, условно деля их на зоны. Бет совсем недавно внесли в это разграничение, выделив им свой уголок со шкафчиками. Новака тоже определили туда, так как для Обычных не было своих зон и поблажек. Запихнув в шкафчик пару книг, Кастиэль направился на второй этаж, минуя запасную лестницу, по которой чаще всего ходил, дабы избежать столкновения с кем-либо, и поднялся в свой кабинет. По расписанию у него должна быть литература с мистером Кроули, супругом Бобби Сингера – директора их школы. Новак любил этот предмет, почти так же сильно, как и живопись. На уроках Кроули (никто не звал этого англичанина по фамилии) все слушали его, были вовлечены в дело, ведь каждый знал, чем чревато отвлечение на его предметах. Войдя в кабинет, Кастиэль поморщил нос, замечая, как их профессор без всякого стеснения курит в окно, выдыхая сизые облачка дыма в пасмурное небо. ― Доброе утро, Новак, ― просипел профессор, туша сигарету о лицевую стену школы и выкидывая бычок в окно – все прекрасно знали, что Кроули курит прямо в кабинете и выкидывает бычки под свое окно. ― Принес сочинение по литературе 17-18 века? ― светским тоном поинтересовался Фергус, словно вел разговор о погоде или политике. Кастиэль кивнул, подходя к своему столу и доставая файл, в котором было напечатанное сочинение. ― Пять тысяч слов, ― кивает Кас, передовая файл профессору. Кастиэлю нужна хорошая оценка по его предмету. Особенно сейчас, когда он определился, куда будет бросать свои силы на поступление. И неважно, дозволит ли это ему закон или нет, Новак принял для себя решение. И это было главным. Прозвенел звонок, и через несколько минут в кабинет хлынула толпа возбужденных учеников, весело обсуждая похвальные слова директора Сингера и попутно сдавая сочинения Кроули. Стайка благоухающих омег, что проходили мимо стола Новака, «случайно» столкнули его альбом для рисования, проходясь по нему. ― Ой, Новак, прости, мы не заметили, ― хихикая, произнесли они, двумя наманикюренными пальчиками поднимая альбом с грязными отпечатками ног и кладя его на парту. Фергус, что стоял рядом, недовольно поморщился и поторопил учеников занять свои места. Урок начался.***
Перемена – это время, предназначенное для отдыха и перехода в другой кабинет. Но не для Кастиэля. Для него перемена – время издёвок и плевков в след; время запирания в туалетной кабинке и шкафчике; время избиений и насмешек. Эта перемена не стала исключением. Проходя по широкому коридору, прочь от кабинета мистера Кроули, Кастиэль краем уха успел уловить смех, перед тем как вписаться в стену, больно ударившись плечом. «Скорее всего вывих», ― меланхолично думает он, отталкиваясь больным плечом от стенки и едва заметно морщась. Группа парней из команды по американскому футболу – гордость и цвет их школы, окружают тем временем паренька, неприятно скаля белоснежные зубы. «Словно волки», ― невольно пролетает в голове Новака, и тот закусывает губу, приготовившись к еще одной порции насмешек. ― Хей, Кастиэль, приятель, как жизнь?! ― наглый зеленоглазый парень, что чуть выше него, делает шаг из толпы, кривя свои полные, чувственные губы в усмешке, ― что-то я не видел тебя в спортивном зале, когда нашей команде вручали грамоты, ― качает тот русой головой, пристально всматриваясь в синие, как штормовое небо, глаза. От былого веселья не остается и следа. Толпа вокруг гогочет, издевательски смотря на парнишку, кто-то, скорее всего какая-то омега, предлагает засунуть в рот Кастиэля член потного здоровяка-альфы, который проходит мимо них, своей огромной рукой обнимая бету. Но Дин поднимает кулак вверх, заставляя всех заткнуться. Он придумал что-то намного интереснее, этот Дин Винчестер. Тот самый Винчестер, потомок второго первооснователя Ло-Энда. Капитан школьной команды по американскому футболу, чистокровный альфа*** и главарь их школы. ― Сосать член пристало только вам, омегам. Вы, того и гляди, озвереете, если не получите в рот хоть что-то большое и толстое, я прав, Руби? ― обратился он к омеге, что стояла рядом с ним и пофигистически смотрела на это все. Та лишь пожала плечами, мол, решать тебе, детка, я не более чем красивое дополнение. ― Конечно, я прав, ― усмехнулся самодовольно Дин, вновь посмотрев ненавистным взглядом в сторону Кастиэля. Наверное, только первые девять-десять раз было страшно смотреть в эти зелёные глаза и видеть в них беспробудную, беспочвенную ненависть к себе, но Новак привык. Он привык быть изгоем в среде, где таким как он не было места. Где таких как он ещё пятьдесят лет назад убивали в младенчестве, помещая в газовую камеру. Где таких как он не признавали за человека. ― … а Новак у нас не омега, ― продолжал разглагольствовать Винчестер, задумчиво водя пальцем по холодной шее юноши, ― он даже не бета, что уж там говорить об альфе. Таким как он не пристало брать в рот ничего, кроме мусора, ― усмешка, что медленно стала расползаться по губам Дина, пугала. Кастиэль многое видел, многое испытывал от этого человека, но никак не такой страх. Хотелось вырваться и бежать. Бежать без оглядки, но Кас стоял, упрямо поджав губы и глядел в зелёные омуты глаз. «Говорят, что все, кто обладают зелёными глазами – колдуны», ― неожиданно он вспомнил свой давний разговор с Михаилом и Люцифером. «А голубые глаза? Кто обладает голубыми глазами?» ― спросил тогда ребенок близнецов. «А они – ангелы», ― с улыбкой тогда ответили они, посмотрев на брата. «Тогда я ангел?» «Самый настоящий» Что-то дурно пахнущее выдернуло Кастиэля из воспоминаний, и вновь эти зелёные, наполненные ненавистью, глаза, предстали перед ним, заставляя вздрогнуть, проявить слабину. … А Винчестер лишь усмехался, глядя на то, как паренёк, передёргивая плечами, словно пытаясь избавится от оков, которые опутали его, чуть прищуривает свои огромные глаза, переводя взгляд вниз, на руку Дина, в которой зажат органический объедок из мусорки. ― Ешь, ― приказывает капитан школьной команды, всовывая в руку опешившему Касу что-то протухшее, с плевком на вершине, и брезгливо вытирает руку о его волосы. ― Ешь, ешь, Кастиэль, ― обманчиво-мягким голосом подгоняет его Дин, смотря, как синие глаза наполняются слезами, как сильно подрагивают тонкие, изящные руки. Но вскоре Винчестеру надоедает это, и он, схватив руку парня, со всей силы ударяет ею о его рот, отчего несвежая еда размазывается по лицу, а частички плесени и личинок, которые успели отложить мушки, опадают на вязанный кардиган. Школа смеётся. Винчестер доволен, а Кастиэль… Кастиэль, дрожа всем телом, срывается в туалет, расталкивая толпу. Его мутит, перед глазами все ползет, а желудок вот-вот обещает исторгнуть желчь, вперемешку с утренним кофе. Он лишь успевает забежать в кабинку и его рвет. Прямо на крышку унитаза, окрашивая его в противно-желто-коричневый цвет. Желудок сводит судорогой, и Кастиэль успевает худо-бедно протереть крышку и откинуть ее в сторону, когда его вновь тошнит. Из глаз текут слезы, во рту неприятный привкус желчи, а горло сводит в спазмах. Пальцы подрагивают, когда он неровно отрывает кусок туалетной бумаги, чтобы вытереть рот. Облокотившись о дверь сортира, Новак дал себе слабину, всхлипнув и подтянув к груди коленки. Плевать на тухлую еду и на опарышей. Он кое-как стянул с себя жилет, бросая его в маленькую корзину. Плевать. На всё плевать. Горячие слезы скользили по щекам, делая их противно-мокрыми, отчего кожу потом будет щипать, но Кастиэлю было всё равно. Ему было больно. Больно от издевательств, от вечных потерь. Даже отец не принял его, повесившись. Дрожащим от слёз голосом, Кастиэль принялся петь дрожащий отрывок из песни, что всегда напевал ему в детстве Михаил. Обхватив себя руками, он прикрыл глаза и мерно покачивался из стороны в сторону, не попадая в ритм песни. Nobody knows it but you've got a secret smile \ Никто не знает, что у тебя есть секретная улыбка, And you use it only for me \ Которую ты хранишь только для меня Nobody knows it but you've got a secret smile \ Никто не знает, что у тебя есть секретная улыбка, And you use it only for me \ Которую ты хранишь только для меня Слезы все ни как не останавливались, а дрожащий голос все старательней и старательней пытался вытянуть ноты, заикаясь и всхлипывая. Слипшиеся ресницы и алые, мокрые губы, дрожащие от переизбытка чувств. Неприятный запах хлорки и рвоты. Смех за дверью … Это вечно будет сопровождать его. So use it and prove it \ Так улыбнись мне, докажи это, Remove this whirling sadness \ Освободи меня от этой всепоглощающей печали. I'm losing, I'm bluesing \ Я теряюсь, я расстроен, But you can save me from madness \ Но ты можешь спасти меня от сумасшествия *******
«Это продолжается, Слишком долго, И вот оно.» Still Worth Fighting For (оригинал My Darkest Days)
Дорога домой – еще одно испытание на пути к совершенству. Еще одно испытание на пути к твоему убежищу. Главное пережить насмешки и дождь, что обещали целую неделю. Кастиэль ненавидит осень. Он ненавидит яркие, лживые листья. Он ненавидит ледяной дождь. Он ненавидит промёрзлый ветер. Он Любит осень. Любит. Любит. ЛЮБИТ. Или же старается сам себе доказать это. Стать хоть на кого-то похожим в этой скучной жизни. Розовая жвачка так и торчит в его отросших волосах, когда он приходит домой. Габриель лишь качает головой и молча обнимает брата. Ну и что, что Гэйб ниже Кастиэля? Кас все равно чувствует уют и защищенность. Тёплая рука скользит успокаивающим жестом по волосам, вплетаясь в запутанные пряди. ― Тебя тошнило, ― как бы между прочим произносит Новак-старший, покачивая младшего брата в своих объятьях. ― И надо бы тебя подстричь. Кастиэль лишь глухо кивает брату, носом зарываясь в воротник его шелковой рубашки. Габриэль всегда был приверженцем экстравагантного стиля, и его запах никогда не менялся. И это всегда доводило Кастиэля до какого-то детского восторга. А еще было странным, что в отличие от всех Обычных, Кас мог чувствовать запахи. Большое поместье, доставшееся им от Кастиила Новака, прародителя их рода, было сооружено в английском стиле. Холодный массивный серый камень, два этажа, отдельное крыло для зимнего сада, винтовые лестницы, высокие окна, камины почти в каждой комнате, строгие линии колонн, обрамляющие фасад здания... тюрьма, а не дом. Кованые ворота, внутренний сад с искусственным озером и фонтаном перед парадным входом. И всё это располагается почти в лесу, далеко от городской черты. ***** Кастиэль любил свой дом. За отдаленность, мрачность, неприязнь других к нему. Из-за стиля, в котором он построен, он сильно отличался от городских домов, которые больше походили на чопорные дома. Поместье же Новаков всегда было мрачным. Солнца там было минимум, даже в яркие летние дни. Постояв немного в обнимку, Габриэль мягко отодвинул от себя младшего брата, чтобы снять его тренч и отдать престарелой горничной, одной из тех, кого решил оставить Михаил после смерти родителей. ― Идем, тебе надо принять ванну. И я подстригу тебя, ― мягко подталкивая брата в сторону лестницы, произнес Габриэль, кивая появившийся Генриетте. Та, несмотря на приличный возраст, шустро подхватила валявшуюся тряпкой одежду и убежала в прачечную.***
Ледяной дождь, что бил по стеклам ванны, заставлял нервно вздрагивать погруженного по подбородок в воду Кастиэля и коситься на старшего брата, который доставал свой набор юного парикмахера. Обилие пены полностью скрывало от альфы обнаженное тело брата, но даже без этого он точно мог сказать сколько было на его брате синяков и ран, и до какой степени он был красив. По-мальчишески узкая грудь, плавные бедра с подтянутыми ягодицами, длинные, стройные ноги с аккуратными стопами. Его Кастиэль, младший брат, которого он поклялся оберегать перед могилой Люцифера и родителей, перед больничной койкой Михаила, был прекраснее многих омег, которых он знал. Нанеся на мочалку молочно-белый гель для душа, пахнущий клубникой, Новак-старший передал ее брату и отвернулся, прекрасно зная, как тот легко смущается. ― Кастиель… может, хватит? ― вновь попытался поднять неприятную тему для разговора Гэйб, поворачиваясь к брату, чтобы аккуратно срезать клок с жвачкой и вымыть перед стрижкой голову. ― Нет, Гейб, я буду ходить в школу. Я буду учиться там, а не на дому, как было раньше. Иначе я не получу аттестата и личное дело для дальнейшего поступления в университет. И… плевать на них, на этих альф, омег и бет. Я – не они. Я – это я. Я, ― не было понятно, кого сейчас больше пытался убедить Кастиэль, себя или брата, но тот лишь покачал головой, глубоко вздыхая и выливая пол тюбика шампуня на голову брата, только для того, чтобы ничего не сказать в ответ.***
Клубы пара окружили замотанного в махровое полотенце Кастиэля. Благоухая клубникой и шоколадом (Гэйб все же притащил свой шампунь), парнишка завалился на большую кровать, тяжело дыша и плотнее кутаясь в халат. Нащупав под матрацем толстую тетрадь, размером с хороший том сочинений по литературе, с кованным замочком посередке (от брата), Новак достал ее и быстро открыл ключиком, который всегда носил при себе. Проведя пальцами по пожелтевшим от времени листам, Кас невольно улыбнулся, вспоминая, как он начал вести этот дневник. Первая запись. Четырнадцать лет. Эмоции бьют через край. Ведь в тот день Михаил заснул и не смог проснуться. Кас тогда исписал более пятидесяти страниц, впервые выплеснув из себя всё, что хранил до этого. Вторая запись. Спустя год после предыдущей. То был первый день Кастиэля в школе. Первое знакомство с Дином Винчестером. Его первой любовью. Первой и последней. Винчестер тогда хорошо сумел указать Касу его место. Прилюдно унизив, заставив взять у него в рот. В тот день Кастиэль впервые задумался о смерти. «…Я никогда не забуду этот день. Никогда. Я ненавижу себя. Ненавижу его. Его глаза, его руки, его голос. Всего его. Я ненавижу себя за свою несостоятельность в половом плане. Мне стыдно, горло ещё жжет от его напористых толчков, уголки губ порваны. Я надеюсь, что Габриель ни о чем не догадался, когда встречал меня около ворот. Нет, конечно, он обо всём уже знает. Знал. С самого начала, как только я рассказал ему о приглашении на вечеринку. Он знал, чем это для меня кончится, но я не послушал его. Не прислушался, пеняя на то, что в мире есть добрые люди. Добрые люди. Милые люди. Но их нет. Люцифер был прав, когда перед отъездом советовал мне быть осторожным с Винчестерами. Я ненавижу себя за то, что поддался на его уговоры, что поверил ему, что пошел за ним в ту комнату. В ней было столько народа, и эти насмешливые глаза, смотрящие на меня с презрением. Я и сейчас ощущаю их взгляд. Его вкус на моем языке, тяжесть крупной головки… Меня вырвало после этого прямо на его ботинки. Не правда ли смешно? Его сперма на его ботинках… «Слижи её. Что бы блестело», ― и пьяный смех на заднем плане.» Кастиэль поморщился, проводя по странице рукой, ногтем царапая капли воска, которым он хотел запечатать эти воспоминания, склеив страницы, и вмятины размякшей от слёз бумаги. Ее захотелось вырвать, смять, выкинуть, что угодно, лишь бы вновь не читать это, не вспоминать. Но Новак всегда оставляет её, как напоминание. Напоминание о том, что он Особенный. Необычный. ____________________________________________ * Потомственная омега - омега, рожденная из союза альфы и омеги, как минимум в пяти поколениях. В семье Новаков же род был намного длиннее. ** Вымышленный город. *** То же самое, что и омега. **** Secret Smile (оригинал Semisonic) ***** http://i52.fastpic.ru/big/2013/0316/11/bbd91c57dfff80c5043c9b34a03f0d11.jpg
