Глава 2
11 декабря 2014 г., 17:11
«Таков мой собственный замысел, Таково моё раскаяние, Помоги мне решить, Помоги получить как можно больше от свободы И удовольствий, Ничто не длится вечно, Каждый хочет править миром.» Everybody Wants to Rule the World* (оригинал Lorde)
Неделю Габриэль продержал Каса дома под предлогом мнимой простуды и отвратительной погодой за окном. Старший брат, в большей степени обеспокоенный издевательствами в школе, нежели этими нелепыми предлогами, делал все, чтобы оградить брата, но Кастиэль наотрез отказывался говорить что-то брату, смиренно принимая невольное заключение дома. Мнение подростка, что его проблемы мелочь, по сравнению с проблемами семьи в целом, не устраивало Гейба, но он ничего не мог поделать, зная упертый характер младшего. В относительно теплые, не дождливые дни, проводя время в прилагающем к поместью лесу, Кастиэль рисовал. Рисовал все, что видел: редких птиц, которые прятались под еще не опавшими листьями; зловещие кроны вековых деревьев, устремленных ввысь; редких животных, мимоходом пробегающих вдали; небольшой пруд, поросший камышами. Некогда прекрасный, теперь он представлял плачевное зрелище, в прочем, как и Кастиэль. В дождливые дни Кас тоже не сидел дома. Утром он берет из ажурной подставки свой разноцветный, покрытый разводами аэрозольной краски, зонт, и выходит в сад, прогуливаясь по мощеным дорожкам, минуя садовые деревья и поникшие кустарники. Его мысли всегда были мрачны и угрюмы. Новак-младший часто сравнивал себя с дождем, что падал с неба, разбиваясь на миллионы мокрых капель о землю. Откидывая зонт в сторону, юноша мог часами стоять и, закинув голову вверх, подставлять лицо ледяным каплям, пока кто-то из дома не обнаружит его. Такое поведение было в норме у Каса и в порядке вещей у Габриеля. Этакий негласный договор. В семье Новаков всегда были странные отношения, даже когда Михаил и Люцифер были дома. Никто ничего не запрещал друг другу. Никто не лез в чужие дела, позволяя все-все-все, что только не взбредет в светлые умы братьев. Но в тоже время в семье, в которой все было построено на напускном безразличии к ее членам, Новаки были намного ближе, чем могло показаться на первый взгляд. Да, они не лезли со своими правилами и нормами друг к другу, не требовали подчиняться устоям «цивилизованного общества». Но никогда ни один из них не бросал другого в беде и неприятностях. Являясь бунтарями по своей сути, они всегда сражались с неугодными им правилами этого захолустного городишки. Они всегда держались особняком по отношению к другим, предпочитая вариться в собственном соку, не впуская чужаков в него. И Кастиэль был не исключением. Все время угрюмый и молчаливый мальчишка никого не подпускал к себе, кроме братьев. Да и кого можно было бы подпустить в этом мире? Мире, где все прогнило. Где нет понятия «обычный». Обычный – это бета, но не Кастиэль Новак, существо без запаха и пола, по глупости влюбившийся в того, кто первый из гендерной толпы бросит в него камень.***
Холодные капли дождя, разбиваясь о цветастую поверхность зонта, водой стекали вниз, с немым укором опадая на землю, в лужу своих таких же разбитых собратьев. Босые стопы, словно не чувствуя холода, упрямо ступали по промерзшей мокрой дорожке, устремляясь вглубь умерщвленного погодой сада. Казалось, что юноша, одетый лишь в длинную ночную рубаху, насквозь промокшую и неприятно липшую к телу, не замечал колкого холода и прознающего завывания ветра, окутывающего хрупкую фигуру со всех сторон. Его ярко-синие, словно два штормовых океана, глаза впивались в сплошную темноту, тщетно пытаясь выискать то, что крылось там. Увидеть давно скрытое от глаз обывателей поместья. Понять и разгадать тайны, связывающие его семью по рукам и ногам. Зонт давно был отброшен в сторону, а бледные, словно мрамор, руки тянулись к ветвям деревьев, пытаясь раскрыть их пред собой, чтобы пройти, попасть туда, куда тянуло. Туда, где была скрыта тайна. Но упертые, словно знавшие что-то, ветви не желали ломаться, окрашивая прекрасные руки в алый, чтобы мстительные капли дождя сразу же обрушивались на них, размывая насыщенный цвет, заставляя его смешиваться с ними и опадать крупными каплями на рубаху, еще больше пачкая ее. Кастиэль не мог сказать наверняка, как оказался тут, вне приделов своей спальни, да еще ночью, когда жуткий желтый глаз вечно оскалившейся луны заинтересованно смотрел на него, прослеживая каждое неуклюжее действие. Когда бледных звезд не было видно из-за тяжелых, налитых свинцом, туч. Странно, не правда ли? Юноша, никогда не страдавший лунатизмом, неожиданно посреди ночи оказывается в заброшенной части сада, ведомый призрачным чувством непонятно куда. Да еще эти отчаянные попытки пробраться вовнутрь леса, сломав, раздвинув, убрав со своего пути переплетенные словно плющ толстые ветви деревьев. Он просто был тут, не зная ни своих мотивов, ни своих желаний и чувств. С трудом пробравшись в лес, Кас, наступая на опавшую листву босыми стопами, устремился вглубь, нервно облизывая посиневшие губы. Не чувствуя ни холода, ни боли, Новак шел, не отдавая ни в чем себе отчета, лишь устремляясь дальше. Темный, кутающийся в ветре и дожде прудик предстал пред ним во всем своем былом великолепии. Не было больше ни тины, ни камышей. От воды не несло протухшей мертвечиной, а берега, что ранее были омытыми и шаткими, сейчас четко очерчены и заключены в декоративный камень, чтобы обозначить границы. На берегу, прижав к груди колени, сидел юноша, старше на два – три года самого Кастиэля. Его старинный, отделанный бархатом, костюм был промокшим от дождя, а волосы, некогда аккуратно зачесанные на пробор, противными паклями свисали на лоб, прилепившись к коже. — Ты кто..? — прохрипел Кастиэль, останавливаясь в нескольких шагах от юноши. Тонкое, облаченное лишь в легкую ночнушку тело мелко подрагивало от холода, которое, что самое парадоксальное, не чувствовало. Сидящий на берегу юноша вздрогнул, но не посмотрел на подошедшего Новака, словно того и вовсе не было. Он лишь бездумно провел рукой по мокрой, покрытой опавшими листьями земле, сгребая ее в ком и неуклюже бросая в темные воды прудика. Сколько еще длилось бы молчание, Кастиэль не знал, но юноша неожиданно произнес, повернувшись корпусом к нему: — Я – Кастиил, — прошептал он, поднимая на Кастиэля такие знакомые, синие глаза – его собственные синие глаза.***
Просыпаясь с криком на устах, Кастиэль тяжело дышит, комкая в руках простынку. Сбитое одеяло лежало мокрым от пота комком в ногах, представляя собой бесформенную кучу непонятно чего. Рубашка задралась, сбиваясь вокруг талии, оголяя стройные ноги и пах. Ее мокрая ткань словно вторая кожа липла к расслабленному после сна телу, создавая еще больше неприятных ощущений. Новаку страшно и холодно. Его тело бьет крупный озноб, а руки покрыты саднящими ранами, окрашивая девственно-белые простыни в красный цвет, словно кто-то лишил девственности несуществующую в доме Новаков омегу. Казалось бы, что может быть такого во сне, что причиняло бы в реальности вред? Что может навредить человеку в мире фантазий и иллюзий, довести почти до безумно-бездумного состояния, заставляя дико озираться по сторонам, и тянуть бледную руку к ночнику, чтобы желтоватый неяркий свет отогнал тени, создавая приятный полумрак вокруг. Яркая луна зловеще светила в окно, напоминая о своем присутствие Кастиэлю, когда тот встал с кровати, чтобы задернуть плотные, сделанные из тяжелого бархата, шторы. Было ощущение, что за ним неотрывно и беспрестанно кто-то следит, и, повинуясь неясному порыву, Новак выглядывает в окно, чтобы в тот же миг отпрянуть, прижимая ко рту подрагивающие руки. Там, на освещенной неярким фонарным светом площадке, стоял Дин Винчестер и неотрывно смотрел в окно Кастиэля, чуть прищурив свои невозможные зеленые глаза и кривя пухловатые губы в усмешке. Прислонившись спиной к стене, Кастиэль начал медленно оседать на пол, моля лишь о том, чтобы это было не более чем продолжение сна. Ни для кого не было секретом, где живет семейство Новаков, и что они единственные в городе отказались от охранной системы. Да и кто сунется в дом тех, кто был потомком прародителей города? Но безумцы были, и один из них сейчас стоял под окном, усмехаясь и неотрывно следя за окном на втором этаже. Закусив губу, Кастиэль кое-как смог подняться на ноги и неровной походкой пошел вон из комнаты. Не к Габриелю, что было бы логично, а в зал. Туда, где были портреты его умерших родителей. Он часто так делал, когда не знал ответа на свои вопросы. Своему брату он боялся поведать все то, что происходило с ним лишь по тому, что тот мог не понять. Да, Новак-младший не подал бы виду, что его это обидело, задело, разорвало в клочья, но в будущем и так натянутые из-за определенных заморочек младшего отношения дали еще большую трещину, обещая распасться на миллионы осколков. Гейб, конечно же, знал об этом, но все равно как упертый баран продолжал лезть, прекрасно понимая, что если не сейчас, то никогда.***
«Ты в своем уме? Где же стыд? Время проходит, и ты не можешь включить перемотку. Кого винить и где все это началось? Есть ли лекарство от твоей болезни, неужели у тебя нет сердца?» World So Cold (оригинал 12 Stones)
Зал встретил Кастиэля оглушающей тишиной. Мрачные тени, забившиеся по углам комнаты, словно насмехались над парнишкой, параноидально сверкая начищенным семейным серебром. Казалось, откуда там мог быть свет, чтобы отражаться от гладких поверхностей сервиза, но это же был дом Новаков. Дом, не поддающийся никаким объяснениям. Раньше Люцифер часто шутил о том, что дом, который построил Кастиил Новак, стоит на старом месте жатвы местных ведьм, и что это их души отражаются от серебра, когда наступает тьма, тем самым приводя в полнейшее состояние ужаса маленького Кастиэля. Но Люцифер не был бы собой, если бы мастерски не мог успокоить брата, шепнув лишь то, что души тех умерших всегда будут рядом с ними, чтобы охранять их, оберегая от зла, ведь семья Новаков была необычной... Неловко переминаясь с ноги на ногу на холодном паркете, Кастиэль зажег пару свечей, что стояли на декоративном столике. Этакий ритуал, что он всегда выполнял вне зависимости от того, был ли свет, или нет. Взяв одну из свечей в руки, Кас, закусив губу, подошел к портретам. Их было немного, так как не все главы семейств желали увековечить себя так. Но лишь портрет его родителей, из всей этой вереницы строгих, пасмурных лиц выделялся своей теплотой. Художник запечатлел их в саду, около розовых кустов, что так любила Миссис Новак. Легкая улыбка на ее губах и вечная нежность в глазах отца – все это навсегда въелось в память Кастиэля. Со слов братьев, их родители безудержно любили друг друга, до щемящей нежности относясь друг к другу. Да, Митчелл Новак был строгим и жестким мэром для города, но в то же время он был любящим отцом и нежным мужем. Как были уверенны старшие братья, отец умер не из-за рождения Кастиэля – клейма позора, как это называли все в городе, а из-за смерти своей пары. — Он опять снился мне... — шепотом произнес Новак, присаживаясь на блестящий паркет и ставя свечу рядом. — Он ничего не говорит, кроме своего имени... — мокрая ночнушка неприятно липнет к телу, но Кастиэль упрямо не замечает этого, — с каждым днем сны становятся все более реальными. В этот раз я проснулся мокрым и с царапинами на руках... Но все время ничего. Даже камеры видеонаблюдения ничего не показывают. Мне... мне страшно, отец... мама. Я... что ему надо? Зачем он приходит ко мне? Сны, в которых присутствует давно умерший Кастиил Новак, преследуют Кастиэля уже не первый год, ужасая паренька своей реалистичностью. Каждый раз во сне происходит одно и то же, на одном и том же месте. Если раньше Новак считал это не более, чем своим лунатизмом, то меньше чем через месяц после начала снов Кас нашел старый, пожелтевший дневник, владельцем которого был его предок. Но пустая тетрадь, которая впоследствии стала отдушиной юноши, не смогла ничего рассказать и уж тем более показать ему, лишь пустой конверт, адресованный «Кастиэлю Новаку» служил более пугающей загадкой, сливаясь в одну клоаку с этими снами. Неожиданный звонкий стук стекла отвлек юношу от невеселых мыслей, заставляя обернуться на звук. Там, в арочном проеме окна, засунув руки в карманы, стоял Дин Винчестер. Кастиэль, занятый более насущными для себя делами, уже успел забыть об этом неприятном визитере. Конечно, можно было сделать вид, что ты не видишь его, или подняться наверх, в спальню Гейба, чтобы тот в своей излюбленной манере выставил наглеца за ворота их имения, но... Но Кас этого не сделает, понимая, что от этого будет еще хуже. Стук повторился, и на этот раз он был более настойчивый, да и сам Винчестер выглядел недовольным. Поднявшись с пола и прихватив с софы стеганый плед, что так любил оставлять Габриель по всему дому, Кас поспешил к парадной двери, плотнее кутаясь в него и стараясь скрыть свою мокрую ночную рубашку от посторонних глаз. — Кастиэль, — прозвучал насмешливый голос, когда парнишка открыл тяжелые створчатые двери, а шальные зеленые глаза скользнули по закутанной фигуре, — что-то ты не торопился открывать мне дверь. Новак поежился, но от входной двери не отошел, сжимая тонкими пальцами резную ручку двери. — Что тебе надо, Дин? — прохрипел тихо Кас, хмуря брови, на что Винчестер громко, явно не таясь, рассмеялся. — О, ну как же, я же пришел навестить мою невесту, — задорно произнес тот, опираясь локтем о косяк и нависая над мальчишкой. — Упс. Совсем забыл. Бывшую невесту, — когда-то давно, еще до рождения Каса и Дина, их отцы заключили договор. Что старший из детей Винчестеров, являвшийся альфой, возьмет в жены ребенка Новаков – омегу. И вроде бы все шло по плану, и даже врачи говорили тогда, что у Миссис Новак должен родиться прелестный омега... Но родился Кастиэль. Их помолвка никогда не была ни для кого тайной, а сейчас... сейчас она стала предметом насмешек окружающих, заставляющая сочувствовать Дину Винчестеру и с презрением относиться к Кастиэлю Новаку. Передернув плечами, Кас покачал угрюмо головой, словно Винчестер сильно разочаровал его и посмотрел на мгновение вдаль. Туда, где чернел многовековой лес, скрывая за собой поросшее зеленью болото с его камышами, тухлой водой и тиной. — Что тебе надо, Винчестер? — снова тихо произнес Кастиэль, переводя на него уставший взгляд и не замечая, как проворные руки хватают его за плед, вытаскивая из дома на крыльцо, чтобы прижать к каменной стене дома. Дин, словно опасный зверь нависает над сжавшимся в комок Касом. Его глаза задумчиво, жадно, похотливо скользят по бледному обеспокоенному лицу, а верхняя губа словно у зверя приподнята, обнажая клыки альфы. Полноценного половозрелого альфы. — Я ненавижу тебя, Кастиэль Новак, — шипит Дин в его плотно сжатые губы, — я ненавижу твою семью, твоих братьев. Тебя самого. Ты ничто, слышишь? Ты никогда не сможешь уехать из этого города, я не позволю тебе этого. Ты мой, Кастиэль Новак, всегда был им, — шепот, срывающийся на хриплый рык, вибрацией отдается на чужих губах, а острые зубы возбужденного первобытными инстинктами альфы, больно впиваются в нижнюю губу, оттягивая ее, прокусывая нежную кожу до крови. Чтобы алый окрасил нежно розовый, опорочил его своей похотью. Кастиэль, вжимаясь в холодный камень, молит лишь о том, чтобы это было не более, чем сном. Ему страшно от столь странных, пошлых, развратных действий этого полоумного альфы, что рыча, носом проводит по его подбородку, заставляя закинуть голову назад, открыть беззащитное горло. Но страннее было не это, а его собственная реакция на действия Дина. Хотелось растаять, раствориться прямо тут. Развернуться к стене лицом, припасть к ней грудью и предложить... «Вон! Пошли вон!» - с отчаянием закричал Кастиэль, но в слух ничего не сказал, ногтями карябая кожаную куртку парня. — Мой... Ты не сможешь от меня скрыться, я найду тебя везде, слышишь?! Где бы ты не спрятался, ублюдок! — рычит громко Винчестер, одной рукой проникая под плед, чтобы отбросить его в сторону и вжаться в мягкое, податливое тело. — Я ненавижу тебя. Всего тебя, — заострившиеся клыки проходят по яремной вене, чуть прикусывая кожу над ней, чтобы сразу же вянуть в рот, оставив тем самым еле заметную метку. Стон, невольный стон срывается с губ Кастиэля, и он зажмуривает свои яркие, блестящие глаза и вплетает пальцы рук в копну непослушных волос Винчестера, прижимая его ближе, плотнее к себе. Чужие руки, не спрашивая разрешения, с силой скользят по стройным бедрам, сминая грязную ткань, задирая ее, чтобы обнажить столь желанное тело. Дин, не долго думая и мало о чем заботясь, коленом врезается меж сведенных ног, заставляя их разъехаться в стороны, а Каса вздрогнуть и прогнуться всем телом от сладостной истомы. — Д... Дин... — со всхлипом произносит он, оттягивая голову парня от своей шеи. — Дин... — повторяет он, когда очередной болезненный укус приходится на чувствительное место за ушком Каса. Но неожиданно все прекращается. Исчезает иступляющее тепло тела Дина, на смену которому приходит холод и одиночество. — Пошел. Вон! — раздается грозный рык рядом с ним, и все пространство наполняет удушливый запах главенствующего самца, на чью территорию посмел покуситься неразумный альфа. — Еще раз увижу рядом с Кастиэлем – тебе не жить, — рычит Габриель, грубо отталкивая Винчестера от него, закрывая собой брата и сверкая полубезумными глазами. Вокруг слышится шелест, и воздух наполняется озоном, как перед грозой. Винчестер, постояв несколько секунд, быстро уходит, тяжело дыша и порыкивая. Ему стоит остыть. Взгляд ореховых глаз неотрывно следит за удаляющейся фигурой, провожая наглеца темным, полным ненависти и жаждой мести взглядом. Будь на его месте Люцифер или Михаил – Винчестер просто так не ушел бы с их крыльца, предварительно не получив пару переломов и красочный фингал под глазом. А так... Легко отделался. Повернувшись к сжавшемуся в комок брату, Габриель подобрал стеганный плед и, накинув его на подрагивающее плечи, повел брата в свою спальню. Тому сейчас нужна была поддержка и забота, что бы пережить это почти изнасилование. И не важно, что Кастиэль сам так бесстыдно подставлялся под жадные руки Дина. Новаку-старшему знать об этом было не нужно.***
Утром Габриель настоял на поход к врачу, чтобы проверить, все ли в порядке с Касом, ведь, как ни крути, тот не был омегой, которая должна вызывать такие эмоции у свободного, не связанного альфы. Да еще и к тому же неизвестно, как вся эта ситуация повлияла на самого паренька. Молчание на все вопросы брата было слишком мрачным и подавленным, так что лезть глубже, снимая броню с паренька, оставляя его совсем «голым», было не вариантом. Сонные, братья Новак рано утром прибыли в небольшую клинику на окраине Ло-Энда – частная практика доктора Бальтазара Милтона – давнего друга семьи. Они всегда доверяли этому веселому, ничем не обременяющем себя мужчине, который со знанием дела относился к ситуации Кастиэля. За свою недолгую, но богатую на события жизнь, Милтон многое повидал, в том числе и Обычных. Были даже случаи, когда омеги, потерявшие по той или иной причине свой запах и физиологические особенности – становились ими. Но то было лишь три раза за всю историю их общества. Остальные, как подозревал Бальт, умалчивались. Являясь бетой, Бальтазар никогда не высказывал никому своего почтения, разве что кроме Кастиэля, следя за пареньком с самого рождения. Михаил Новак, тогда еще пушащий жизнью и здоровьем, после смерти отца сразу же оказался от штата привычных докторов, что обслуживали его семью, заменив его на одного единственного, тогда еще зеленого Бальтазара, недавно окончившего университет. Неизвестно, что тогда двигало старшим из близнецов, но никто не пожалел о его решении. Встретив их на парковке, светло-русый мужчина приветственно махнул вышедшим из машины Гейбу и Касу. Новак-старший заранее предупредил друга об их визите. Обменявшись дежурными фразами, приветствиями и вопросами о делах, они направились в уютное здание клиники, предпочитая обсуждать проблемы в уютном кабинете за чашечкой ароматного чая. Небольшое, покрытое ветками увядшего плюща, здание представляло собой шедевр викторианского стиля. Оно досталось почти за даром Милтону, находясь в запустевшем, разгромленном состоянии. Два этажа, чердак и подвал, переоборудованный в склад-хранилище препаратов. Также к больнице прилегал небольшой, ухоженный садик, где росли некоторые лечебные травы. Бальтазар не любил попросту тратить деньги на то, что мог сделать\вырастить сам. Да, посетителей было у него немного, но в основном это были богатые семьи, которые предпочитали лечиться отдельно от «простого люда». Нельзя было сказать, что лечение у Милтона было слишком дорогим – оно было таким же, что и в городской клинике, просто жители города мало ему доверяли, считая, что тот – проходимец. Но вне зависимости от этого, народ все же был и приносил небольшой, но устойчивый доход, отчего раз в полгода врач мог жертвовать местному сиротскому приюту определенную часть денег из своего бюджета. Пройдя по узкому коридору, где находилась стойка регистрации, Гейб приветливо кивает Анне – омеге, что потеряла свой запах. Она уже пять лет работает и лечится у Бальтазара, лелея тщетную надежду на выздоровление. Но, как подозревал Новак-старший, истинные отношения у Анны к ее работодателю были весьма не платоническими. Миновав стойку регистрации и лестничный пролет, что вел на второй этаж (там находились жилые помещения), группа людей вошла в небольшой, выполненный по последнему слову в моде, кабинет. Жестом указав присесть Кастиэлю на мягкую кушетку, Бальт кивнул его брату, чтобы тот начал рассказ. Рассказ получился долгим, но занимательным. Габриэль, непривыкший ни чего утаивать от врача, рассказывал все в деталях и красках, активно жестикулируя руками. Бросая короткие взгляды на молчаливого юношу, док хмуро кивал, что-то записывая в небольшой блокнотик, что по обыкновению носил с собой. — Кастиэль, — произнес наконец Бальт после того, как узнал все, что его интересует, — позволь осмотреть тебя. Это не займет много времени. Я обещаю, — и, надев силиконовые перчатки, уверенно направился к юноше, который откинул голову назад, прикрывая свои невозможные глаза.***
«Давай, покажи им свою любовь, Вырви крылья бабочки… Ради спасения своей души, Вырви крылья бабочки, Ради спасения своей души… Эту бесконечную милю милосердия Мы ползём рядом, бок о бок, Ад замерзает, отражаясь в наших глазах, И боги преклоняются перед нашим преступлением.» Wings of a Butterfly (оригинал H.I.M.)
Ровно месяц Кастиэль проводит дома, удерживаемый опытами и тестами, что проводит Бальтазар Милтон, тщетно пытаясь выявить нарушение в его организме. Причину, как это называл за глаза Гейб. Нарушение гормонального фона. Но ничего. Все оставалось, как и год назад. Не было никаких скрытых потенциалов омеги или беты, как в тайне надеялся док, желая своему пациенту лишь добра. Но ничего. Все было чисто до тошнотворного вида. Конец октября – время, самое ненавистное Кастиэлем. Годовщина смерти матери, а следом и отца; кома Михаила; исчезновение Люцифера. Да и, в конце концов – семнадцатилетние. Осень – пора чудес, как сообщал стенд перед школой, украшенный замысловатыми узорами и пожелтевшими листьями, но Кастиэль был уверен совершенно в обратном. Осень не могла быть волшебной и привлекательной. Осень была депрессивной и смертельно-больной, со всеми своими дождями и туманами. Она, надев на город мрачно-утомительный наряд, полностью вступила в свои права, и, как хозяйка, требовала каждый год праздника в свою честь. И люди исполняли его, с каким-то остервенением украшая свои дома, самих себя, все окружающее вокруг. Да, это давно потеряло сакральное значение, но... 31 октября. Первый день после болезни. Первый день за столь долгое время отсутствия. 31 октября. День смерти и рождения. 31 октября. День жатвы. 31 октября. День Всех Святых. Покрепче сжав тряпичную ручку сумки, Кас вышел из новенького Peugeot RCZ* своего брата и пообещав, что и близко не подойдет к Винчестеру и что после школы сразу направится домой, Новак побрел в школу, молясь лишь о том, что бы не повстречать Винчестера. Проходя мимо разукрашенного стенда, что настойчиво предлагал посетить школьный бал-маскарад, Кастиэль поморщил нос, будто рядом лежал чей-то протухший завтрак или того хуже. Конечно, на эту школьную вечеринку придут многие, но не Кастиэль. В его семье еще до смерти отца с матерью, как пояснили заранее братья, всегда несколько настороженно относились ко Дню Всех Святых, считая это не более, чем прикрытием для чего-то страшного и непонятного умам людей. По старым записям Кастиила, что хранились в семейной библиотеке, раньше в этот день проводили жатву. Трех юных ведьм сжигали на высоких, уходящих в небо, кострах, предавая их древней магии и силе, давая пожрать их тела земле. Все это происходило на земле Новаков, в те далекие времена, когда еще Кастиэль не приехал сюда, сбегая от чего-то или кого-то. Глубоко вздохнув, Кас вошел в школу и на мгновение остановился, осматриваясь. Все было как раньше: множество народа, снующие туда-сюда; омеги, строящие глазки альфам; беты, смотрящие им в рот. Ничего не изменилось и не изменится, пусть даже кто-то и умрет. Даже сам Кастиэль. Пройдя к своему шкафчику, где не было привычных надписей, Новак чуть нахмурился, набирая код и открывая его. Пусто. Все его вещи куда-то делись, а полка, на которой лежали учебники и тетради, сияла пустотой, словно в насмешку над ним, покрываясь пылью. Конечно, можно было бы предположить, что это Габриель забрал его вещи во время болезни, но нет. Что-то тут было не так. «Винчестер», — с невиданной ему ранее злостью подумал Кастиэль, с силой захлопывая дверцу шкафчика и направляясь к зоне альф. Сжимая и разжимая кулаки, Новак продирался сквозь толпу этих неотесанных, пахнущих как типичные самцы-осеменители, переполненные тестостероном, который у них даже вместо мозгов. Нос свербило, хотелось чихнуть от этой какофонии вкусов и запахов, но Кастиэль упрямо шел к заветному шкафчику, чеканя шаг и, как ему казалось, метая взглядом молнии. — Винчестер! — глухо зарычал Кас, останавливаясь прямо напротив широкой спины. «А тогда бы ты произнес по-другому его фамилию», — неожиданно-ехидный голосок пронзил сознание юноши и тот глухо застонал, совсем как тогда, около дома, хватаясь за голову. Но, кажется, этого никто не заметил, ожидая реакции Дина. Но тот отчего-то медлил, не оборачиваясь к виновнику «торжества». «Я ведь прав. Ты бы сейчас с удовольствием прижался к его шкафчику и продолжил то, что прервал тогда Габриель своим нежеланным появлением. Ты же ничем не отличаешься от всех этих омег, мой дорогой Кастиэль...» — продолжал шептать голос, преследуя юношу с той самой злосчастной ночи, как бы парадоксально это не звучало. Каждый раз, лежа в кровати и заполняя дневник, тщательно избегая темы «Винчестер», Кастиэль слышал его, морщился от ехидных и издевательских интонаций, но упрямо никому не рассказывал о нем. «Ну же, давай, подойди, прижмись к его спине, потрись о него. Будь хорошим мальчиком, покажи, Как и Где он нужен тебе...» — Ну, что же, с выздоровлением тебя, Новак, — с привычной, даже родной злой усмешкой Дин взирал на нарушителя его спокойствия, — я уже думал, что ты, поди, умер там, в больнице. Ну, или где ты там был, дорогуша, — зеленые глаза смотрели с презрением и насмешкой, такой забытой за этот долгий месяц. «Ты не сбежишь от него. Смирись и подставь шею. Пусть он сделает тебя своим на виду у всех этих болванов, прокусывая клыками нежную кожу у яремной вены.» — Где мои вещи, Винчестер? — не так запальчиво, как хотелось бы, произнес Новак, старательно игнорируя внутренний голос. — И не смей говорить, что это был не ты. — Да я сморю, смелости поднабрался, а, Новак? Подскажи-ка адресок, где лечился, авось из тебя хоть бету удастся им сделать. Ну, так, чтобы глаза не мозолил, — ядовитые слова лучше всяких ножей резали и без того израненное сердце юноши, заставляя морщиться и отступать на шаг назад, когда Винчестер, которому, видимо, надоело это шоу, с хлопком закрыл свой шкафчик и жестом указал на Кастиэля двум здоровенным альфам. Сглотнув, юноша, опасливо озираясь, попятился было назад, но два бугая, переполненные тестостероном, вмиг подхватили его под локти, и, словно пушинку, приподняли над полом на пару сантиметров так, что даже мыски Кастиэля не соприкасались с ламинатом. Дин несколько мгновений скользил по фигуре Новака скользким, неприятным взглядом, беззастенчиво разглядывая, но никто ему и слова не сказал против, а некоторые сделали вид, что даже не заметили этого, банально опасаясь своего неуравновешенного лидера. — Окажите ему радушный прием, — наконец произнес парень, двумя пальцами прихватывая край кардигана Кастиэля, — а то я смотрю, что наша птичка совсем забылась. И, кстати, с днем рождения! — и, отпустив его, Винчестер, махнув на прощание рукой, легкой походкой направился к лестнице.***
«Почему это так сложно - Найти кого-то, Кому на тебя не наплевать? Когда достаточно просто Найти кого-то, Кто будет смотреть на тебя свысока.» Someone Who Cares (оригинал Three Days Grace)
Мокрый, словно лягушка, Кастиэль сидел в одной из женских кабинок и судорожно прижимал к себе рюкзак, кусая бледные, бескровные губы. С его одежды капало так же, как и с волос. Тетради и учебники, скорее всего, пришли в полную негодность, даже если их высушить. Привычный день в школе, что еще сказать? Облитый из шланга, и под конец опущенный головой в унитаз, о который его «нечаянно» приложили, Кас был не просто унижен – он был раздавлен. Такое ощущение, что фантомная боль превращается в реальную, затопляя сознание, тело, душу. Вставать не хотелось, и плевать, что он в женском туалете. Плевать, что его могут поймать и обозвать извращенцем. Плевать, что он мокрый и побитый. Что из носа капает кровь, крупными каплями опадая на сломанные, крючковатые пальцы. Слез не было. Была лишь глухая всепоглощающая обида. Обида на самого себя, что он вновь поверил. Поверил в Винчестера. Что тот исправился, особенно после того, что произошло между ними. — Наивный дурак, — горько засмеялся Кастиэль, откидывая голову назад и жмурясь. Перед глазами все плыло, а желудок вот-вот исторгнет в мир все свое содержимое. «Скорее всего сотрясение», — как-то меланхолично подумал Новак, открывая глаза и пялясь в плывущий неизвестно куда потолок. Сколько он так просидел, Кас не мог сказать. Может час, может два. Он не подавал звуков, когда в уборную входили девушки, весело щебеча о своем. Замирая, он с содроганием ждал, когда его хоть кто-то обнаружит, своим звонким криком собрав учителей вокруг. А потом было бы разбирательство, при котором мистер Сингер, всегда справедливый и учтивый, попытался бы выведать тайну, но ничего бы не вышло, и Кастиэль вновь сел дома из-за переломов и сотрясения. — Кастиэль... — шепот, отражающийся от стен, прошел по уборной, привлекая рассеянное из-за сотрясения внимание. Юноша вздрогнул и задрожал, узнавая этот голос. Глубокий, с хрипотцой, доносящийся до него, словно через толщу воды. Голос, похожий на его, но старше, глубже, печальнее. — Кастиэль... Легкий ветерок прошелся по кабинкам, с непонятно откуда взявшейся силой раскрывая двери, заставляя ударяться о друг друга, создавая невыносимый шум. Хотелось зажать уши руками, закричать и забиться в дальний угол, чтобы ничего не слышать и не видеть. — Кастиэль... — вновь шептал голос, отражаясь от поверхностей. Он казался таким далеким, и таким близким… — Кастиэль, — неожиданно четко раздался голос прямо перед ним, и юноша, подняв голову, посмотрел сам на себя, только... Нет, не на себя. На Кастиила. Все такой же статный, он был печальнее, чем там, около пруда. Его ярко-синие глаза, обрамленные густым веером ресниц, грустно смотрели на Кастиэля. — Мой маленький Кастиэль... — шептал молодой человек, подходя к Новаку и касаясь его рук. Послышался шорох и шум, как тогда, на крыльце дома от Габриеля. — Никто не вправе делать такое с нами... Никто, — шептал он тихо, грустно улыбаясь и поглаживая пальцы юноши, которые чудесным способом исцелились. — Ты... — закусив губу, прошептал Кас, смотря в свое, но в чужое лицо. — Я – это ты. А ты – это я, — по-доброму ответил Кастиил, и, мягко улыбнувшись, коснулся двумя пальцами его лба, усыпляя юношу.***
Громкий, оглушающий шум от тяжелой музыки. Гул голосов, подпевающие ей. Потные тела, тесно прижимающиеся друг к другу – это застал Кастиэль, когда очнулся посреди спортивного зала. Он не помнил, как здесь оказался да и что делал. Большой, со вкусом украшенный зал вмещал в себя сейчас как минимум большую часть школьников, разодетых в пух и прах. Они, столпившись везде, где только можно, потихоньку вливали в пунш алкоголь, а преподаватели делали вид, что не замечали такой вопиющей наглости. Да и зачем замечать, если сам можешь подойти и налить себе стаканчик? Одно было ясно – Габриель его убьет за то, что тот не пришел домой. Да и как Кастиэль мог прийти домой, когда он не помнил ничего, что произошло с ним после... После того голоса. Хмуря брови, Новак стал озираться по сторонам, приходя в ужас от того, что находится в самом центре этой беснующийся толпы. Благо на нем была маска***, полностью скрывающая его лицо. — Классные крылья, чувак! — пьяное восклицание заставило Кастиэля вздрогнуть и посмотреть себе за плечи, медленно приходя в состояние шока. Два огромных, крепленных за специальные вставки белоснежного бархатного камзола, крыла, тяжело покачивались за спиной. Их насыщенный темный цвет сильно контрастировал с белоснежностью одеяния, которое, как успел было подумать Кастиэль, было выполнен вручную, впрочем, как и крылья. Каждое длинное, аккуратно выполненное перо не топорщилось из общей массы, создавая ровный, гладкий узор. «Зеркало. Нужно зеркало!» — в панике подумал Кастиэль, и, не заботясь особо о людях, стал пробиваться через них, задевая каждого своими тяжелыми крыльями. Зеркало нашлось на удивление быстро, видать его установили специально на вечер. Вглядываясь в свое отражение, Кастиэль все больше и больше терял ощущение реальности сего действия. Белая, прозрачная сорочка, поверх нее бархатный сюртук, нашейный платок с брошкой и камзол, расшитый темно-синими, почти черными нитями и такими же камнями. Высокие, натертые сапоги, белые кюлоты**** и богатая маска***, которая висела у них в каминной. Крылья же были поистине огромны – полтора метра на полтора метра. Тяжелые, намертво закрепленные к камзолу, сделанные на совесть неизвестным мастером – они приковывали к себе множество восхищенных глаз. Нити бус, что были вплетены в перьевую систему, загадочно сверкали во мраке, вбирая в себя свет прожекторов. Казалось, что в зеркале отражается вовсе не Кастиэль, а кто-то другой. — Надо выбираться отсюда... — прошептал Кас, оглядываясь в поисках хоть кого-нибудь из учителей, чтобы попросить сотовый телефон и позвонить Габриелю. Так дальше не могло продолжаться. Все эти сны, галлюцинации, необъяснимые поступки... Новаку казалось, что он сходит медленно с ума, придумывая себе необъяснимые действия, чтобы оправдать свое сумасшествие. И что не было никакого Кастиила Новака, который приходил к нему во сне и наяву. Что это придумал его больной воспаленный мозг. Может, врачи были правы, что рано или поздно Кастиэль сойдет с ума от своей Обычности? Every time we lie awake \ Каждый раз, когда мы лежим рядом After every hit we take \ После очередного секса, Every feeling that I get \ Я испытываю всевозможные ощущения But I haven't missed you yet \ Но пока по тебе не скучаю. Первые аккорды музыки заставили Кастиэля замереть и остановиться, словно кто-то окликнул его по имени. Недоуменно оглядываясь по сторонам, Новак хмурил брови, неосознанно скользя рукой по животу, поглаживая его. Ноющая боль, что появилась с самого пробуждения, с каждой секундой становилась все более ощутимой и навязчивой, словно напоминая о чем-то юноше. — Можно? — свободная рука, которая лежала вдоль тела, оказалась в плену тепла. Рывок, и вот Кастиэль прижат к теплому, крепкому телу. Не надо смотреть на него, чтобы понять, кто скрывается за костюмом доктора Чумы. Этот «кто-то», совершенно по-хозяйски обняв тонкий стан юноши, увлекает в танец, рассматривая его сквозь прорези маски. Every roommate kept awake \ Соседи по комнате не могут уснуть By every sigh and scream we make \ От наших охов и вздохов. All the feelings that I get \ Я испытываю всевозможные ощущения, But I still don't miss you yet \ Но всё равно пока по тебе не скучаю. Кастиэлю хочется что-нибудь сказать, но боль внизу живота с каждым мгновением становится все боле невыносимой. Мальчишку бросает то в жар, то в холод. Он не совсем понимает, что происходит, доверчиво вжимаясь в своего партнера, который пальцами скользит по его спине, там, где идет крепеж крыльев. На одно мгновение, Кастиэлю кажется, что он отстегнет их и бросит под ноги танцующим, чтобы те их растоптали. Он мог бы, но не делает, взамен сжимая основание крыла, и Кас испытывает фантомную боль, широко распахивая свои глаза. Он хочет что-нибудь сказать, но боится. Боится быть обнаруженным, хотя знает, что Он давно знает, кто перед ним. Дин давно знает, что Кастиэль в этом зале. Only when I stop to think about it \ Только когда я перестаю думать об этом... Сердце разрывает на части от переизбытка чувств. Кастиэль чувствует, как чужая жаркая рука перемещается под сорочку, незаметно сбив ее в сторону и горячими пальцами проводит по обнаженной коже поясницы. Дин все время ведет в танце, не на миг не отпуская от себя Кастиэля. I hate everything about you \ Я ненавижу в тебе абсолютно всё, Why do I love you \ Так почему я люблю тебя? I hate everything about you \ Я ненавижу в тебе абсолютно всё, Why do I love you \ Так почему я люблю тебя? — Ненавижу... — тихо шепчет Кас, когда ощущает, что его обнаженных рук касается ледяной воздух октябрьской ночи. Юноша не помнил, как оказался на улице, как оказался прижат к неровной, шероховатой стене школы, вжимаемый в нее разгоряченным телом. Он не помнит, как раритетная маска, стоющая пару миллионов, оказывается на земле, а его губ касаются чужие губы, захватывая их, сминая в яростном, ненавистном поцелуе. Every time we lie awake \ Каждый раз, когда мы лежим рядом After every hit we take \ После очередного секса, Every feeling that I get \ Я испытываю всевозможные ощущения, But I haven't missed you yet \ Но пока по тебе не скучаю. Боль в животе усиливается, трансформируясь в жар и лихорадку. Кастиэля трясет, он с трудом может держаться на ногах, в то время как его рот исследует чужой язык, переплетаясь с его собственным, заставляя ответить. — Ты никогда не сможешь сбежать от меня, — как сумасшедший шепчет Дин, коленом втискиваясь меж и так раздвинутых ног. Его руки словно из лавы, шарят под расстегнутой сорочкой и сюртуком. Only when I stop to think about it \ Только когда я перестаю думать об этом... — Я лишу тебя крыльев, ты не сможешь летать. Ты падешь. Падешь в мои руки. Мою клетку, — хрипло шепчет Дин, кусая до крови припухшие губы Кастиэля. Его пальцы вновь сминают бутафорные крылья, отчего Кастиэль кричит, захлебываясь криком. Он выгибается дугой, всхлипывая и скуля, коротко-стриженными ногтями царапая дорогую ткань костюма Винчестера. I hate everything about you \ Я ненавижу в тебе абсолютно все, Why do I love you \ Так почему я люблю тебя? I hate everything about you \ Я ненавижу в тебе абсолютно все, Why do I love you \ Так почему я люблю тебя? — Нет, прошу, остановись... — всхлипывает он, но в противоречие своих слов, сам ищет контакта с Дином, губами ловя его губы и целуя их, словно испивая из источника неведомой радости. Все в его теле поет и кричит от боли. Голова идет кругом, хочется оттолкнуть и в тоже время прижать Винчестера к себе, давая ему полную власть над своим телом. — Мой. Я никогда не отпущу тебя, — зубы проходятся по кадыку, когда Кастиэль с готовностью откидывает голову назад. Его глаза широко раскрыты и он видит вокруг них духов, что пляшут в демоническом танце, довольно смотря на них, словно только этого они и ждали. А Кастиэль... Его руки, осмелев, скользнули по груди Дина, ложась точно на сердце. Но биения не было… Only when I stop to think \ Только когда я перестаю думать About you, I know \ О тебе, я понимаю... Only when you stop to think \ Только когда ты перестаешь думать About me, do you know \ Обо мне... Ты знаешь? Крепкие пальцы стискивают бедра сквозь ткань кюлот, настойчиво гладя их. Одно бедро Дин закидывает себе на ногу, тем самым еще теснее вжимаясь в Кастиэля, вырывая из его горла тихий стон наслаждения. Но этого было мало. Было мало касаться, вжиматься, целовать. Хотелось овладеть. Грубо, чтобы на этом бледном теле расцвело множество меток. — Д… Дин… — скулит Кастиэль, когда его грубо разворачивают к стене и, лицом вжимая в нее, прижимаются твердым пахом к заду. Крылья, великолепные в своем размахе, находятся прямо перед лицом Дина, и он не выдерживает, с силой сжимая их, вырывая вскрик из-за рта Кастиэля. Кажется, из его прекрасных глаз текут слезы, но Винчестеру все равно. I hate everything about you \ Я ненавижу в тебе абсолютно всё, Why do I love you \ Так почему я люблю тебя? You hate everything about me \ Ты ненавидишь во мне абсолютно всё, Why do you love me \ Так почему ты любишь меня? — Тебе же нравится, маленькая шлюшка, ты ловишь кайф от этого, — хрипит Дин в ухо парня, пальцами расстегивая несколько пуговок на кюлотах Кастиэля, чтобы приспустить их и раздвинуть молочно-белые ягодицы в стороны. Упираясь пахом прямо промеж них, Винчестер рычит, зубами вцепляясь в изгиб крыла, вырывая еще один вскрик. «Мне не… недолжно быть больно», — затуманено думает Кастиэль, всхлипывая, и бесстыдно, словно течная кошка, прижимаясь к члену юноши. Но ткань мешает. Ее не должно быть. Скулеж вырывается из приоткрытых губ и Кас сам начинает елозить, требуя, желая получить свое. I hate \ Я ненавижу… You hate \ Ты ненавидишь… I hate \ Я ненавижу… You love me \ Ты любишь меня… «Как же горячо! Все тело будто опустили в лаву и медленно мешают в ней, а то никак не хочет сгорать. Между ног, а в особенности в заду, саднит и неприятно ноет, будто требуя чего-то. Господи, прекрати это…» I hate everything about you \ Я ненавижу в тебе абсолютно всё, Why do I love you \ Так почему я люблю тебя? ** Неожиданно, как будто звоночек, в голове Кастиэля проносится мысль, и он замирает, тяжело дыша. Это была не просто похоть или еще что-то. Это была течка. У Кастиэля началась течка, спровоцировавшая такое поведение, и, скорее всего, большинство видений. _________________________ Больница Бальтазара – http://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/4/82/720/82720390_tumblr_l31iwqkvfq1qatqtto1_1280.jpg * http://img3.wikia.nocookie.net/__cb20110901150840/automobile/images/thumb/d/df/Peugeot-RCZ-14.jpg/640px-Peugeot-RCZ-14.jpg ** I Hate Everything About You (оригинал Three Days Grace) *** http://media.vorotila.ru/ru/items/t1@b49fc133-0584-4961-9631-76d4bb7b6370/Venecianskaya-maska---praroditel-masok-vremen-epidemii-11-veke.jpg **** кюлоты – короткие, застегивающиеся под коленом штаны, которые имели право носить только аристократы. Вошли в моду во Франции в XVI в. и, видоизменяясь, дожили до XIX в. http://shop.reenactor.ru/image/cache/data/amelia.k/Am_Ku_001_2-500x500.jpg
