Мир, которого нет

«Я здесь, я стою, я один в кругу порочном,

Душа пуста, мир вокруг непрочный. Не усложняй же и не ищи меня. Я знаю точно, В придуманный мир я попал невольно, Теперь не хочу тебе делать больно, Но иногда ты вспоминай меня Таким, каким был я. Я в одиночество вплетён, Как в странный и безумный сон, И памяти больше нет, Лишь только холодный бред. Движенья нет, движенья нет, Движенья нет, движенья нет, Движенья нет, движенья нет и (только бред).» TK From Ling Tosite Sigure — UNRAVEL

       Ночной, прохладный, пропитанный запахом сирени и гортензии воздух приятной влажностью ложился на обнажённые плечи юноши. Его большие голубые глаза смотрели с таким неописуемым восторгом в небо, будто он сам хотел взлететь туда, ввысь. Далеко-далеко, распахнув навстречу ветру несуществующие крылья. Чтобы каждое мягкое, словно пух, перышко ощутило это приятное, ни с чем не сравнимое наслаждение полета.        Сияние звезд в ночи, словно миллионов светлячков, усеивало темное полотно неба, создавая из своих далёких гигантских тел подобие путеводной карты. Стоило лишь подключить фантазию, и вот проложена чуть кривоватая дорожка из ярких пятен, которая вела куда-то сквозь времена. Туда, где нет никого и ничего. Лишь ты один и твои сакральные мысли.        Безлунная ночь, безветренная. Такая спокойная и теплая, что даже стрекотание кузнечиков не слышно в тиши. Она, словно нежный любовник, обнимала точеное тело, обволакивала, сливаясь с ним в единую материю, укрывая, скрывая под своей темной мантией времен. Звезды… такие далекие в своей близи на Земном небосводе. Они яркими огоньками завлекают путников к себе, сбивая их с пути истинного, приводя обманом в вечное безмолвие.        Бледная, почти белоснежная, как кусок девственного холста, кожа мягко отсвечивала в безмолвной тьме, а алый рот соблазнительно приоткрыт, словно так и молил о поцелуе. Дин сглатывает и протягивает руки, чтобы коснуться кончиками пальцев этого неземного по всем параметрам существа, но оно смеется, танцующе уклоняясь от него и задорно сверкая озорными, светлыми глазами. Винчестер снова сглатывает и пытается вновь коснуться, поймать этого юношу, но тот не дается, продолжая все так же смеяться, кружась по кругу.        Невольное восхищение застревает где-то в груди, когда некогда обнаженное тело оказывается внезапно облачено в одежды времен Древнего Рима. Длинная, достающая до пят голубая тога с искусной серебрянной вышивкой по подолу, и накидка, подпоясанная длинным поясом. На оголенных запястьях забавно позвякивали металлические тонкие браслеты, создавая подобие музыки.        Юноша, смеясь и широко блаженно улыбаясь, вновь скользит к Винчестеру, плотно прижимаясь своей грудью к его, одаривая обоняние альфы легким, цветочным ароматом. Белоснежные руки скользят по крепкой шее вверх, чтобы зарыться в русый ежик волос тонкими пальчиками и жестоко оттянуть их вниз, обнажая шею. Дин сглатывает, от чего его кадык забавно дергается под беззащитной кожей. Он прекрасно знает, чего ожидать от этого прекрасного виденья прошлого. И он жаждет это. Жаждет прекратить то безумие, что живет в нем. Он жаждет конца.        Но юноша не приносит долгожданного облегчения. Его влажный, горячий язык скользит по яремной вене, чуть надавливая на нее, оставляя за собой поблескивающий след из слюны. А холодные руки пробираются под расстёгнутую рубашку, ноготками царапая бусинки сосков. Дин хочет что-то сказать, но замечает за собой, что не в состоянии и слова вымолвить. Он словно рыба, выброшенная на берег и отчаянно нуждающаяся в воде. А этот юноша… он и есть вода. Его личный источник, наполненный живительной влагой, в которую хочется окунуться и испить. Испить без остатка.       Жадность.       Чувство обладания.       Собственничество.       Тяжелое дыхание и чужие руки, что скользят по напряженному животу.       Но Дин противится. Он не подастся. Он, чертов Дин Винчестер! Он сильнее, могущественнее этого… этого мальчишки!        — Твое упрямство, Дин, — шепчет наваждение, откровенно улыбаясь и прикусывая острыми зубами кожу мужчины, — мило, но неуместно. Ты вечно портишь то, чего желаешь. Вечно ломаешь. А ведь было так легко не ломать, не терять. Надо было лишь признать самому себе, что ты одержим мной… одержим моими глазами… Просто отпусти себя… Доверься мне… будь со мной… — ясная синева задорно сверкнула и Кастиэль прижался своими губами к чужому рту, целуя легко, даже невинно, что абсолютно не вязалось с его распутными пальцами, что поспешно вынимали болт из петли джинсов и тянули собачку молнии вниз…        — Ну же, будь со мной… — хрипло шепчет искушающий голос. — Найди меня… Мы оба нуждаемся в этом, Дин… — ловкие пальцы умело гладят полунапряжённый член сквозь темный хлопок брифоф*, легко лаская, доводя до высшей точки возбуждения.        —Ты можешь почувствовать меня, мой маленький альфа… Сможешь найти и сделать своим. Нам обоим это необходимо, — хриплый шепот пробирал до самых костей, пуская ток вниз по животу, прямо к колом стоящему члену.        Влажное пятно от смазки на ткани трусов было лучшим доказательством чужого возбуждения для этого развратного омеги. Его горячие, мокрые от слюны губы нетерпеливо скользили вниз по шее, оставляя за собой мелкие засосы, что сошли бы на утро. Ловкие пальцы умело ласкали член сквозь плотную ткань брифоф, от чего Дин заходился в хриплом рыке, кусая до крови свои полные губы. Ему хотелось ощутить этот ротик не на своей груди, шее, животе, а там, где была рука, столь умело ласкающая толстый, увитый венками, член.        О этот рот… Влажный, наполненный вязкой слюной. С такой необходимой сейчас горячей теснотой, которая бы плотно обхватила колом стоящий член и довела бы до разрядки всего лишь несколькими фикциями вверх-вниз по стволу… А бархатные, вибрирующие от пошлого урчания стенки горла, что подталкивают к пику, помогли бы в этой простой, казалось бы, задаче…        — Ка… Кастиэль, — хрипло вопрошает Дин, и его голос звучит до ужаса умоляющим и жаждущим, но юноша лишь нахально смотрит, грациозно опускаясь перед ним на колени, от чего голубая ткань тоги натягивается, и в открытом вырезе виднеются темные, напряженные бусинки сосков, которые нестерпимо хочется втянуть в рот и провести по ним языком, запечатлев во рту тот небывалый омежий вкус.        — Тише, тише мой хороший, — словно дразнясь, произносит Кастиэль свистящим шепотом, горячими губами целуя низ живота, там, где «блядская дорожка» медленно устремляется к лобку, покрытому мелкими волосками. — Я знаю, чего ты хочешь…        Дин вновь хнычет и делает позывное движение бедрами, вскидывая их вверх, чтобы хоть как-то соприкоснуться ноющим членом с этим нереальным, словно сотканного из пошлого желания, телом. Но юноша лишь легонько кусает его за тазовую косточку и хитро смотрит, от чего у Винчестера перехватывает дыхание.        Сколько таящегося желания было в этой синеве! О Боги, помогите!        А этот проклятый Новак… Он лишь со смешком смотрит на Дина, облизывая пошло коралловые губы и пальцами подцепляет резинку трусов, чтобы легко потянуть их вниз. Член, стоящий колом, с красной головкой и капелькой смазки на уретре**, моментально стукается о подтянутый живот альфы, изнывая по прикосновениям этих изящных, омежих рук.        — Ну же, попроси меня, Дин… — опять этот, сводящий с ума, шепот. Винчестер уверен, что эта омега знает, о чем говорит ему, иначе бы не облизывался с таким видом, будто перед ним положили вкуснейшее лакомство из всех возможных.        Цветочный, легкий, сводящий с ума запах прозрачной дымкой окутывает сознание Винчестера, и он, сам не замечая за собой, как начинает требовательно вскидывать бедра вверх, а руками надавливать на хрупкие плечи, толсто намекая, что должен сделать омега и как. Но Кастиэль… он лишь смеется и не подается ни на миллиметр вниз, оставаясь все так же на коленях, прямо напротив его пупка, который обдает обжигающим дыханием.        — Не так, Дин… Ты знаешь, как… — голос омеги хрип и кажется, что сел на несколько октав, создавая рычащий отзвук в каждом слове. И Дин неожиданно понимает, что Кастиэль тоже возбужден. Что он и сам хочет этого, желает… Иначе бы не просил, не требовал от него умолять…        Усмешка через силу скользит по полным губам альфы и он, не заботясь ни о чем, зарывается пятерней в темные, густые волосы и тянет их, заставляя омегу подняться на ноги. Его яркие, синие глаза горят в ожидании, а юркий язычок скользит по пересохшим губам. И Дин не выдерживает… Он яростно подается вперед и целует этого строптивого омегу. Тот же отвечает на удивление жадно и стремительно, крепко обнимая за шею и языком проскальзывая в чужой рот, чтобы лидировать в поцелуе, вести… Винчестер не против, ведь то, что вытворяет эта похотливая сучка в его рту… с его языком…        — Ммм… — довольно мычит Кастиэль и сам притирается к Дину своими бедрами, доводя мужчину до исступления, урча в губы, как большой кот. — И все же тебе придется попросить, Дин… — шепчет вновь Кастиэль, оторвавшись от жадных губ, чтобы наконец услышать это. Скулеж, невнятный, еле различимый, и за ним скрытые слова желания. Зеленые глаза, которые заволокло дымкой похоти, смотрят умоляюще и жадно, а губы все продолжают шептать: «ПожалуйстаПожалуйстаПожалйста» — бессвязно шевелясь. И Кастиэль делает это.        Он, словно только этого и ждал, вновь опускает на колени, и когда влажные губы смыкаются на крупной головке, Дин довольно стонет, откидывая голову назад и позволяя себе расслабиться под столь желанными губами. Скользкий язык облизывает головку, словно леденец, обильно смачивая ее слюной и щекоча самым кончиком щелку уретры, довольно причмокивая.        Длинные пальцы умело обхватывают член у самого основания, мягко подрачивая его мелкими движениями вверх-вниз, что не вязалось с сильными мазками языка, терущегося о чувственную головку, с силой прижимая ее к небу, всасывая щеки внутрь, создавая этакий вакуум внутри рта, от чего Дин хрипло стонал, вскидывая бедра вверх, пытаясь проникнуть глубже, почувствовать головкой бархатные стенки горячего горла. Но Кастиэль медлил, иступляюще медленно вбирая член в себя, от чего Дин не выдерживал и вновь начинал молить, перебирая чужие волосы, оттягивая с силой темные пряди, причиняя намеренную боль. Но чертов Новак не ускорялся. Он лишь нахально смотрит своими невозможными глазами, растягивая эти полные губы вокруг члена буковкой «О», и сосет, черт его дери!        Бархатная поверхность рта, острота зубов, что легко касается тонкой кожицы на члене, принося несравненные ощущения — все это будоражит. Дину хочется с размаху засадить член в рот этой чертовой омеги, этому чертовому Кастиэлю, чтобы он захлебнулся собственными слюнями. Отяжелевшие от семени яички, со шлепком бились о его точенный подбородок, но он делает этого, отдаваясь на милость победителя…        И Новак вознаграждает его…        Резкое движение головой, и вот нос Кастиэля плотно прижат к лобку Дина, а коротко стриженные волоски задорно щекочут нежную кожу. Винчестер сдавленно охает, когда омега сглатывает, стремясь принести еще больше удовольствия своему альфе. И это ему удается до прекрасного легко и просто, отмечает где-то там, на задворках сознания, Дин, чрезвычайно довольный тем, что ему, наконец-то, позволено двигаться в том ритме, который он так желает.        Грубые, сильные толчки, отдающиеся, казалось бы, эхом в черепной коробке, приводят омегу в неописуемый восторг, заставляя ее изнывать и ерзать бедрами, сжимая свой член между ног. Винчестер доволен этим, хрипя и чертыхаясь каждый раз, как только Кастиэль делает глотательное движение горлом, сжимая член, тем самым доставляя неописуемое удовольствие.        Пенящаяся слюна, стекающая по подбородку, широко раскрытые глаза, с расширенным до предела зрачком и возбужденное, хриплое дыхание — Дину нравится, что именно он довел Кастиэля до такого состояния. Что именно его он хочет сейчас. Хочет его член в своей дырке, рту, руке. Хочет обтереться о него, как последняя течная сучка о своего кобеля.        — О бля… Да… — простанывает Дин, загоняя член глубоко в горло Новака, по самые яички, что задорно шлепают по подбородку. Он не дает Кастиэлю отстраниться, крепко держа его за волосы, прижимая к своему лобку. Да тот, вроде, и не против, вон как пальцами вцепился в бедра мужчины и с немым обожанием смотрит на него снизу вверх. Только от одного этого пошлого, многообещающего взгляда можно кончить в это, сука, узкое горло.        Хрип, свидетельствующий о том, что Кастиэлю становится нечем дышать, немного приводит Винчестера в себя и он с влажным звуком выскальзывает из рта, влажной головкой тяжело ложась на выпяченную нижнюю губу. И Кастиэль, чрезмерно довольный собой, мокро целует ее, языком обводя, лаская.        — Маленькая шлюшка, — довольно стонет Дин, проводя головкой по губам и вновь проскальзывая внутрь горячего рта, но лишь на половину, позволяя Кастиэлю самому задать темп и глубину. И Новак задает, от чего через каких-то полминуты, Дин начинает подвывать и мечтать вновь оказаться в глубине этого чертова рта!        Эти игривые прикосновения языком к головке, скольжение по длине члена так, будто он наивкуснейшее мороженое, которое только доводилось пробовать, тонкие пальцы, что так естественно и возбуждающе перебирают отяжелевшие яички…        Белесая, рваная струя ложится на губы Кастиэля, пачкая лицо и попадая на темные волосы, когда он, широко раскрыв рот, стал быстро надрачивать толстый член, подталкивая альфу за грань. Дин кончает бурно, с рыком, пачкая столь порочную омегу. Но тот, кажется, не против этого.        Выдаивая остатки спермы себе на язык, Кастиэль пошло облизывается, тем самым слизывая остатки семени с губ и широко улыбается. Испачканное в белесой жидкости лицо как никогда привлекательно, неожиданно понимает Дин и резко подается вперед, что бы поцеловать это невозможное существо и ощутить свой собственный вкус. Вкус долгожданного счастья.        Но это не реальность. Реальность больная стерва, которая рушит все, к чему касается.        Пробуждение выходит резким и до зубной боли болезненным. В спальне темно, лишь сопение теплого тела под боком напоминает, что он не один. Миниатюрная в своей хрупкости фигурка… Красивая… Совершенная. Утонченная в своем мнимом превосходстве Жена.        Хах, не правда ли странно? Дин Винчестер и женат!        Альфа криво усмехается и отводит темную, длинную прядь с лица Лизы, чтобы узреть умиротворённое лицо супруги, которая спала, не мучаемая призраками прошлого. Дин не оставлял на ней своей метки. Просто не смог, когда надо было, а сейчас… сейчас это лишнее. Элизабет, теперь Винчестер, никуда не денется, пугаемая тем, что может потерять то, что сейчас имеет. Потерять Дина. А ей, как известно, этого не нужно.        Пять долгих лет. Пять лет незнаний и наигранного спокойствия. Лиза не напоминала о том случае, а Дин и не вспоминал, но та флешка, что была в маленькой, цифровой камере… Она хранится в столе Винчестера.        Год назад отец, Джон Винчестер, уехал из города, оставив вместо себя номинальным главой Дина. Тот не возражал, ведь, если посудить, он был готов к такому повороту. И даже рассчитывал на него. Сэм же, после отъезда отца, тоже уехал. Куда? Дин не интересовался. Мелкий всегда был сам себе на уме. Еще тогда, в далекие века безмолвия, когда только-только встретил Дина и признал, как старшего, он не особо распространялся куда и зачем пошел, не вовлекал его в свои дела, да и тем более Дин знал, что у кого у кого, а у Сэмми мозги были. И не просто для красоты словца.        Глубокий вздох, и Винчестер аккуратно поднимается с постели, не желая будить Лизу. Ему просто не хотелось слушать ее «ободряющие» и «взволнованные» речи. Дин всегда знал о лживой стороне своей супруги. Он даже был несколько очарован этим. Но со временем это стало раздражать. Все такая же красивая, утонченная в своем нежелании меняться, Элизабет Винчестер стала ярким и удобным дополнением к Дину. Для публики они были красивой, любящей друг друга парой. Супругами, которых ставили в пример детям. Партнерами, которыми все восхищались. И лишь Сэм знал, что, будь воля Дина, Лиза бы потерялась в подвале дома, навек пропав в лапах темноты. И это не аллегория, мой дорогой читатель.        Накинув легкий халат на плечи, Дин, прихватив с собой сигареты, выходит из комнаты и устремляется к лестнице, ведущей на первый этаж. Ему нестерпимо надо глотнуть прохладного ночного воздуха. Старые каминные часы указывают своими острыми, тонкими стрелками, что сейчас лишь три ночи, но Винчестеру все равно. Он просто не может находиться дома. Он не может быть нигде, пока этот чертов Новак не найдется и не вернется в этот город. К нему, к Дину.        Яркий оранжевый огонек — свидетельство глубокой затяжки, единственное яркое пятно в беспроглядной тьме. Ночное возбуждение, вызванное сном, медленно спадало, а ночной воздух охлаждал разгоряченную до предела кожу. Дин усмехается, выдыхая белесое облачко дыма в небо. Как же легко было бы, если бы они жили не тут. Не в это время. Не в этом мире. Винчестер уверен — все было бы по-другому. Да. Он уверен.        Еще одна затяжка и мужчина прислоняется спиной к стене особняка. Ледяной камень неприятно холодит спину, но Винчестер не обращает внимания. Ему вообще не до этого. Его интересует только то, где скрылся его омега. Где он смог спрятаться, укрыться. Все, что применял Дин для поисков Кастиэля и его чертовых братьев, провалилось, выдавая один и тот же результат — пустота. И неважно, что это было: древние ритуалы на крови или поиск по базе данных и через обширные связи. Все показывало одно и тоже. Будто Кастиэля и вовсе не существовало на свете.        Как-то раз, Лиза, застав своего супруга за просмотром сведений о Кастиэле, бросает неосторожную фразу о том, что, скорее всего, тот уже умер, ведь он обычный. Дин тогда ничего не говорит и никак не реагирует, но вечером, после ужина, слуги вызывают скорую госпоже — Дина не было в то время дома, он уезжал с младшим братом по делам. Врачи тогда поставили ей разрыв внутренних органов, что чудом, но срослись.        Лиза не сопоставляет эти два события вместе, считая, что это могло быть из-за беременности, которая, как была уверена девушка, существовала, но ни Дин, ни Сэм, что всегда был приветлив со своей невесткой, не считают, что это правда. Ведь они знают правду о происхождении Лизиной болезни. И эта тайна была не так сильно охраняема, как могло бы показаться на первый взгляд. Старший из братьев никогда не делал тайны из того, что его супруга, мягко говоря, была для него ни чем иным, кроме как хорошеньким прикрытием и разменной монетой в обществе. Да и союз с этой семьей пошел на руку.        Очередная глубокая затяжка, и Дин смотрит в небо, щуря зеленые глаза. Безлунная ночь, и звезды такие тусклые, что их не сразу заметить-то можно… Даже холодный ночной ветер не приносит успокоения мечущейся в клетке ребер душе. Невольный вздох, и мужчина на мгновение отпускает себя, позволяя своей тени расползтись позади, стать в два раза больше, чернее, опаснее. Легкие всполохи по краям, и, словно языки пламени, тень пожирает оставленные позади земли.        Винчестер вновь вздыхает и тушит сигарету о ладонь, не обращая внимания на оставшийся след. Он скоро пройдет, как и любое повреждение, нанесенное не им. Он вновь себя контролирует, не позволяя силе брать верх над ним. В отличие от брата, Дин не вел Дневников. Ни тогда, ни сейчас. Но альтернатива все же была, ведь, как известно, Дневники — отражение их чувств и внутренних «Я». Именно на пожелтевших листах еще можно встретить человеческое описание таких, как они. Кто-то вел эти книги для того, чтобы не забыть, кем являлся когда-то, кто-то же ради удовольствия, но ни Дин, ни Сэм не относились к ним. Один писал все свои воспоминания, другой же заключал в стеклянные тары и разбивал в глухом, промерзлом подвале.        Один пытался сохранить то, что имел. Сохранить себя самого, а не того, кем являлся на листах бумаги. Сохранить как можно больше того, что теперь было в нем. Чтобы потом отнести на костер в честь Белтейна или Самайна и сжечь. Принести в дар Богам старины. Богам, что теперь жили в тени и жаждали крови.        Другой же избавлялся от всего, развеивая свою память в темноте подвала, позволяя остаткам израненной души рыдать на полу. Но с каждым разом эти рыдания становились все тише и тише, пока в один их дней будущих совсем не стихнут, и Дин тогда поймет, что это конец. Что он, преодолев ту точку медианы, за которой пустота и бесконечность, отчитываемая в обратном порядке.        Два брата, объединённые разными целями, но одним стремлением. Оба помешанные на семье Новаков, но, если один был чисто из научного интереса, то второй… То Дин был одержим идеей сделать Кастиэля своим. Только вот все его действия приводили к тому, что мальчишка все больше и больше отдалялся, да в конце концов совсем сбежал, оставив после себя лишь легкий шлейф из сладкого запаха гниющих цветов.        Винчестер морщится и трет большим и указательным пальцем веки, чуть надавливая на глазные яблоки, чтобы прийти немного в себя. Тот инцидент на Рождество… Нет, Дин не жалел, так как прекрасно знал, что рано или поздно это произойдет, а так… С легкой руки Лизы это произошло.        После того раза, тема изнасилования Кастиэля держалась в строгом секрете ото всех. Нет, им бы ничего не сделали, ведь, какого-то обычного поимели, сам виноват, меньше надо было доставать ребят! Они еще ему одолжение сделали, именно так сказали горожане и даже посмеялись бы, проявляя больше сочувствия к Лизе, которая видела это все. А то, что она была зачинщицей — это ничего, так, маленькая, совсем незаметная и опущенная в этой грязной истории деталь.        — Касси, Касси, Касси, — шепчет Дин в пустоту, желая, чтобы все это прекратилось и вернулось к началу начал. Туда, откуда это началось.

***

«Что с нами стало? Я ведь знал тебя так хорошо Что с нами стало? Что ж, я думаю, что знаю» Decode (оригинал Paramore)

Греция до новой эры. Микены.

       Яркое палящее солнце уже во всю поджаривало рабов, трудившихся в столь ранее время в огромном поле. Сезон дождей, что был короток в этом году, никак не помог размягчить каменную землю, от чего до истощения худые мужчины и женщины из последних сил возделывали землю, окучивая ее и засеивая теми крохами зерна, что остались у их Господина.        Голод. Он стремительной саранчой обрушился на их богатый край, скашивая его жителей одного за другим. Горожане, стараясь найти «логичное» объяснение неожиданной напасти, сваливают все на сирот, прибывших вместе с рабовладельческим рынком. Они обвиняют, что те разгневали Богов своим появлением, и никто, вроде, и не возражает, разве что кроме семьи Девереци. Богатая, большая семья с огромным количеством рабов, никогда не выходившая на контакт с жителями, даже в большие праздники. Тихие, скрытные и до одурения прекрасные четверо братьев, младшему из которых еще не исполнилось и десяти — они всегда были в центре внимания жителей.        И вот сейчас старший из братьев, Михаил, покупал этих двух мальчишек, старший из которых был совсем ненамного больше его младшего брата. Можете посчитать его до дури сентиментальным или же расчетливым, но мужчина не мог видеть, как обезумевшая толпа закидывала камнями детей, которые, по сути, были не виноваты в том, что урожая в том году было мало, или же, что сильные города сего не желали делиться своими продовольствиями, ведь, как ни крути, но на подношения семейства Девереци не проживешь долго.        Властный взмах рукой, и вот крепко-сбитый раб, один из свиты Михаила, грубо расталкивает толпу, чтобы пройти к детям. Старший из оборванцев, завидев высокого, небритого мужчину, что больше походил на свирепого разбойника, нежели на верного, покорного невольника, оскалился, загораживая собой младшего брата.        — Не бойся, дитя, — смешливо фыркнул мужчина, опускаясь перед ним на колени и аккуратно, чтобы не спугнуть малыша, протягивает ему руку. Ребенок со столь необыкновенными большими глазами и россыпью веснушек по переносице недоверчиво косится и сжимает руку брата, который беззвучно плакал.        — Ну же, Господин не тронет Вас. А даже наоборот — защитит от этих ублюдков, — обнадеживающий, даже дружелюбный шепот этого громилы действует, как волшебная панацея. Мальчик, который старший из них, неожиданно расслабляет напряженные плечи, и коротко, по-взрослому кивает. Позволяя поднять себя и брата с земли, чтобы посадить на один из обозов, где сидело еще три раба: старик и две молодых девушки. Можно сказать, что совсем дети.        Михаил, удовлетворенный таким раскладом, кивает одному из рабов и направляется дальше, на самую вершину холма. Туда, где был его дом, огороженный высокой каменной стеной.        Сидя верхом на повозках, мальчишка с зелеными глазами молит лишь о том, чтобы его брат не смог сбежать, как только представится такая возможность, ведь быть рабом — самое ужасное, что может существовать на Земле. Ведь неизвестно, что может прийти в голову этим «Высокородным созданиям». Тихое покашливание за спиной отвлекает от невеселых дум, и ребенок оборачивается. Замечая все того же бугая, что посадил их на тележку.        — Господин хороший человек, и он не навредит вам. Скорее всего, приставит к своему брату, Кастиилу. А Вашего брата отправит прислуживать на кухне, чтобы вес набрал, — беглый взгляд по уснувшему мальчишке, и мужчина усмехнулся.        Зеленоглазый ребенок ничего не сказал тогда, молча внимая информации и запоминая из огромной речи раба то, что понадобилось бы в будущем. Критон — так звали мужчину — рассказал о каждом брате, разве что Кастиэля упустил, пояснив тем, что Михаил и Люцифер — близнец Господина — никого не подпускали к брату, оберегая его, как зеницу ока. От того небольшое количество рабов в имении имели представления о том, как выглядел младший ребенок в этой семье, но все, без исключения, были наслышаны о нем и его доброте.        К вечеру, когда палящая жара резко сменилась на пробирающий до костей холод, обоз подошел к высоким стенам поместья. Двое воинов, поклонившись Господину, с почтением открыли кованые ворота, пропуская людей внутрь. Старший из братьев, еле-еле боровшийся со сном, стал с интересом разглядывать яркую зелень двора и небольшой, декоративный бассейн, где плескались мелкие рыбешки, покрытые красной и ультрамариновой чешуей. Их прозрачные большие хвосты задорно всплескивали воду, от чего мелкие брызги редко, но попадали на прохожих.        Это дом отличался от того, где раньше содержались дети. Двухэтажный, с большими оконными прорезями и аркой вместо двери, словно хозяева не боялись воров или нападений. Где-то там, в самой глубине поместья слышался заливной собачий лай и смех людей, что удивляло и настораживало. Не было присущей богачам пафосности и отчаяния от рабов. Казалось, что в этом доме все равны. Даже птицы, диковинные, с ярким опереньем, свободно летали с ветки на ветку, не боясь людей, приехавших только что.        Стайка молоденьких рабынь, во главе со статной двадцатилетней женщиной, выплыла из дома и стала радостно щебетать, принимая дары от Господина, что привез он с рынка. Сколько бы мальчишка не смотрел на них, они нисколько не были похожи на невольников. Скорее на наемную прислугу или что-то типа того. Одетые в простые, но от того не жалкие одежды, девушки, да и не только они, были веселы и приветливы. Не было той набожности перед Хозяином. Нет подобострастия и лести, чтобы добиться расположения. Они были искренне рады их возвращению. И это удивляло.        — Ты ведь Дин, да? — произнесла темноволосая девчушка лет десяти с копной тяжелых волос. — Я Элизанаэль. Михаил попросил меня проводить вас с братом в купальни и накормить. Завтра вас распределят на работы, но, думаю, что ты, скорее всего, будешь прислуживать Кастиэлю, а твой брат отправится на кухню. Но там кто знает.        Пока девчонка тараторила, Дин пытался уследить за ее речью и запомнить все: имена хозяев; расположение комнат; количество слуг и их ранги, но не успевал. Слишком много информации. А Анна тем временем попросила разбудить Сэма, и, дождавшись его пробуждения, повела их внутрь дома. Так и началась новая жизнь братьев.

***

       Впервые Дин увидит Кастиила в трапезной ранним утром, но не придаст особого значения, приняв мальчишку за еще одного раба, ведь в это время их было предостаточно: простая одежда, подпоясанная каким-то куском ткани и грязное, неумытое от сажи лицо — скорее всего один из тех детей, что чистили главный котел перед пробуждением Господ. Но какого же было его удивление, когда слуги склонились почтенно перед этим неумытым мальчуганом и дали испить парного молока, которое только что сдоили с козы. Кастиил мило покраснел, и сердце Дина забилось чаще, чем раньше.        Любовь. Это была именно она. Первая и последняя. По-другому просто не могло быть, понимал чисто интуитивно Дин, облизывая вмиг пересохшие губы, когда мальчик, испив молока и застенчиво улыбаясь, обернулся к нему, изумленно впиваясь ясными голубыми глазами в его лицо. И тут Дин понял, что всю свою недолгую жизнь он посветит этому необычному чуду с глазами неба.        Несколько шагов, и Кастиил стоит перед ним, с интересом рассматривая. Одна из рабынь, причитая, уже успела стереть сажу и копоть с лица, сетуя на то, что юный Господин слишком непосредственен. Молочная кожа и легкий румянец пленяли своей девственной чистотой, и Дину нестерпимо хотелось коснуться этих щечек подушечками пальцев, но страх замарать это совершенство пересиливал.        Дин от природы своей был альфой, что не являлось ни для кого секретом. Его терпкий, тяжелый запах не раз спасал их с братом из и от неприятностей. Но этот мальчик… сколько бы Дин сейчас не принюхивался, он не мог услышать ни нотки. Кто же он?        — Ты Дин, да? Один из тех, кого вчера привел Михаил? — склонив голову вбок, интересуется темноволосое чудо, таинственно сверкая яркими глазами.        Дин лишь кивает и сглатывает вновь. Что-то странное было в этом мальчике. Странное и от того до одури привлекательное.        — Я Кастиил, младший брат, — дружелюбно улыбается юнец и неожиданно широко улыбается. — Я бы хотел, чтобы мы подружились, Дин.        — Я… Я бы тоже хотел! — слишком поспешный ответ. Ну и плевать, ведь этот голубоглазый мальчик так красиво смеется…        — Тогда отлично! — и стремительные объятья наполняют черствое сердце мальчика той крупицей тепла, что была столь необходима.        Кастиилу было восемь, а Дину десять, когда они впервые познакомились. Сэму же было шесть, и он был слишком мал для того, чтобы что-то понять в отношениях этих двоих. Его больше интересовали уроки, что стал преподавать ему Габриэль.        Кастиилу было двенадцать, а Дину четырнадцать, когда они впервые неловко, неумело поцеловались в одном из чуланов, подперев его палкой для мытья полов. Сэму было десять, и он сам уже знал вкус чужого поцелуя, пускай ворованного во сне со столь сладких, пахнущих карамелью, губ.        Дину шестнадцать, когда он избивает какого-то высокородного альфу, который посмел покуситься на его четырнадцатилетнего Кастиила. Двенадцатилетний Сэм стоит в стороне и успокаивает Младшего Господина, ненавязчиво не давая ему разнять альф, зная, что напыщенный высокородный болван заслужил это.        В семнадцать лет Дина вызывают к себе Михаил с Люцифером и посвящают его в тайну их семьи. Посвящают в тайну рождения его и Сэмми. В тот день Дин впервые напивается и пытается взять Кастиила силой, но вовремя приходит в себя. С этого дня их отношения натягиваются, а Дин начинает отдаляться от него.        В двадцать один Дин бежит, забирая с собой шестнадцатилетнего Сэма, который, в свою очередь, не хочет бежать из дома. Но брат не слушает его.        Через год Дин рассказывает то, что он узнал от Михаила и Люцифера Сэму, и тот поддерживает брата в важном решении, преследуя свои цели. Именно в этот день, 31 октября, Сэм и Дин Винчестеры заключили договоры с древними Богами язычества, отдав им себя без остатка. Сами став ими, их орудиями, их сердцами, душами, глазами и ушами. И пусть каждый преследовал свои цели, но цена, что каждый из них заплатил, была слишком велика, и осознание ее пришло лишь тогда, когда они вновь встретили семью Девереци. Нет. Не так. Семью Новаков. И ее четырех братьев, двое из которых 31 октября потеряли «перья» на своих прекрасных, тяжелых крыльях, проносящих их через вечности лет, отдав их в дар желаниям детей.

***

«Не толкай меня, не надо, Я сама на асфальт лягу, А ты уверенней и крепче Потяни за рычаг… И катком по моей вере, Ни к чему она теперь мне, Будь уверенней и крепче, Не жалей ни о чем…» Татьяна Зыкина — Мне плевать Наше время.

       Кастиэль чувствует, как Клэр, маленькая сонная Клэр, бессознательно прижимается к его груди, зажмурив синие глаза и сунув в рот пальчик. Каждый раскат грома был для девочки пыткой, хотя она и пыталась не показывать этого. В такие дни она, взяв своего медведя, подаренного Гейбом, бежала в комнату папочки и забиралась к нему. И успокаивалась она лишь тогда, когда полностью вжималась в теплое тело и чувствовала спасительные объятья заботливых рук родителя.        И этот день не был исключением. Дождь нагнал Кастиэля и Клэр в саду, когда они, расстелив цветастый лоскутный плед, сшитый одной из домохозяек-соседок, под раскидистыми ветками дуба читали Алису. Крупные капли вмиг промочили их до нитки, а книгу пустили в негодность, что и сушить ее было бы бесполезно. Яркая молния и громкий гром разрывали некогда ясное небо пополам. Прекрасное и ужасающее зрелище, решил тогда юноша, закрывая уши дочери одной рукой, а второй расстилая постель, чтобы уложить ее.        В такие дни, когда небо озарялось вспышками, в пригороде часто отключали электричество, боясь ударов молний. Что случилось и сейчас. Лампочка несколько раз мигнула и погасла. Ну, скорее, взорвалась, искрами осыпаясь на паркет, заставляя напрячься Кастиэля.        «Благо Клэр не видела», — обеспокоенно думает он, хмурясь и глядя на вздрагивающие плечи дочери.        Не к добру это все. Ой не к добру. Да еще и Габриэль, который не подошел к телефону…        Глубокий вздох и Кастиэль тоже залезает под одело к дочери, позволяя маленькой мартышке полностью залезть на него и обнять. Крепко-крепко. Ее крохотное тельце дрожало, а пальчики судорожно сжимали ткань футболки юноши, от чего тот невольно напрягался, но и виду не подавал о том, что обеспокоен таким поведением дочери. Ведь гром и молния, да и ливни были не в первые в этом году…        — Папочка… — шепчет малышка, дрожа всем телом, отвлекая Кастиэля от невеселых дум. — Там… на улице… Там кто-то есть. Я слышу его запах…        Новак резко сглатывает и зажмуривается. Это не первый раз, когда Клэр говорит об этом. Но, как бы Кастиэль и Габриэль не пытались обнаружить это — все было без толку. Либо девочке мерещилось, либо… Но Гейб верил, что Клэр не мерещилось. Просто не могло, так как иногда они с братом тоже видели тень у дома. Будто кто-то следил за ними все эти годы, не отступая не на шаг от них.        Вскоре дыхание девочки выравнивается, и она уже спит, тревожно сопя в грудь родителя, нахмурив свои светлые бровки. Кастиэль аккуратно перекладывает дочь на пуховые подушки и качает головой, отмечая, что она не переоделась в пижаму. Клэр всегда была немного растяпой, что выражалось в вечной растрепанности чуть вьющихся волос и нежелании носить обувь в саду. Но эта черта… она была настолько милой и необычной для этого пасмурного мира, что Новаки умилялись этому.        Аккуратно встав с кровати и укрыв дочь периной, Кастиэль, прихватив с собой телефон, направился вниз, прикрыв неплотно дверь в спальню и оставив светильник на батарейках включенным, чтобы, если Клэр проснется, она не испугалась. Кромешная темнота в доме, нарушаемая лишь всполохами молнии, угнетала и вводила в какое-то мрачное преддверие беды. Неужели подошло к концу спокойное существование? Все эти пять лет спокойной и размеренной жизни пригорода…        — Успокойся, Кастиэль, — шепчет сам себе юноша, и зажигает газовую плиту, чтобы вскипятить воду на чай. Темнота не сильно мешает ему, но все же, отмечает Новак, лучше поставить свечи по периметру поверхности столов. Высокие, толстые, молочно-белые свечи, убранные в один из шкафчиков кухни и хранившиеся ради декора, а не для удобства жильцов. Но, как говорится, время пришло, и на тонком промасленном фитиле заплясали огоньки, весело прыгая и бросая оранжевые блики на поверхности стола.        Кастиэль как-то облегченно улыбнулся, когда полумрак затопил тьму, прогоняя ее, худо освещая большое пространство дома. Длинная тонкая свеча, вставленная в канделябр, стояла рядом с плитой, пока Новак заваривал травяной чай чтобы согреться и успокоить нервы. Ее жалкий, маленький огонек не приносил света, но создавал чувство уюта и защищенности. Хлесткие капли дождя, словно взбесившись, ударялись о тонкое оконное стекло, будто желая его разбить, а гром и молния были аккомпаниаторами этого странного оркестра.        Ароматный запах тонкой струйкой пара исходил из большой красной чашки с Микки-Маусом — чашка Клэр, но Кастиэль взял за привычку иногда пить из нее чай. Устроившись на розовом с цветочным принтом диванчике, юноша сделал маленький глоток вкусного отвара и прикрыв глаза, довольно заурчал. Запах полевых и садовых цветов всегда наполнял их дом, создавая чувство уюта. А в сочетании со свечами какую-то романтическую обстановку. Невольная усмешка скользнула по пухлым губам, и Касси подобрал под себя ноги, делая аккуратные глотки. Растянутый в рукавах и горле свитер смешно смотрелся на худом юном теле, добавляя к общей картине гостиной трогательных ноток.        Телефон, лежавший на декоративном столике, неожиданно загорелся, оповещая владельца об SMS. Поставив чашку на стол, Кас нахмурился, проводя по сенсорному экрану пальцем, чтобы разблокировать и прочесть текст. Номер был незнаком ему, да и само сообщение…        «Я могу утолить твою боль.»        Паника ярко-красным цветком расцветает в сознании Кастиэля, и он отбрасывает дрожащими руками от себя телефон, желая, чтобы он разбился, чтобы сообщения, ставшие приходить поочередно, друг за другом, несли смысл, который Новак пытался вытравить из себя. Из своей души, сознания.        — Нет, нет, нет! — хрипло шепчет юноша, вскакивая и подбегая к телефону, чтобы проверить, чтобы удостовериться, что ему это не более чем показалось. Что это неудачная шутка телефонных хулиганов. Но слова… Они били в корень проблемы. В саму суть Кастиэля. Его больного сознания, пораженного вирусом под кодовым названием «Любовь».        «Ты будешь любить меня, пока все не будет кончено.»        — Это не правда, — шептал он, дрожащими пальцами набирая номер брата, но тот был недоступен из-за грозы, как объяснял оператор. И так несколько раз, пока отчаяние не затапливает сознание и Кастиэль, словно раненый зверек, забивается в глубь мягкого кресла, крепко сжимая вибрирующий телефон в руке.        «Ведь я подставляю тебе плечо поплакать.»        Сильный раскат грома и Кастиэль всхлипывает. Это не могло быть правдой. Он не мог их найти. Не сейчас, когда жизнь стала налаживаться, а то чертово чувство, расцветавшее все эти годы в груди, стало затихать, лишь изредка, как старая рана, неровно зажившая в свое время, побаливало, напоминая о предательстве. Да и было ли это предательством? Дин Винчестер, этот обаятельный сукин сын не был ничем обязан Кастиэлю, и тот понимал это умом, но не сердцем.        «Я доза, что убивает тебя.»        О да, он был той самой дозой. Героин, амфетамин, спайс или кокаин — эти наркотики были шуточным баловством по сравнению с ним. С его зелеными, подернутыми многовековой ненавистью глазами и этими трогательными веснушками на носу, словно звезды, рассыпанные по коже. И Кастиэль понимал, что его страх, обусловленный изнасилованием, лишь ширма для него самого. Ширма от настоящих чувств. От той больной привязанности, что он испытывал по сей день.       «Я могу утолить твою боль, боль, боль.» ***        «Я могу исцелить тебя» — так понимал это сообщение Кастиэль, и ему хотелось от этого горько смеяться, закинув голову назад. Исцеление… он уже неоперабелен. Его раковая опухоль давно проникла в самые укромные места, и даже та боль, что черным дымом клубилась внутри, не могла изменить ничего, лишь сильнее привязывая к идеальному образу, преследующий его с самого рождения.        — Я не вернусь, — скорее сам себе шепчет Кастиэль, с такой силой сжимая телефон, большим пальцем надавливая на хрупкий экран, от чего стекло на нем лопается, и пара крохотных осколков впивается в плоть. Но Новак не чувствует это. Он смотрит в окно, где видит тень. Ее края, словно вспенились и клубились в воздухе, вселяя трепетный страх и ужас. И Кастиэль боялся, сжимаясь в кресле в комок, и думал о том, что надо встать и бежать на верх, к Клэр, чтобы, завернувшись рядом с ней в одеяло, тихонько лежать рядом, как сторожевой пес, охраняя свое сокровище.        — Я не вернусь… — повторяет Кастиэль и тянется рукой к декоративному камину, чтобы взять увесистую статуэтку и запустить в стекло, в надежде на то, что морок пропадет. Спадет, как пелена после сна. Но его прерывает звук открываемой двери и глухой удар чего-то тяжелого о пол. Дом наполняется карамельным запахом. Габриэль.        Кастиэль вскакивает, и, путаясь в своих же ногах, на всех порах мчится к брату в коридор, прорываясь сквозь полумрак комнаты, желая оказаться с родным и близким ему человеком. Его голубые глаза распахнуты от ужаса, а тело бьет мелкая дрожь. Страх окутывает его тонкий стан, от чего Гейб хмурится, ощущая, как Кастиэль жмется к нему в поисках защиты, вздрагивая и что-то беззвучно бормоча, кусая бледные губы.        — Тише, тише… — шепчет старший брат, мягко оседая на блестящий паркет и позволяя Касси свернуться на его коленях беззащитным калачиком. Такой маленький и беззащитный, но родитель… Ему самому в пору быть еще ребенком. — Все хорошо, я тут, мой маленький… — Габриэль не касается перепачканными руками головы Кастиэля, и омега, принюхиваясь, ощущает запах железа. Слишком сильный, слишком навязчивый…        Кровь. Алая, отдающая нотками древесины и смолы. Она неприятной коркой застыла на нежных руках Габриэля, стягивая кожу. Но чья она? Почему его брат в крови? Почему молчит, упираясь взглядом в пол. И почему… Миллионы вопросов роются в голове, но Кастиэль ни одного не озвучивает, лихорадочно пытаясь понять, что же произошло.        Синие глаза зажмуриваются, а потом широко распахиваются, когда яркий свет резко бьет по зрачкам и он видит тело, лежащее за Габриэлем. Именно оно упало, когда Габриэль пришел домой? Может, это враг? Может… Лихорадочный взгляд скользит по бессознательному телу. Оно крупное и большое, и непонятно — живое или мертвое.        — Он жив, — как-то хрипло отвечает Габриэль на немой вопрос брата, морщась и кивая на мужчину, что лежал в дверном проеме. — Помоги мне его затащить в дом, Касси… Он ничего нам не сделает, я обещаю, — как-то смиренно и устало звучат слова Габриэля, и Кас сглатывает, медленно кивая. Он сам не замечает, как они с Гейбом взваливают себе на плечи неподъемного мужчину.        Тяжелый, неповоротливый мужчина, даже нет, юноша, в три, если не в четыре раза крупнее их с Гейбом, с трудом оказывается внесен вверх по лестнице на второй этаж, в одну из спален, и уложен на мягкую перину. И только тогда, когда Гейб нежно откидывает длинные, спутанные от крови пряди с лица незнакомца, Кастиэль понимает, кто это. Сэм. Сэм Винчестер. Брат Дина.        — Как… Как он тут оказался, Гейб? И почему он в крови… — хрипло вопрошает Кастиэль, не замечая нервной тряски рук, но брат лишь грустно улыбается, устало опускаясь на кровать рядом с Сэмом, и смотрит на Каса. Ореховые глаза устало блестят, а тонкие губы изгибаются в извиняющейся улыбке.        — Он… он нашел нас, Касси. Пришел ко мне в пекарню… — сглатывает Габриэль, сминая в руках небольшую подушку, словно намереваясь ее порвать, — а я… я просто выжег его. Представляешь? Приложил руку к груди и сделал это, — сумбурная речь, запинающийся голос и бегающие глаза — Габриэль не был сам собой сейчас, и Кастиэль понимал это так же, как и понимал, что сам не лучше. — А он… он просто опал на пол и кровь… ее было так много, Касси… Все руки, пол, его грудь… И этот запах.        Невеселый смешок срывается с губ старшего Новака, и он смотрит украдкой на Сэма, который мирно спал сейчас, медленно, но верно восстанавливая свои силы.        — Но он жив. Ты не убил его… — пытается задавить панику брата, Кастиэль присаживается на корточки перед ним. Его собственный страх никуда не уходит, но здравый смысл… Он впервые берет верх над глупыми чувствами, и Кас рад этому как никогда. Гейбу сейчас необходима помощь, поддержка. Все то, что он все эти годы отдавал брату, не требуя ничего взамен. Живя и чувствуя за двоих, Габриэль был тем, кто насильно выдернул Новака из пучины отчаяния, швырнув в жизнь, как слепого котёнка, но не отходя ни на шаг.        — Да, жив, — словно в записи, повторил Габриэль, полностью копируя интонацию брата, — потому что не может умереть. Потому что сам захотел выжить… — короткие тонкие пальцы вплетаются в пшеничные волосы, и Габриэль тихонько воет от бессилия. Его сладкий запах усиливается, от чего начинает болеть голова.        — Гейб… Гебби… Успокойся, — шепчет Кастиэль, обнимая брата и не замечая, как долговязый парень приоткрыл глаза, не осмысленно смотря в потолок, — Я рядом.        — Я… я не смог, Касси, просто не смог… — вечно веселый, неунывающий Габриэль со своим ехидством сейчас казался как никогда сломленный временем и судьбой. Его глаза потухли, а голос был непривычно тих. Весь вид так и кричал о боли и внутренних метаниях человека.        — Я подвел тебя, приведя его к нашему дому… Приведя беду…       — Ты не виноват, — шептал младший брат старшему в макушку, крепко обнимая и давая понять, что он рядом при любых обстоятельствах. Что не уйдет, не психанёт. Не оставит никогда и ни при каких обстоятельствах. Что бы не произошло. И сейчас, как никогда ранее, видно, как на самом деле похожи младшие братья Новак в своей эмоциональной нестабильности.        Тонкие длинные пальцы с любовью гладят Габриэля по голове, обнимая, не отпуская и доказывая, что он не один. Что он нужен, важен. Ведь если хоть раз оттолкнуть, усомниться в такие моменты… Кастиэль не понаслышке знал последствия и прекрасно понимал, что если сейчас не сможет исправить то, что напридумывал себе Гейб, то это будет конец. Новак-старший запрется в себе и ничто не вытащит его оттуда. И каким бы он не был весёлым, прытким и увертливым, Габриэль даже в большей степени был подвержен депрессии, нежели Кастиэль, просто, в отличие от старшего брата, младший не умел ничего прятать в себе. Никто не знал Гейба так, как знал его Касси. Никто.        — Подвел, Касси. Подвел. Просто ты не зна…        — Заткнись, Габриэль, — жестко, впервые в жизни, повышая на брата голос, произносит Кастиэль. — Ты не виноват, Гейб. Это все равно случилось бы. Тем более, на следующей неделе мы едем в поездку. С группой Клэр… — тише шепчет Кастиэль, опуская глаза, когда мужчина, сильно хмурясь, поднимает на него вмиг прояснившиеся глаза и вопросительно смотрит.        — Сегодня звонила Наоми, — морщась, признается Кастиэль, — перед самой грозой. Родители организуют поездку для детей по старым городам. И Ло-Энд входит в этот список.        — Ты мог отказаться, Кастиэль, — все еще дрожащим, но более уверенным голосом произносит Габриель, выпутываясь из объятий брата и бросая хмурый взгляд на долговязого мужчину. — Одно дело подводить к своему дому, а другое…        — Я не мог, Гейб… Клэр… Мы давно обещали ей съездить на могилы родителей и брата… И Самадриэль… Он отказывается ехать без нее. Ты же знаешь это, да и Наоми… Она не может поехать, — кусая губы, оправдывается Кас, моля лишь о том, чтобы сердце перестало так сильно стучать.        «Ты ведь лжешь мне», — ясно читается в глазах старшего брата, но он ничего не говорит, лишь качает головой.        «Да, я лгу».        «Это ведь из-за него?» — еще один немой вопрос, что остается без ответа.        Не надо быть гением, чтобы сложить два и два. Не надо быть и шибко умным, чтобы понять, что, каким бы Дин Винчестер не был бы подонком и уродом, он на век засел в самой глубине сущности Кастиэля, и никакие действия, поступки не выдернут его оттуда. Даже смерть, что всесильна надо всем не могла этого. Даже смертные грехи, отпечатанные на черепной коробке, не могли пошатнуть ту бессмертную уверенность в другом человеке. И был ли это синдром неизлечимой болезни, или же синдром непроходимой глупости, но Кастиэль понимал, что даже тот эпизод на рождественском приеме в особняке Винчестеров не смог ничего омрачить, скорее… добавить в этот коктейль чувств больше боли и отчаяния. Но вера, маленькая, еле видимая за толщей грусти и безмерной печали, проглядывалась, светя своим блеклым светом в надежде, что ее найдут и вытащат из этого царствия мрака и горечи. А пока… Пока Кастиэль будет улыбаться через силу, по ночам тщетно пытаясь сжечь в камине свой дневник, чтобы забыть.        — Ладно, что сделано, мой брат, то сделано. Будем учиться выкручиваться из того, что есть, — со вздохом наконец отвечает Габриэль и неловко хлопает брата по плечу, слабо и неуверенно улыбаясь. Кастиэль отвечает ему точно такой же улыбкой и переводит взгляд синих глаз на юношу, что лежит на кровати.        «Не изменился», — первое, о чем думает Новак, скользя взглядом по крепкой, подтянутой фигуре, отмечая все те малейшие изменения, что могли произойти с этим… Мужчиной?!        — Габриэль! — в панике восклицает Кас, широко раскрыв глаза и смотря на высокого мужчину, что чуть насмешливо кривит губы, но глаза не открывает. Не желает, либо и правда кажется. — Он… он! Он же только…        — Тебе не кажется, — машет как-то пофигистично Гейб, даже не удостоив Сэма взглядом. — Он просто снял морок. Или же не может больше держать его. Сил не осталось, — язвит в привычной манере старший из Новаков и усмехается. Весело. Задорно. Даже чуточку глумливо, будто то, что он сказал, было полностью его заслугой… а вдруг?        Кас трясет головой на манер собаки и пытается все разложить по полочкам. Блоки? Мороки? Силы? Что за черт?! Что за бред?! Что…        Неожиданный раскат грома раздается там, за оконными стеклами, заставляя их сотрясаться. Молния, вечный спутник его, озаряет темноту улицы, а на стене огромной темной тенью всего на мгновение за Габриэлем отражается три пары огромных крыльев, и Кастиэль, наконец, понимает. И эти сны, что снились ему до рождения Клэр, и те воспоминания, что иногда затапливали его сознание, будто это вовсе не он, а кто-то другой. Словно он кто-то другой. И главное… он понимает самого себя.        — Вы же… мы же не люди, да? — смиренно, со скорбью в голосе вопрошает Кастиэль своего брата, но не требует ответа, ведь он не нужен тем, кто знает.        Грустная улыбка, обращенная к собравшимся в комнате, и Кастиэль стремится покинуть помещение. Стремится сбежать подальше. К Клэр. Да-да, к его маленькой девочке, что совсем одна в той большой, холодной спальне. Стремительные шаги, почти бег и вот юноша стоит напротив двери в собственную спальню и не решается войти, словно чего-то опасаясь, боясь. Но время идет, и каждая секунда на счету. И вот Кастиэль толкает дверь, чтобы войти в комнату, где, словно маленький цветок, погребенный под толщей снега, спит его дочь, обнимая крохотными ручками подушку.        И именно в этот момент Кастиэль принимает решение. Решение, неугодное злодейке-судьбе. Решение, которое полностью исходит от сердца, что не помнит абсолютно ничего из прошлого, какое бы оно не было, разве что кроме фантомных, больных чувств. Кастиэля не покорить. Он больше не будет играть ни под чью дудочку. Он разорвет эти цепи, связавшие всех их. Если понадобится, он вырвет свое сердце, чтобы положить его на чашу весов. Чтобы вырвать свободу себе и своей семье, и плевать, кто относился к этому понятию. Люди… Нет, они, не могли жить больше так с вечным страхом перед неизбежным. Он не мог больше жить так.        Твердой рукой Кастиэль достает телефон: пара мгновений колебания и вот он набирает заученный до дыр телефонный номер. Внутренний страх сковывает, заставляет подчиниться, орет о том, что он должен, обязан бояться. Обязан подчиняться ему, как покорная сука! Как тварь, у которой нет своего мнения. Но Кастиэль не подчиняется. Он рушит. Рушит все то, что с таким рвением строил все эти пять, почти шесть долгих лет. И теперь… теперь пришло время выбраться из старой ракушки. Пришло время расправить крылья и взлететь ввысь. К солнцу, чтобы его ласковые лучи ласкали темные перья, прогревая их после промерзлой зимы в душе Кастиэля.        Длинные гудки, словно судьи, отмеряющие его приговор. Сколько еще ему осталось жить? Сколько осталось быть в своем крохотном мирке с яркой пометкой «Покой»? Да и был ли этот мир таковым, каким его считал юноша? Был ли он столь идеален?        Да. Был.        Да… Да… ДаДаДаДаДаДаДа…        Нет…        — Дин Винчестер слушает, — мир рушится тремя простыми словами и Кастиэль хрипло смеется, тяжело опускаясь на толстый ворс ковра.        — Здравствуй, Дин, — только и может сказать Кастиэль, не переставая смеяться, от чего Клэр просыпается и с интересом смотрит на то, как за спиной папочки, подобно изящным ветвям деревьев, расцветают огромные, иссини-черные крылья — посланники прошлой жизни.

***

«Жизнь ничего не дает бесплатно, и всему, что преподносится судьбой, тайно определена своя цена.» Стефан Цвейг

       Какой Кастиэль молодец, сам смог выбрать свой путь, свою жизнь. Желание не подчиняться судьбе похвально, так же, как и стремление освободиться от гнета проклятья, наложенного на них всех. Но то не его забота, право слово. От его маленьких, ничтожных стремлений и потуг становится смешно и тошно. Он посмел бросить вызов Высшим силам. Силам, с которыми не сравнится даже всеми обожаемый Михаил, что давно уже не так силен, как раньше. Все же малыш Дин поработал на славу, проворачивая столь сложный ритуал.        Сэмми… Маленький, глупенький Сэмми, что никак не хочет проститься со своей душой окончательно. Он уже такой, как мы, остался лишь последний штрих, так называемая подпись автора, и все. Он наш. Он такой же, как и мы. Наша кукла. Наш Раб. Как и его брат.        Глупые смертные, созданные по Его Образу и Подобию. Непонимающие, что Мы все равно найдем их. Даже если бы они не пришли Тогда к Нам. Мы то, что есть старая религия. Мы то, что есть старые Боги. Мы сама суть, что никогда не умрет. Вы думаете, что Мы ушли из этого мира, уступив место другим, Милосердным Богам. Ха-ха, как глубоко Вы заблуждаетесь, глупцы! Кровь никогда не уйдет из Этого Мира! И жертва, что готовилась веками, готова взойти на наш алтарь, чтобы пролить свой драгоценный нектар. Что бы освободить Нас!        Хаос и Тьма! Этот чертов Новак Кастиэль! Эти его чертовы замашки идти против системы, выработанной годами, десятилетиями, веками! Но его нельзя уничтожить, иначе все рухнет. Все, на чем Мы держимся. Но этого не будет. Он, в конце концов, покорится Нам, Судьбе. Покорится и сложит свои прекрасные крылья в дань Нам, как когда-то давно в Греции сложил ради этого человека, чтобы спасти того от забытья, забвения. И как же он отплатил тебе? Вечным страхом и болью, которая приятной патокой льется к нам в сосуды, словно дорогое вино, наполняя стеклянные колбы и утоляя нашу жажду.        А ведь Вам была предназначена великая судьба и жизнь. Но мы все сломали. Сломали его, тебя, их. Мы сломали и ломаем дальше ради своего удовольствия. Ради потехи там, в нашей клубящейся тьме. Ты думаешь, что можешь изменить это, мой дорогой мальчик? Ха-ха, дорогой дружок. И ты, и твоя семья у нас во власти. Вы подвластны Мне. Вы подвластны Нам.        Осталось совсем немного, чтобы перевести тебя, Кастиэль, через грань допустимого. И тогда Конец начнется. Ты не сможешь больше сбежать, как делал раньше. А за тобой… за тобой пойдут твои братья… Такая цепная реакция, что аж смешно. Один за всеми, и все за одним. Похвально, и не нужно много усилий, чтобы всех свести в смердящую яму отчаяния.        Наши алтари, забытые, разрушенные, давно неиспользуемые, все еще стоят в городах, и даже некоторые омываются редкой кровью невинных жертвенников, но этого мало! Мало того, что они дают Нам! Мало крови, мало боли! И лишь Кастиэль, этот прекрасный в своем безумии мальчик… Его ахиллесова пята Дин… Дин, который, несмотря ни на что, предал его, продал, как какую-то племенную кобылу тогда, в древности. И брата подбил на это.        Сила. Всем она нужна. Покажите мне, кто не желает ее, кто не находит соблазнительным жить вечно? Не умирать, не испытывать боли потерь, ведь все потери ты приносишь Сам… Да и плата не так дорога, как можно подумать — всего лишь найдите нам редкого ангела, что покинул свой дом, и все, Сила Ваша. Но чертовы Винчестеры…        Ни ангелов, ни их жертвенной крови так и не побывало на нашем алтаре.       А время все идет, не унимая своего хода. Оно отмеривает точные отрезки Судеб и вверяет в эту эпоху то, что может нас пробудить, что может открыть наши темницы, подобно ключу Царя Соломона. И развязка близка как никогда. Никто из этого спектакля не сможет сбежать, мой дорогой Кастиил.

***

«Наяву, тихий океан. Ты за ним на дно, а тебя до дна он Пьет, как бокал вина.» Вера Брежнева — Девочка моя.

       Сэм Винчестер, этот высокий, обаятельный сукин сын с щенячьими глазами, непрерывно следил за Габриэлем, пока тот метался по своей спальне и собирал вещи в большой розовый чемодан. Умора да и только. Прошло два дня с того момента, как Сэм нашел Новаков и пришел в ту небольшую пекарню, чтобы поговорить. Но Габриэль всегда отличался отсутствием такта, ведь как еще объяснить то, что он чуть не поджарил его лишь одним прикосновением, да и все те словечки, вылетавшие из этого грязного рта… Винчестер усмехается криво, довольно. Много времени прошло с того момента, когда он мог так откровенно пялиться на этого человека, не находясь в клетке или же помня все.        И вновь Пенсильвания, как и тогда, когда Сэм сбежал от брата и потерял самого себя, став ребенком, войдя в семью Новаков на правах ученика. Он и правда тогда ничего не помнил о прошлом, наслаждаясь настоящим. Наслаждаясь тем, что теперь у него есть семья. Он даже не помнил Дина, переродившись у земной женщины. Мэри, по-моему, ее звали. Как и нынешнюю их мать. Не правда ли, Судьба злобная особа, особенно если учесть, что именно Дин вспорол брюхо той Мэри, а в этом веке… В этом веке точно такая же Мэри становится их матерью. Добрая, ласковая, она никогда не показывалась на людях, проживая в маленьком доме на окраине Ло-Энда. Сэмюель часто навещал ее теперь, после возвращения домой. А Дин… Он не мог, ведь эта женщина была прямым напоминанием того, чем он когда-то был, от чего отказался.        — Прекрати пялиться, Винчестер, — сквозь зубы бросил ему Габриэль, и Сэм вновь усмехается, садясь на кровати и подтягиваясь, от чего футболка задирается, обнажая живот. Коротышка гулко сглатывает, и это не укрывается от взгляда насмешливых серо-зеленых глаз.        «Изыди», — со злостью пыхтит Гейб, запихивая в большой чемодан вещи, не складывая их. Бог с тем, что они будут как из зада. Не об этом надо беспокоиться.        Мягкие, но звучные шаги раздаются за спиной, и сильные руки обвиваются вокруг стана альфы, заставляя вздрогнуть и глухо зарычать, якобы в неудовольствии. Но запах… Он говорил намного больше Сэму, нежели эти сахарные от съеденных конфет уста. Пусть со слов звучит, что Новак-старший недоволен, призренен и ненавистен к его персоне, но аромат… он звучит, как одна из нот в семнадцатой сонате Бетховена****, то набирая высоту, градус накаливания, то успокаиваясь, становясь тише и еле заметным. Хитрец Габриэль пытается контролировать это действие, но не выходит. Он не в силах подчинить себе столь неоднозначную природу своего тела.        — Отпусти, — шипит он и дергается, но Сэм держит крепко, прижимая к себе этого невысокого мужчину. Его большие руки уютно устраиваются на мягком животе, довольно и неоднозначно поглаживая через тонкую ткань яркой рубашки с гавайскими цветами.        — Отпусти, кому сказал! — уже тише и не так запалисто протестует Габриэль, когда юркая мозолистая ладонь проскальзывает под край свободной рубашки и чуть нажимает на ничем не защищенный мягкий живот в невесомой ласке, скользя по нему, пальцами обводя полукруг впалого пупка, распространяя по загорелой коже стаи мурашек, заставляя коротышку прикусить губу и зажмуриться. Сердце в груди бьется как бешеное, отдаваясь где-то в горле гулкими стуками, а перед глазами возникают цветные круги.        К нему так давно никто не касался! Не обнимал, прижимаясь всем телом в весьма однозначной манере, явно намекая на что-то сладострастное, запретное и столь заманчивое, что отказаться — значит быть круглым дурачком. Но Гейб отказывается, кое-как изворачиваясь в сильных руках и отскакивая в сторону. Он все еще ощущает фантомные прикосновения к животу, те легкие, почти невесомые поглаживания, обещающие массу удовольствий. Сердце пропускает удар, и Новак-старший чувствует чужую улыбку. Дыхание, словно у загнанной хищником лани, спирает горло, и хочется высунуть язык, подобно животным, и провести самым кончиком по этой вене на сильной, загорелой шее альфы, оставляя за собой влажный след.        «Ни за что!» — яростно-сверкающие глаза кричат смеющейся серо-зеленой бездне, что затягивает покруче зыбучих песков. Он ни за что не попадется на такие банальные уловки, что сам применял раньше на своих пассиях.        — Твой чемодан, Гебби, — со смешком произносит Сэм, и, подмигнув, выходит из комнаты, оставляя после себя горький шлейф, от которого так и хочется лезть на стену, выть и рвать подушки, осыпая пол спальни мягким пером.        Эти два дня были самыми сумасшедшими для Новаков за все те пять лет вдали от их родного города. Вечные споры, напряжение, витающее в воздухе и невысказанные слова сопровождали их, словно жажда в пустыне нерадивого путника. Косые взгляды, шепотки, даже в некоторое недоверчивое игнорирование — вот что испытал на себе Сэм, прибывая в столь милом доме. И лишь Клэр, котора на следующее утро недоверчиво таращилась на высокого мужчину, составляла ему редкую компанию, когда Кастиэль не видел этого, занятый неотложными делами. Эта малышка с поразительно-яркими, явно Кастиэлевскими глазами и веснушками на носу была само очарование. Милая улыбка, белые маленькие зубки и хитринка в больших голубых глазах не могли не покорить даже самое огрубевшее сердце. А ее звонкий, как колокольчик, голос! Эта девочка… такая чистая и крохотная, взявшая от папочки всю ту невинность и добро, что он хранил в своем израненном сердце… Иногда Сэмюель думал, сколько же в Кастиэле силы; сколько же в нем воли, раз он так просто принял его, брата Дина — своего насильника?        Два дня, чувствуя себя как на пороховой бочке, Кастиэль ходил вечно хмурый и дерганный, будто бы ожидая нападения со спины. Ожидая острие ножа, которое засядет глубоко меж лопаток, пробив позвонки. Но Сэм Винчестер вел себя тихо и обходительно. Он даже умудрился понравиться Клэр, которая при каждом удобном случае пыталась улизнуть к их нежданному гостю, пока не видит папочка. Габриэль, впервые заметивший это, очень популярно тогда объяснил Винчестеру-младшему, что с ним будет, если он причинит боль его племяннице или брату. А Кастиэль… Он лишь стискивал кулаки, вновь и вновь заставая свою дочь в обществе этого… человека.        За день до отъезда Наоми привела в дом малыша Самадриэля с небольшим чемоданчиком, на который были наклеены забавные черепа. Наказав сыну слушаться братьев Новаков, женщина упорхнула из их дома подобно бабочке, что пытается поскорее улететь от пожара. Кастиэль никак не прокомментировал это действие и временно разместил ребенка в комнате с дочерью, достав ему спальный мешок.        Сэм же не спрашивал братьев Новак о том, от кого был у Кастиэля ребенок. Да и лишним это было. Винчестер-младший прекрасно знал, что произошло в то Рождество. Ведь именно он тогда запер Габриэля в зеркальной комнате, активировав ее и чуть не сведя с ума подсознательными страхами. Как и просил Дин. И прямо сейчас, тут, в этом по-кукольному милом домике, был плод той самой интриги: со светлыми косичками, яркими глазами и веснушками на переносице. Клэр Новак, малышка, которая переняла все самое сокровенное у обоих родителей и воплотила в своем маленьком тельце весь свет, давно потерянный братьями Винчестер.        «Может, для нас не все кончено?» — думает Сэм, спускаясь по лестнице вниз, туда, где слышался детский смех двоих сорванцов, рисовавших на мольберте небо и яркое солнце. — «Может это именно то, что было нужно для исправления всего?»        — Сэмми! — кричит девочка мальчишке с копной светлых волос и голубыми глазами, — ну хватит черного! Это же небо, оно светлое!        — А вдруг на нем тучи, Клэр? — не сдается мальчишка, и Винчестер тихо смеется себе под нос. Упрямый какой.        Ответа Сэм уже не слышит, так как замечает, как Кастиэль, с трудом удерживая большой чемодан, спускается по лестнице вниз, чтобы погрузить багаж в машину и проверить детей. Винчестер порывается помочь юноше, но останавливается под холодным взглядом ореховых глаз. Габриэль, который идет за братом, качает головой, мол, не надо, сами справимся, и Винчестер фыркает и отчего-то надувает губы, как в детстве, когда ему что-то запрещали. И он не замечет, как край губ Новака-старшего приподнимается на мгновение, а глаза теплеют.       — Оставь чемодан тут, Касси, — бросает коротышка своему брату, спускаясь вниз, — мы отнесем. Лучше детей проверь и контейнеры с едой для них. Дорога будет долгой, — и, не дожидаясь ответа, всучивает задумчивому Сэму два своих чемодана и кивает на приветливо распахнутую дверь.        — Эти к Касси в машину. Этот к нам. Понял, Лось? — со смешком задает вопрос Гейб, зажмурив один глаз в излюбленной манере. Но Винчестер не отвечает, лишь с усмешкой берет багаж и относит его по местам, отмечая, что его меньше, чем думалось в начале. Всего четыре чемодана вместе с багажом Самадриэля. Немного, правда?        Прислонившись бедром к нагретому солнцем боку машины, Сэм прищурил глаза и задумался. Он выполнил то, что просил Дин — он нашел его неуловимого мальчика, в дополнение к которому шел теперь и маленький ребенок. И что теперь? Сэм может сосредоточится на том, чего ему на данный момент хотелось? Или же нет? Мог ли он сейчас сделать то, что желал еще тогда, в глубоком прошлом после заключения договора и обречения себя на вечную жизнь без души?        Скорее всего, может. Он же теперь свободен, не обременен ничем и никем, как, например, его старший брат Дин.        — Клэр, Самадриэль, не бегайте! — тихо возражает Кастиэль, чуть позже выходя из дома с небольшой сумкой, куда были сложены все необходимые мелочи. У Габриэля была точно такая же, но меньше, и вмещала в себя лишь еду. Все-таки его брат был диким обжорой.        Отловив детей и пригрозив им лишением сладостей, Гейб усмехнулся и потрепал каждого по голове.        — Мы будем чуть раньше в Ло-Энде, нежели ваша группа, — пояснял Новак-старший, усаживая детей на заднее сиденье Тойоты и пристегивая, — так что ведите себя хорошо и не мешайте Кастиэлю вести машину. Он у нас нервный тип. Да, дорогая?        — Да, дядя! — хихикнула девочка и обняла мягкую игрушку, чей вид был чем-то средним между зайцем, кошкой и динозавром.        «Чертовы японцы с их чертовой фантазией», — пробурчал тогда себе под нос Габриэль, когда покупал Клэр понравившуюся игрушку в местном магазине.        Выпрямившись и закрыв дверцу машины, Гейб посмотрел на брата, который, нервно покусывая губы, теребил связку ключей.        — Ты можешь остаться дома, Кастиэль, — прошептал старший брат, нахмурив брови. Он как никто другой понимал опасения младшего, его страх и нежелание ехать обратно в этот город, вновь окунаться в те события с головой. Вспоминать то, что было тщательно спрятано в глубине сознания и забыто.        — Не могу, — покачал головой Кастиэль, устало потирая глаза, от чего они чуть покраснели и заслезились. — Клэр не поедет без меня. И Самадриэль. В первую очередь, мне надо думать о них. А потом… о том, что там будет, — Новак сглотнул и слабо улыбнулся. Он не говорил брату о том, что звонил Дину. Правда, если говорить честно, он повесил трубку после того самого: «Здравствуй, Дин…», то ли испугавшись, как девчонка, то ли еще что-то, но ответного звонка не последовало и Кастиэль подумал, что, возможно, ошибся номером. И если так, то и слава богу.        Сев в машину и пристигнув ремень безопасности, Новак-младший краем глаза заметил, что Сэм придерживал дверь для его брата, скользя заинтересованным взглядом по ладной фигуре. Кастиэль не был против того, что могло произойти между этими двумя, ведь еще в ту Рождественскую ночь заметил взгляды, которые бросал Габриэль в сторону младшего отпрыска Винчестеров. И было бы неплохо, если бы хоть кому-то из них повезло построить нормальную семью.        Взревели моторы, и машины тронулись друг за другом: сначала Порше, а за ней Тойота. Поездка предстояла не из легких: далекая, кропотливая и было неизвестно, что ждет их там, куда они едут. Что еще подготовит им эта чёртова судьба, которая каждый раз, словно в насмешку, бросала им куски со своего стола, чтобы «накормить».        И мог ли знать Кастиэль, что в ту ночь, когда он в первый и последний раз набрал столь заветный номер, подошел вовсе не Дин, а Лиза — его супруга. И что она узнала испуганный голос звонившего. И что она стерла всякие следы звонка вплоть до того, что позвонила в телефонную компанию и потребовала стереть и оттуда этот чертов номер. Ведь Элизабет не нужны были здесь никакие Кастиэли с их расширенными, наивными глазами, от которых терял контроль ее муж. Ей не нужен был этот чертов недоомега. Дин теперь ее. И ничто не изменит этого. Ни сама судьба, ни даже смерть. Ведь не зря Лиза столько веков шла, словно тень, за тем единственным, кто смог покорить ее, ту самую маленькую девочку в поместье Девереци. Ее, чьи родители были язычниками. Она была одной из немногих, знавшая истинную тайну семьи Новак.        Элизабет Брейден, проданная родителями с целью погубить то, что больше всего защищалось и береглось от посторонних в этой семье. Из-за чего отреклись от небес старшие братья, потеряв свой небесный дом, чтобы жить тут, на грешной земле, и растить проклятое дитя. Дитя, которое было запретным плодом двух религий. Дитя, отнятое от родителей своих еще в утробе «матери» и убиенного на алтаре в честь языческих Богов. Но небеса не приняли его, отослав на смерть, а братья, видевшие этот ужас, оставили дом, сложили свои прекрасные крылья и спустились за душой в самый низ, к тому самому алтарю, где был маленький ребенок, извлечённый из чрева «матери» своей, чтобы забрать его и стать семьей.        И неважно, сколько хлынуло с того времени лет, Элизабет уже однажды смогла убить Кастиэля, пусть и не своими руками и не своими силами, но на то она и есть ведьма, чтобы околдовывать, принуждать жалких людей своей воле. Направлять их в то русло, которое выгодно, важно ей. И пусть Дин Винчестер был сильнее ее, пусть мог одним щелчком разорвать ее тело в клочья, Лиза не отступит. Она погубит этого гребаного Кастиила. Погубит, растерзает, не даст переродиться в новом теле. Она окончит ритуал своими собственными руками!        И лишь ночь, что всегда была свидетелем всех бед этого мира, всех несправедливостей и тайн, прядет свой лунный узор, накрывая им земное полотно, отпечатывая его в душах людей, чтобы каждый, кто тут есть, знал, что он не один, что его есть кому защитить. Но не могла Луна защитить лишь одно дитя. Самое любимое и ненавидимое одновременно. Ненавидимое, потому что не могла она его увидеть более. Как и не могла коснуться своими серебряными лучами его бледного лика, призвать его к себе, защитить.        … и было множество у нее детей, но этот был единственным, который рожден по любви. От того, кого Луна полюбила всем своим существом и отдала всю себя ему. Это дитя было единственное, которое она любила всей своей безграничной любовью, всем своим безликим светом. И единственное, которое она никогда не видела. Ни она, ни тот, кого она полюбила…

***

«Мне сказали, что пройдёт время, И мою душу, как и многие другие, выставят на продажу. Ну, да… Эту страницу ещё не напечатали. Мы не вечны, Время, отведённое нам, ограничено… И это ни для кого не ново.» The Pretender (оригинал Foo Fighters)

       «Добро пожаловать в Ло-Энд! Численность города составляет десять тысяч человек. Надеемся, вы задержитесь у нас подольше», — гласила надпись на стенде перед въездом в город. Молоденький омега, только окончивший школу, и альфа, что так нежно обнимает его были изображены как пример добропорядочной, добросовестной семьи, что по выходным ходит в церковь и устраивает ужины для соседей. Семья, что была примером для всего прогнившего города.        В салоне автомобиля тихо звучала музыка. Lana Del Rey — Young and Beautiful, как огласил ведущий на радио. Мягкая музыка и глухой, прокуренный голос — идеальное сочетание по мнению Кастиэля. Дети, утомленные дорогой, посапывали, прижавшись друг к другу. Игрушка, которую ранее обнимала Клэр, валялась где-то на полу, забытая и одинокая.        Сжимая пальцами кожаную обивку руля, Кастиэль аккуратно въезжал в город. Тихая музыка лилась, словно патока из колонок, пробуждая где-то внутри давно забытое чувство, заставляя все внутри сжиматься от страха и предвкушения неизбежного. Габриэль, как гласило SMS, что он прислал в самом начале путешествия, будет лишь к вечеру или к завтрашнему утру. Они опоздали на паром, что отплывал из их небольшого городка. Как такое было возможно — загадка. Но что сделано, то сделано, и назад дороги нет.        Проезжая мимо старого, заброшенного дома на окраине, Кастиэль невольно улыбнулся. Ему показалось, что мутные стекла приветливо сверкнули ему, словно обрадованные его возвращением в город. Яркая сочная зелень, в которую оделся летний Ло-Энд, пробуждала забытые воспоминания. Красота, нетронутая современность. Пожалуй, лишь за это можно гордиться этим городком.        Миновав лесную часть, машина выехала на главную дорогу города, проезжая церковь и большое кладбище. Сопение Клэр и Самадриэля придавали уверенность, и Кастиэль почти не боялся, когда сворачивал на дорогу, ведущую мимо длинных рядов небольших магазинчиков и кафе. Живот заурчал, требуя обратить на него внимание, ведь Кастиэль еще со вчерашнего вечера ничего не ел. Но можно подождать еще немного, а дома Новак уже что-нибудь приготовит или закажет пиццу. Да, пиццу. Определенно. Дети будут довольны этим решением.        Невольная улыбка касается тонких губ, и Новак-младший тормозит на светофоре, пропуская почтенную чету Арнстков. Он помнил их и их злой язык, но не держал зла. Бог с ними. Кастиэль вернулся не для того, чтобы оплакивать прошлое.        Ведущий на радио объявляет следующую песню, и Кастиэль невольно улыбается. Imagine Dragons — Fade. И правда, все сотрется. Все, что было в прошлом. Останется лишь будущее.        Надавив вновь на педаль, Кастиэль едет дальше, проезжая свою старую школу. Все такая же. Нисколько не изменилась. Вон Мистер Роберт Сингер гоняет детей по полю. Видать, сигареты учуял, вот и наказывает. А вон Фергус Кроули, его супруг, исподтишка наблюдает за мужем из окна литературного класса.       — Как и всегда, — тихо шепчет Касси и еле звучно смеется, стараясь не разбудить утомленных детей.        Михаил бы им гордился. Хотя он и так им гордится, Кастиэль уверен в этом. И пусть они приняли решение оставить брата пока там, это не значит, что они бросили и забыли его. Они никогда не забудут ни Михаила, ни Люцифера.        Свернув за школу, Новак притормозил и с минуту раздумывал, разглядывая вывеску булочной. Свежая выпечка как никогда будет кстати, когда проснутся дети, ведь они будут голодны, а приготовить полноценный обед времени не будет, да и пиццу ждать придётся не менее часа, а так, хотя бы булочки…        Взвесив все «за» и «против», Кастиэль аккуратно паркуется и отстегивает ремень безопасности. Бросив еще один взгляд на детей, юноша замечает, что Клэр сонно трет свои большие глаза и вопросительно смотрит на папочку.        — Мы приехали? — шепчет она тоненьким голоском, от чего искренняя улыбка расползается по губам Каса.        — Почти. Я куплю нам булочек и вернусь. А ты присматривай за Сэмми. Можешь открыть окно и последить за мной, пчелка, — подмигивает он дочери и слышит искренний смех.        — Купи пирог! Абрикосовый и яблочный, папочка! И Самадриэлю рогалики с вишней. И крендельки. Соленые! Он их очень любит! — хихикает девочка.        «Люцифер тоже их любил», — хочет сказать Кастиэль, но передумывает. Нечего расстраивать дочь.        Чмокнув непоседу в носик, юноша, прихватив бумажник и ключи от машины, спешит в небольшой магазинчик, краем глаза замечая, как затемненное стекло ползет вниз, и из проема выглядывают сразу две любопытные моськи с поразительными синими глазами.        «Разбудила все же», — весело думает Кас, не обращая внимания на взгляды прохожих.        Звонкий колокольчик весело звякает, оповещая о прибытии нового клиента, и пожилой пекарь поднимает свои почти слепые глаза на вошедшего юношу. Он мгновение молчит, а потом по-доброму улыбается и кивает.       — Вы что-то хотели? — интересуется старик, и Кастиэль кивает.       — Да. Если не трудно, заверните мне с собой два пирога с яблоками, один с абрикосами. Соленых крендельков и рогаликов с вишней. И плетенок с сыром несколько штучек, — с улыбкой перечисляет Кас, покачивая бедрами в так веселенькой кантри-песенки (Zac Brown Band — Homegrown), льющийся из старенького радиоприемника. I got a piece of land, out in the countryside \ У меня есть клочок земли в пригороде, Lay back and smell the sun, warm up the Georgia pine \ Где я могу отдыхать, дышать солнцем и греться сосновыми дровами, It feels so good to be taking it easy \ Так здорово идти по жизни налегке, Why would I ever leave? \ Так зачем же мне уезжать? 'Cause I know \ Ведь я знаю…        Когда заказ собран, Новак-младший передает старику свою кредитку, краем уха слыша, как колокольчик на двери звякает, и в пекарню вбегают Клэр и Самадриэль. Оба радостно смеются, а Клэр еще умудряется дергать папочку за рукав, выпрашивая мармеладных мишек, что так задорно лежали на прилавке.        — Ох, ну что еще сделаешь с вами, маленькие вымогатели… — смеется Кастиэль и просит взвесить этих чертовых мишек, а потом торжественно вручает пакет им в руки и отправляет обратно к машине.        — У Вас прекрасные дети, Мистер…?        — Новак. Кастиэль Новак, — широко улыбается юноша и, поставив размашистую подпись на чеке, выходит из пекарни, предварительно прихватив свои покупки.        Яркое солнышко приветливо подмигивает им, и Кастиэль неожиданно для самого себя принимает решение сводить детей в парк. Прямо сейчас и ни минутой позже. Озвученное предложение вызывает искренний детский смех и радость, что расценивается как согласие.        Уложив некоторые покупки на заднее сиденье и заперев машину, поставив ее на сигнализацию, юноша раскладывает аппетитные булочки по детским рюкзачкам. Проверив все еще раз, Кас подмигивает сорванцам и ведет их в единственный парк Ло-Энда, где сам любил гулять с братьями в детстве. Множество цветов-однолетников уже распустились, рассаженные в декоративные клумбы и являя свои красочные бутоны миру, привлекая внимание пчел и любопытных детей. Множество молодых мамочек-омег с детьми любили погулять в этом тихом месте. И сегодня было не исключением.       Пестро одетые омеги и их дети — они словно сошли с обложки глянцевого журнала. Альфы — сильные отцы семейства, как и подобало, сидели чуть поодаль и обсуждали «важные» дела, в то время как их омеги рассказывали друг-другу новинки моды, рецептов и т.д., и т.п. В парке было много народу: на аккуратно подстриженных деревьях висели ленты и шарики. Где-то стояли ларьки с бесплатным мороженым, а на небольшой полянке, словно образцовые семьи, альфы и омеги устраивали пикники. В воздухе витало ощущение праздника, смешивающееся с тихой музыкой и радостным гудением.        Кастиэль чуть нахмурился, силясь вспомнить хоть какой-нибудь летний праздник Ло-Энда, но ничего не приходило на ум. А народ тем временем все прибывал и прибывал. Где-то там, в самом центре густой зеленой зоны, была установлена небольшая сцена, с которой сильные города сего говорили всякие похвальные речи.        — Папочка, пойдем на качели! — умоляюще попросила Клэр и потянула Кастиэля за рукав в самую гущу толпы, туда, где разодетые омеги переговаривались между собой, пока не заметили темную макушку и по-наивному распахнутые глаза, что когда-то высмеивали в школе.        Забрав у детей их портфельчики и присев на мягкую, густую траву, Новак невольно улыбнулся, замечая, как Сэмми и Клэр мастерски игнорируют всех детей, которые, подобно их родителям, вели себя не на свой возраст. Откинувшись назад, Кастиэль посмотрел на небо, что просачивалось своей синевой через плотную зелень деревьев. Где-то там, вдалеке, звучал голос, усиленный микрофоном, и тихая музыка, призывающая хорошо провести время.        Сладко потянувшись всем телом, Кастиэль встал с травы и подмигнул детям, которые полезли покорять «паутинку», словно две обезьянки вцепившись в железные перекладины.        — Вы не боитесь, что они упадут и разобьются? — прозвучал тоненький голосок какой-то омеги и Кас повернулся. Невысокий, хрупкий, с пухлым, влажным от блеска ртом. Прямо мечта, а не мальчик. А бедра… Круглые, полные, готовые сильно обхватить твою талию и не отпускать, пока ты не осеменишь его, как какой-то зверь не вгонишь свой узел в его дырку.        Кастиэль фыркает и качает головой. Идеальный омега с идеальным запахом. Не старше самого Новака, но такой высокомерный, горделивый, выпячивающий свое «омежье счастье». Аж тошно.        — Нет. Ибо я доверяю им и считаю, что они должны всё постичь, чтобы понять, что хорошо, а что плохо, — просто отвечает юноша и жмет плечами, склонив голову вбок. Омеги зашептались, косясь на него и явно не одобряя методы воспитания. Ну как же так, разрешать всё и вся! Так не принято!        — Вы не местный, так? — поинтересовался все тот же омега, высокомерно вздернув носик и с надменностью глядя на столь несуразного, по его мнению, Кастиэля. Одет просто, ведёт себя плохо. Нет той доли уважения к более опытным и власть имеющим. Да и запах…        — Да еще и вдова, если конечно, это ваши дети… — презрительно поморщила носик все та же омега, и юноши за ней притворно заохали и заахали, прикрывая рты холенными ладошками.        — О, нет, — с заминкой произнес Кастиэль и как-то виновато улыбнулся, чувствуя себя неуютно в обществе этих… омег. — Я… Мы с братом жили тут когда-то, — прошептал он, сглатывая и встряхивая головой. — Прошу прощения, но я не хочу об этом говорить, — и не дожидаясь ответа, Новак-младший отходит от этих спесивых созданий, чтобы присесть на старую лавочку, скрытую под сенью поваленного дерева.        Новак слышит, как омеги возмущаются, называя его «невоспитанным». Вполне возможно, что это так, но Кастиэлю сейчас не до этого. Он тут не ради себя. А ради детей, которые весело проводят время на качелях, раскачивая друг друга поочерёдно. И пусть эти «нежные, наивные создания» думают, что и как хотят, пока Кастиэль с Клэр — ему не страшно. Все его приоритеты направлены на дочь: на ее защиту и опеку. И плевать, что будут говорить, юноша не отступит с выбранного пути.        Неожиданно голоса омег затихают, и слышны лишь восторженные вздохи и редкие шепотки. Атмосфера ощутимо меняется, даже можно сказать, накаляется под тихий, пока еще еле слышный гул толпы. Альфы, что держались подальше от омег, неожиданно забирают детей с площадки и вместе со своими супругами проходят чуть вперед, словно хотят кого-то увидеть. Клэр с Самадриэлем непонятливо озираются и вопросительно смотрят на Кастиэля, но тот лишь жмет плечами и встает, медленно подходя к бордюру, отделявшему площадку от дороги.        — Интересно, что там, — шепчет девочка, подходя к папочке и беря за руку. Сэмми же не отпускал ручки Клэр, слишком по-взрослому вглядываясь в толпу. Взгляд его синих глаз был настороженным и недружелюбным, словно мальчик уже не любит всех этих людей.        «Очень похожи с ним…» — мельком отмечает Касси и вздыхает, неуловимо улыбаясь.        Легкий порыв ветра, и голубые глаза широко распахиваются. Паника затапливает светлую радужку, плещась в глазах, будто в открытом море, и, ничего не говоря, Кастиэль почти силком тащит детей за собой в противоположную сторону от толпы. Этот стойкий, терпкий запах, принесенный ветром… Наполненный хвоей и тополем, такой забытый и такой родной одновременно. Метка на шее, белесая, почти забытая, начинает приятно покалывать, а тело становится словно ватным от эмоций и чувств. Кастиэлю хочется завыть в беспомощной попытке взять себя в руки и заставляет себя не принюхиваться, в надежде вновь услышать этот запах, вдохнуть его полной грудью, окунуться в него с головой.        «Нет-нет-нет. Этого просто не могло быть! Это неправда!» — в панике думал он, только сейчас замечая по случаю чего праздник. Годовщина. Чертова годовщина четы Винчестеров, почитаемая в Ло-Энде как Рождество или Новый Год. Шесть гребаных лет. Шесть лет, как они вместе. Шесть лет, как Кастиэля нет в этом городе. Шесть лет, как он связан с Дином Винчестером — его альфой и проклятьем.        Люди радостно скандируют, поздравляют Винчестеров, что идут через толпу к сцене, как раз туда, куда слепо бросился Кастиэль, оставляя после себя еле заметный след из цитрусовых. Но его трудно заметить в этой агонии запахов и духов, что так любили беты.        Тяжело дыша и привалившись к дереву, Кастиэль только сейчас понимает, что почти бежал, волоча детей за собой. Но те, кажется, не против, и воспринимают это как какую-то шпионскую игру, будто они кого-то выслеживают. Но реальность всегда плачевнее, нежели наши фантазии, и Кастиэль совсем слабо улыбается.        — Пр… Простите, — хрипит он, позволяя отвести себя к одной из цветных скамеек и усадить. Самадриэль отточенным движением достаёт из рюкзачка бутылку воды и дает юноше, буркнув:        — Пейте.        И Кастиэль выпивает. Почти все пол-литра, неаккуратно обливая свою футболку, от чего та неприятно липнет к телу, обдавая холодом разгоряченную кожу, но не остужая ни на йоту.        — Пока посидим тут. А потом пойдем к машине и домой, — слишком серьезно говорит Сэмми и садится поближе к Клэр, беря ее за ручку и ободряюще сжимая. Девочка кивает и улыбается, явно развеселенная «пробежкой».        Кастиэль благодарен сыну Наоми. Благодарен за его ум и смекалку. Пусть Самадриэль еще ребенок, но в будущем он будет хорошим альфой. Впрочем, в этом-то он и не сомневался. Пусть Сэм и был в некотором роде социапативен, как и Клэр, между прочим, но в нем была та самая искорка, что так влекла к нему людей. Словно он был большой лампой, а остальные мотыльки. Разве что только Клэр… Он сам подошел к ней. Сам стал ее другом, нарушая все сложившиеся мнения.        Кастиэль чувствует, как Клэр подлезает под его руку и крепко, как ей кажется, обнимает за пояс, носиком утыкаясь куда-то в бок. Это вызывает невольную улыбку и прилив той самой нежности, что может вызвать в нем лишь дочь.        — Моя маленькая пчелка… — смеется Касси, взлохмачивая светлые волосики и отмечая, что один из бантиков слетел с короткой косички.        — А ты цветочек! — важно кивает девочка и улыбается полубеззубым ртом. Восторженная, яркая, как летнее солнце, Клэр всегда умела лишь одним своим видом развеять все непрошенные думы и огорчения. Этакий маленький генератор счастья. Его. Личный. Кастиэля.        Красочная, украшенная нарисованными рожками с разноцветными шариками палатка с мороженым стояла чуть поодаль от их скамейки, привлекая все детское внимание на себя. Стайки маленьких ребятишек во главе с родителями вытребовали бесплатное мороженое у молодого мороженщика. Тот лишь приветливо улыбался, раздавая рожки, завернутые в яркие салфетки всем желающим. Заметив восторженный взгляд Клэр и Сэмми, направленные на эту палатку, Новак невольно улыбнулся и кивнул.        — Хотите? — дети завороженно кивнули и улыбнулись, умоляюще смотря на него распахнутыми глазами. — Идемте, думаю, мороженое сейчас будет в самый раз.        И плевать на Дина Винчестера, и плевать на ломоту во всем теле. Кастиэль обязан побороть себя ради Клэр. Ради его маленькой дочери, которая так восторженно смотрела на цветастый ларек.        Дети, словно только и ждали разрешения, сразу побежали к палаточке, чтобы, расталкивая своих сверстников, прижаться носами к гладкому стеклу витрины и пускать слюнки на холодную сладость. Кастиэль лишь тихо посмеивался, приближаясь к ним и не замечая, как один из омег, тот самый, что был в то Рождество в доме Винчестеров, побледнел и коснулся пальцами локтя Бенни — своего партнера.        — Папочка! Вот это! — запрыгала Клэр, выбрав им с другом мороженое и не обращая внимания ни на кого. Новак улыбнулся и кивнул, поднимая дочку на руки для того, чтобы она сказала мороженщику, какое мороженное они хотят. И не заметил он Бенни, того самого, кто держал его в ту ночь крепко, пихая в послушный рот свой член. Не заметил и того, как тот достает телефон, чтобы сделать фотографию, а затем позвонить своему лучшему другу, и, как говорится, стать тем, кто принесет «благую весть» в его жизнь.        Три больших рожка, каждое из которых наполнены двумя шариками разного вкуса, перекочевали из рук мороженщика к Кастиэлю, и он улыбнулся, отдавая детям их порции. Полив свое мороженное клюквенным сиропом, юноша широким жестом проводит по холодному шарику и тихонько урчит, возвращаясь на скамейку, в то время, как дети, заметив бабочек, побежали к ним. Сладость приятной истомой растекается по рту, холодя его. Прелестно, просто прелестно. И как вкусно!        Тихонько хихикнув, совсем по-детски, Кастиэль вновь скользит языком по шарику мороженного, пачкая губы в сиропе и сыто причмокивая. Его голубые глаза задорно блестят, совсем как у Клэр, когда та задумывает что-то. Казалось, он уже успел забыть о том, что еще пару минут назад его беспокоило. Но это лишь ширма. Все переживания убраны глубоко внутрь, а дверь прикрыта, но маленькая, еле заметная щелочка осталась, из которой, подобно дыму от огня, распаляется смрадный запах боли и страха.        Тихо, еле заметно урча от удовольствия, Кастиэль жмурит глаза, лениво подобрав под себя ноги и наблюдая за детьми, которые, усевшись на траву, с аппетитом ели мороженное и булочки, купленные в пекарне. Прекрасный день, прекрасная погода и птицы, сидящие на высоких ветках, чирикают приветливо, словно переговариваясь с вами. Как же хочется, чтобы так было всегда. Чтобы было тихо и спокойно. Чтобы мир научился принимать те дары, что дарует ему Небо. Чтобы дома ждал тот, кого ты любишь…        — Дин! — слышит юноша столь ненавистный женский голос и вздрагивает, не донося рожок до открытого рта. Он надеется, что ослышался, но вот, из-за поворота показывается пара. Красивая, статная и так хорошо смотрящаяся вместе. Высокая девушка с копной черных, как ночь, волос, мягкими волнами ниспадающих по обнаженной спине. Агатовые глаза аккуратно подведены, а изумрудное платье бандо выгодно подчеркивает округлые формы. Лиза красива, как и тогда, почти шесть лет назад. На высоком каблуке, с аккуратной сумочкой-клатч она создает эфемерное представление, будто бы Богиня, спустившееся с небес к ним. Легкая, высокомерная — она является идеальной парой, идеальным дополнением к тому мужчине, что стоит рядом с высокомерным видом. Меж тонких мужских пальцев зажата сигарета, а на безымянном поблескивает широкое обручальное кольцо.        Дин изменился, это было первое, что понимает Кастиэль, когда зеленые глаза встречаются с его синевой. Легкая небритость на волевом подбородке, да и веснушки теперь почти и не видны на этом возмужавшем лице. Раздавшийся в плечах и набравший мышечную массу, Винчестер был ожившей мечтой любой омеги. Он был мечтой Кастиэля. Красив, статен, с высокомерным взглядом и презрительными искрами в яркой зелени глаз. На его ладной фигуре чуть приталенный пижонский костюм от Armani смотрелся как с обложки модного журнала. На запястье массивные часы, а на локте тонкая женская ручка, на безыменном пальце которой было кольцо. Красивое, тонкое, с россыпью бриллиантов. Обручальное.        «А ты что думал, малыш Касси?» — глупая надежда, даже после изнасилования, так и тлела в груди, не желая выходить, оставлять. Так и шепча каждую ночь: «Он хотел остановиться. Ты же знаешь, хотел. Он не такой, Кастиэль». А Кас… Он просто слушал и слушал, высушивая все свои слезы, что пролил в первые два года добровольного изгнания.        Хочется встать и убежать. Схватить детей и исчезнуть куда-нибудь, да так, чтобы не нашли. Но нельзя. Хватит бегать от прошлого. Хватит бегать взад-вперед, словно мышка в клетке. Надо забыть и жить дальше. Но… Но как забыть ту боль, что застряла, словно заноза, в сердце, и не вытаскивается ничем, перекрывая кровоток и медленно убивая. И пусть ты весел на людях, нежно улыбаешься и смеешься без меры, но наедине с самим собой все подводные лодки всплывут, словно воздушные шарики, которые с силой начинают топить. Но если шары можно лопнуть, то корабли никак нельзя потопить, уничтожить или забыть. Они и есть ты сам. Ты не можешь убить сам себя. Не тогда, когда любишь жизнь и есть то, ради чего ты остался в этом мире. Ведь ты уже пытался умереть, не так ли, Кастиэль?

***

«Так кричали птицы, так шептали души. Кто кому не снится, кто кому не нужен. Пламенное небо отражали лужи. Раскаленным снегом по губам не нужно. Так кричали птицы, так шептали души. Кто кого боится, кто кого не слушал. Сломанные лица отражали лужи. Это мне не снится — это мне не нужно.» Линда — Так кричали птицы. Пять лет назад. Через неделю после изнасилования.

       Стоя на холодном кафельном полу ванной, Кастиэль мелко подрагивал, словно от холода. Его влажные от испарений воды и чуть отросшие волосы грязными прядями обрамляли бледное, осунувшееся лицо. Некогда синие, наполненные жизнью и нежностью глаза были пусты и безжизненны. Багровые синяки еще не успели сойти с обнаженного тела, словно служившие напоминанием о том надругательстве, что произошло с мальчишкой. Отпечатки грубых пальцев и следы постыдной страсти, словно шрамы, украшали тонкий стан Новака, помечая, угождая темной похоти тех, кто остался в том проклятом городе.        Сухие, впалые от недосыпа глаза со смесью отвращения осматривали это несовершенное тело. Этот несовершенный стан, сосуд израненной души. На угловатых бедрах все еще видны следы пальцев Дина, и Кастиэль аккуратно, словно боясь обжечься, касается их, располагая свои пальцы в точности как тогда были у Винчестера. И нажимает. Тупая боль пронзает тело, заставляя почувствовать себя живым на мгновение. Почувствовать себя тут и сейчас, вынырнуть из своего сознания не на долго, чтобы заметить на умывальном столике лезвие. «Чувствуешь боль — значит живешь», — припоминал он слова из какой-то прочитанной книги.        Небольшое, поблескивающее в свете иллюминационных ламп лезвие так и притягивало к себе внимание неискушенного мальчишки — почти юноши, но еще нет. Тонкие холодные пальцы касаются нагретого кусочка металла, не боясь порезаться, будто бы только и ожидая этого. Подушечки пальцев завороженно скользят по боку лезвия, и на нежно-кремовый кафель разводами падает пара крупных алых капель, ударяясь о твердость пола и превращаясь в неаккуратную кляксу, будто бы оставленную нерадивым ребенком.        «Ты знаешь, что нужно делать, Кастиил…» — шепчут голоса в голове, упутывая его, подталкивая к неизбежному финалу. Они тихие, тягучие, словно само время. Их тембр отражается от стен, больно впиваясь в черепную коробку. Их множество сотен. Они насмешливы в своем призыве убить себя, избавить мир от столь нерадивого экспоната, ведь без него будет лучше, краше и спокойнее. Даже Михаил, который был в глубокой коме, очнется, потому что груз, наложенный их глупой матерью наконец отправиться туда, где и должен быть. В ничто. В Бездну затмения и Тьмы.

«Я делаю удар В эту темноту. А потом пожар. Больше не могу. Я хочу тепла. Это для меня. Дым мне покажет путь. В этой тишине. Больше не уснуть. Я дарю тебе Пламя от огня. Это для меня.» Линда — Сидите потише.

       Поднося лезвие к глазам, Касси медленно, словно в тумане, кивает. Он знает, что делать. И сделает это. Ведь голоса правы, пора окончить то, на что не хватило смелости ни матери, не братьям. На бортике ванной лежит большой кухонный нож с деревянной ручкой, украденный из-под надзора Габриэля и тщательно спрятанный до этого момента. Конденсат оседает на серебряном лезвии, увлажняя, нагревая, и когда Кастиэль, перекидывая худую ногу через бортик ванны, погружаясь в обжигающе-горячую воду, нож соскакивает с борта и ложится на худые коленки. Голубые глаза скользят по тому, что должно вскоре окраситься в красный. А оружие словно только и ждет этого, жадно поблескивая.        «Ну же… давай, Касси…» — не унимаются голоса, подталкивая к пропасти изломленное, израненное существо. И вот тонкие, почти невесомые дрожащие руки берут ножик и приставляют самый кончик к пупку. Лезвие неприятно касается нежной кожи, но Кастиэль не обращает внимание.        Медленно закрывая глаза, Кастиэль поддается вперед, прямо на лезвие, и оно, словно только этого и ожидая, входит в мягкую плоть под собой, вырывая из уст мальчишки болезненный стон. Крупные слезы покатились по худому лицу, а бледные, бескровные губы до боли закушены. Но вот рывок, и тёплая, прозрачная вода всего в каких-то пару мгновений становится мутной, смешиваясь с кровью из раны. Тяжелое орудие самоубийства опадает на дно ванной, глухо стукаясь и теряясь в этом кровавом цвете.        Кастиэль с трудом откидывается на бортик и, всхлипывая, тянется за лезвием, чтобы вскрыть вены. Он почти не обращает внимания на ту боль, что крупными волнами накатывает на его уставшее, истерзанное тело. Несколько росчерков, и вот вены вскрыты, а руки опущены в теплую воду. Голос, наполненный рыданиями, не слушается, и Кастиэль вновь поет ту саму песню, как и тот день, когда ядовито-розовая жвачка оказалась в его волосах; когда Дин со своими дружками заставляли съесть прогнивший сэндвич, а потом смеялись, слушая как Кастиэль опорожняет свой желудок, сквозь слезы кашляя и напевая колыбельную. Nobody knows it but you've got a secret smile \ Никто не знает, что у тебя есть секретная улыбка, And you use it only for me \ Которую ты хра­нишь только для меня Nobody knows it but you've got a secret smile \ Никто не знает, что у тебя есть секретная улыбка, And you use it only for me \ Которую ты хранишь только для меня        Крупные градины слез скользили по бледности кожи, а дрожащий от боли голос старательно пытался вытянуть ноты, попасть в ритм. Заикаясь и всхлипывая, Кастиэль медленно, но верно терял сознание, ускользая из этого мира. Насовсем. Из уголка рта тянулась тонкая струйка крови, а глаза стали медленно закрываться.        Сквозь тонкое стекло окна в ванну заглядывала Луна. Ее таинственный облик и посеребренное свечение приковывало ускользающее внимание к себе, заставляя смотреть на себя и грустно улыбаться через силу. Последние вздохи мальчика звучат хрипло, а тонкая, ослабленная рука тянется к диску Луны, а губы еле шепчут:        — Мамочка…        Та, которая никогда не могла быть с ним, никогда не могла видеть его, но всегда чувствовала его боль. Она и сейчас все ощущает, и на землю, словно миллиарды звезд, опадают капли холодного дождя. небо плачет над сыном своей дочери.        Точная дата смерти: 04 января 2016 года от Рождества Христова. Точное время смерти: 02:36. Причина: ножевое ранение в живот и вскрытые вены. Умерший: Кастиэль Джеймс Новак. 16 лет. Был беремен.        Но хроники на следующее утро не пестрили записью о гибели подростка. Габриэль, вовремя вошедший тогда в ванну, смог вернуть брата, пусть и с помощью той, кто направила его, но это было неважно. Кастиэль был жив и относительно здоров. И это главное. А потом… Габриэль теперь ни на шаг не отойдет от него, пока не почувствует, что брат полностью исцелился и больше не попробует убить себя. Он не позволит им еще раз приблизиться к своему брату, пусть даже его крылья навсегда утратят то величие, но он защитит Кастиэля.

«Так кричали птицы, так шептали души. Кто кому не снится, кто кому не нужен. Пламенное небо отражали лужи. Раскаленным снегом по губам не нужно. Так кричали птицы, так шептали души. Кто кого боится, кто кого не слушал. Сломанные лица отражали лужи. Это мне не снится — это мне не нужно.» Линда — Так кричали птицы.

***

«Отпусти меня, У меня внутри Будут биться птицы, Ты на них смотри. Отпусти меня, Я не повернусь, Отпусти меня, Я больше не вернусь.» Линда — Отпусти меня. Наше время.

       Кастиэль закусывает губу и прикрывает глаза. Ничего теперь не изменить, и лишь вопрос судьбы, посмеет ли сейчас Дин подойти к нему, улыбаясь своей этой развязной улыбочкой, будто точно зная, какое производит впечатление на окружающих, а в особенности на Касси. Как внутри юноши все содрогается, стоит лишь зелени чужих глаз скользнуть по его телу, изучая, вспоминая, наслаждаясь. На пухлых губах Дина появляется довольная, чеширская улыбка, словно он смог прочесть чужие мысли, и от этого все внутри юноши сладко ноет, вызывая сладостный трепет и желание отпустить себя. Но страх пересиливает, загоняя в угол, заставляя сжиматься на большой скамейке, ощущая себя меньше, чем самая маленькая букашечка.        Что-то липкое и холодное течет по руке, но Кастиэль не замечает этого, как кролик, немигающе следя за плавным шагом Дина и Лизы, которые чинно идут в его сторону. Их вид не обещает ничего хорошего, как и блеск в темных глазах девушки. Она тоже заметила его. Заметила и возненавидела вновь, позволяя тому старому гневу охватить все ее существо, подчинить его, расползтись по венам, заменяя кровь.        «Как он смел вернуться, этот убогий…!» — роились мысли в хорошенькой голове, и Новак кожей ощущал их, словно настойчивое жужжание пчел вокруг. Неприятный осадок, так тщательно спрятанный в груди, заныл, и Кас невольно потер метку, закусив губу.        Приятный аромат духов Лизы пряной ноткой ударил по обонянию, заставляя чуть наморщить тонкий носик, от чего Миссис Винчестер еще больше звереет, и, презрительно усмехаясь, вместе с Дином подходит к Кастиэлю.        — Ну привет, Касси, — с издевкой произносит девушка и не замечает, как зеленые глаза на мгновение смягчаются, скользя по сжавшейся на скамейке фигуре. Такая маленькая… Крохотная.        — Лиза… — тихо, еле слышно отвечает Кас, и чуть кривит губы в улыбке. Непонятно откуда у него находится смелость на это действие, но Дин признает — это выглядит устрашающе, как и холодный лед в глазах ангела.        — Для Вас я Кастиэль, — с тихим смешком произносит Новак и свешивает ноги, чтобы встать, но тонкая рука не дает: сильно давит на плечо, не давая это сделать, а тихий, обманчиво нежный шепот проникает в самую душу.        — Не так быстро, маленькая шлюшка, — кривая улыбка ползет по женским губам, словно змея, лишь яда не хватает.        Голубые глаза чуть расширяются, когда алые, острые ногти впиваются в шею, как раз там, где была метка. Словно Лиза хочет показать, кто тут Королева. Кто смог победить в несуществующей войне. Но Кастиэль никак не реагирует, лишь внимательно следит за ней, не смотря ни разу на Дина, который лишь наблюдает, затягиваясь еще одной сигаретой. Сколько же в этих зеленых глазах отчужденности и брезгливости! Сколько безразличия.        — Что, решил вернуться в город? Того раза было мало? — обманчиво-ласковый шепоток льется в самое сердце, и Новак, не сразу понимая, что творит, грубо отталкивает Элизабет от себя, от чего та, пошатываясь на высоких каблуках, врезается в мужа, который никак не реагирует на это действие, лишь чуть ухмыляясь и приподнимая брови.        «У мышки появились зубки, как интересно», — думает он и вновь затягивается, чтобы в следующий момент выдохнуть порцию сизого дыма в бледное, почти детское лицо.        — С возвращением домой, Касси, — обманчиво-мягко произносит Дин, и, отодвинув жену в сторону, наклоняется к испуганному юнцу, чтобы длинным пальцем провести по метке.        — Отойдите от папочки! — детский, воинственный окрик, и в следующее мгновение что-то, или точнее кто-то бьет его по бедру. Дину не больно, ему просто смешно, что какая-то пигалица…        Резкий взгляд вниз, и Дин натыкается на яростные голубые глаза и русые кудряшки, собранные в короткие косички.        — О-о, — тянет он и неожиданно широко улыбается, — О-о-о… This time, this place \ Здесь, сейчас я осознал, Misused, mistakes \ Что я тебя не понимал. Too long, too late \ Но поздно время догонять. Who was I to make you wait \ Да кто я был такой, чтоб заставлять тебя ждать? Just one chance \ Лишь один шанс, Just one breath \ Лишь один вздох, Just in case there's just one left \ На всякий случай я его приберёг. 'Cause you know, you know, you know \ И причина проста, ведь ты знаешь,