Мир, которого нет

«Нет средства согреться, если вдруг остановилось сердце.

Нет средства от смерти на свете. Нет средства вернуться, если не получится проснуться. Нет средства от смерти – не похожей на ветер.»

Би-2 - Из-за Меня

       «Мой сын, Сэмюель Винчестер…» — так и звучало в голове старшего Новака, а теплые ореховые глаза то и дело бегали по залу, будто бы ища поддержки у кого-то. Да и у кого? Кто мог знать этого до нелепости высокого юношу с добродушными, по-щенячьи добрыми глазами? Кто мог знать его тогда, множество лет назад? Или же это просто воображение Габриэля подкидывает ему картинки давно умерших близких людей, накладывая их лишь на похожих людей в реальности? Передергивая плечами, Новак-старший улыбается брату, который, словно хорошая ищейка, заподозрил что-то не то, и, как многие гости этого праздника жизни, поднимает тонкий, хрустальный бокал за Сэмюеля – сына и бо́льшего виновника торжества.        — За Сэмми! — выкрикивает он, вторя толпе, и в два глотка осушает бокал, широко улыбаясь, с мастерством лучшего лжеца пряча все свои чувства внутри, выпячивая наружу лишь игривость и смех. Кастиэль лишь хмурится и тоже делает маленький глоток шампанского, морщась от кислого привкуса и неприятного послевкусия. Люди, что стоят ближе к лестнице, поздравляют отца с возвращением его младшего сына и желают тому, чтобы он больше не уезжал. И сколько же было лжи во всем этом фарсе! Даже Кас, который был далек от всей этой светской катавасии, прекрасно понимал, что все эти люди не более чем подлизываются к мэру городка, ведь как ни крути его два сына были свободны, да и тем более альфы… грех не воспользоваться!        Обманчиво мягкий смех, и вот рядом с семейством Винчестеров появляется девушка лет семнадцати, с копной темных волос, ниспадающими на плечи тяжелыми кольцами. Ее густо подведенные глаза с презрением осматривали толпу собравшихся людей. Она был красива, решил для себя Кастиэль, рассматривая точенную фигурку и аккуратный профиль лица. Ее загорелая кожа выгодно оттеняла яркость алого платья на тонких бретельках, а ажурная бархотка подчеркивала тонкость шеи. Агатовые глаза, что выражали лишь презрение и чопорность, тоже были по-своему завораживающими, решил Кастиэль, вновь делая глоток. И лишь тогда он замечает руку, покоящуюся чуть ниже талии девушки – на бедре. Он знал эти чуть огрубелые, мозолистые пальцы, как никто другой в этой комнате. Сложить два и два было проще простого, и Кас, сглотнув, поднимает взгляд на Дина, что все это время что-то шептал девушке.        — Элизабет Брейден – моя невеста, — словно услышав немой вопрос, отвечает Дин, и, оторвавшись от девушки, смотрит прямиком на Кастиэля. Яркая зелень мстительно блестит и немое превосходство мерещится в ней, от чего Новак-младший передергивает плечами и кривит губы в еле заметной усмешке, словно его это не задело. Словно это не его только что унизили, окончательно втоптав в грязь. Да и какая разница-то? Кастиэлю давно показали на улицу. Да и кому нужен бракованный товар? Винчестерам же главное, чтобы потомство было отличное, с родословной. Как у премиальных кобыл.       Толпа вокруг псевдо-радостно гудит по поводу второй новости. Помолвка, да через столько лет после столь неудачной попытки! Да еще такая красавица из благородной семьи! «Повезло! Молодчина! Так держать!» — гудит перешепотом толпа, сливаясь в один гомон. Но старший Винчестер не дает ему разрастись, вскидывая руку, заставляя всех замолчать. Его холодные глаза ничего не выражают, кроме расчета и угрозы каждому, кто попытается хоть как-то пойти против него.        Еще один глоток, и вот бокал пуст. Кастиэль морщится и отворачивается, когда новоявленная парочка начинает спускаться по винтажной лестнице. Тонкие пальчики Лизы намертво вцепились в руку Дина, как бы намекая на то, что теперь этот человек ее, и никто не отберет его у нее. Да и кто попытается-то? Все прекрасно знают, какой Дин Винчестер кобель. Все школьные омеги рано или поздно проходили через него, томно вздыхая и желая повторения в последующем. И Кастиэль чуть ли не стал одним из них. Но судьба привередлива, как говорится, и вот, в тени громоздких колон она спрятала Новака, чтобы никто не смог его увидеть.        Улыбка, преисполненная грустью, ползет по пухлым губам Кастиэля, и он ставит бокал на один из столиков, чтобы взять следующий, но с вином. Алым, терпким, как кровь. Оно холодной пряностью скользит по горлу, опаляя губы, окрашивая их в цвет спелой черешни. Юркий, розовый кончик влажного языка мгновенно стремится стереть следы алкоголя, что не укрывается от зелени глаз Винчестера, стоящего в нескольких шагах от Касси. Он и не думал, что этот смелый мальчик придет и вот так будет подпирать собой колонну, взглядом синих глаз упираясь в темень бокала. Но, кажется, Новак даже не замечает Дина. Он полностью погружен в свои мысли и печали, терзая длинными пальцами тонкую ножку хрусталя. Весь его вид преисполнен терпкой грустью и пряной печалью. Запах хвои, что окружает его сейчас, даже на расстоянии нескольких шагов ощущается свежо и гармонично. Он тянет, зовет и молит окунуться в него, вкусив запретный плод этих коралловых, влажных от слюны губ. Хочется заклеймить, пометить, добиться своего, чтобы каждый в этом чертовом зале знал, кому принадлежит этот тонкий, будто сошедший со страниц волшебной сказки, юноша.        — Кастиэль, — хрипло, совсем не так, как хотелось бы Винчестеру, произносит он, но и виду не подает, что что-то идет не по плану. Лиза, прижимаясь округлым бедром к нему, презрительно скользит взглядом по тонкой фигуре паренька, пока тот недоуменно впивается в них своими невозможными глазами. По нему видно, что он не понимает, что от него надо этой красивой паре. Ведь, по сути, он никто на этом празднике жизни. Так, неприятная оплошность.       Казалось бы, Дин Винчестер просто назвал его имя, ничего такого, но непослушное сердце, которое, по идее, должно было лишь пускать кровь по венам, будто взбесилось. Его стук, вероятно, услышан каждым в зале, а затравленный вид Кастиэля веселил искушенную публику, будто он главное блюдо, главное развлечение для этих чертовых снобов со всеми их деньгами и властью. Сотни глаз смотрят в их сторону. Смотрят и смотрят, ожидая, когда же начнется шоу. Но шоу не начиналось. Дин и Кастиэль все так же стояли друг напротив друга, вглядываясь, изучая, преисполняясь святой ненавистью и ложью по отношению друг к другу. Один отрицал свою маниакальную привязанность. А второй… Второй просто отрицал все, что его могло бы связывать с этим человеком.       — Дин, — мягкий кивок головой и Кастиэль легко улыбается, не замечая прожигающего взгляда темных глаз этой противной девицы, что, выпятив свою грудь, намекает на то, что она – лучшее, что тут может быть. — Примите мои поздравления, — голос даже не дрожит, удивляется Новак и делает вновь глоток вина, что блаженной негой растекается по организму. Его алые губы пухлым бутоном выделяются на бледном лице, привлекая внимание травяных глаз, но Кастиэль, кажется, даже не замечает этого. Внимательно следя за реакцией Лизы.       Казалось, что толпа вокруг вновь ожила, стоило Дину лишь засмеяться, закинув голову назад. Его бархатный, глубокий смех отражался от стен, окутывая Кастиэля, словно дымка. Аромат хвои, что свойственен Новаку стал потихоньку таять, утопая в запахе половозрелого альфы, смешиваясь с ним, становясь с ним одним целым. Ноги, словно два куска ваты, дрожали и обещали вот-вот подкоситься, а в голове настойчиво стучало: «Мое! Мое! Отойди от него!». Но Кастиэль лишь закусил сильнее губу, не замечая, как капелька крови из ранки железом отдает на языке. Казалось, что весь мир неожиданно исчезает, и они одни в этой вселенной. Одни в этом времени. А Лиза… А что Лиза? Ее запах невзрачен. Почти не ощутим…       — Я… простите, мне надо идти, — лепечет Новак-младший, и пытаясь поставить бокал назад, промахивается и десятки осколков орошают мраморный пол, смешиваясь с бордовым великолепием.        Шаг, еще шаг и вот Кастиэль уносится прочь, расталкивая толпу людей, молясь, чтобы никто его не остановил. Он не знает, куда бежит и лишь смех преследует его. Глупые люди думают, что он сбежал от очередного унижения, что возможно, и есть правда, но сейчас… Сейчас он бежит, не оглядываясь назад, не оглядываясь на Дина, который глубоко и шумно дышит. Словно зверь, почуявший свою добычу, он готов рвануть вперед, чтобы поймать, прижать и пометить, как свое. Его зеленые глаза потемнели и стали похожи на два болота, в которых затягивает каждого нелепого путника. Но он не делает ни шага за юношей, продолжая стоять рядом с Лизой и шумно дышать.

***

       Что же могло произойти плохого на этом безумном празднике жизни, где гости, словно стервятники, готовы заклевать всех и вся, лишь бы напиться крови и наесться мяса вдоволь? Как и всегда, как и везде, Кастиэль Новак, младший отпрыск Новаков, был тем самым лакомым объектом для споров, издевок, жарких дискуссий. И сейчас… сейчас, когда высший свет Ло-Энда облетает новость о повторной помолвке Дина Винчестера, люди ликуют новой сплетне, новой пище. А Кастиэль… Ну а что Кастиэль? Как говорил когда-то Люцифер, самый взбалмошный, самый непредсказуемый и неуравновешенный из братьев: «Мы все переживем, Касси, мы ведь Новаки. И не такое дерьмо случалось». И Кастиэль верил. Верил даже тогда, когда сломал ногу, упав с балкона второго этажа родового поместья. И сейчас верил, даже если весь мир твердил, что ничего уже не исправить. Что все уже написано кровью на пергаментном листе.       Богато украшенный зал сменяется коридором и лестницей вверх, видать, для прислуги. Ноги сами несут его туда, и Кастиэль, не задумываясь, бегом взбирается по крутым ступенькам вверх, в одну из башен. Там лишь одна дверь. Невысокая, плотная, из красного дерева. Щелчок, и вот он один, взаперти и в темноте. Дыхание, как у загнанной хищником лани, хриплое и ломанное, ладони потные, липкие, противные. Их хочется вымыть и вытереть как можно скорее, чтобы они стали чистыми и сухими. Но темнота сплошная и безграничная. Она не дает понять, куда он попал, что это за комната, пока длинные пальцы не находят выключатель. Большое помещение резко затопляет тусклый оранжевый свет, будто бы от десятка свечей. Посреди, на толстом ворсе некогда золотого ковра, утопающего сейчас в слое вековой пыли, стоит кованная кровать, рассчитанная как минимум на пятерых. Ее высокие ножки сделаны в виде лап животного, а меж столбиками натянут полупрозрачный шлейф балдахина, потускневший от времени. Множество подушек, бархатное покрывало с кисточками – все это кажется до безумия знакомым, будто он уже был тут раньше. Лишь пыль… она не должна быть здесь, на этом ложе. Даже узкие окошки мозаичного типа, прикрытые ажурной дырявой тюлью кажутся знакомыми, словно он ставил на эти глубокие подоконники вазы с редкими цветами, а там, позади него, стоял кто-то дорогой…        Медленные шаги по круглой комнате; тонкие пальцы, скользящие по пыльной поверхности древнего комода; два ветхих кресла, словно пришедшие из другой эпохи… Кастиэль хмурится, сглатывая комок. Комната, небольшая, круглая, с минимум мебели и без зеркал вгоняла в транс и сонливость. Хотелось прилечь на эту мягкую перину. Почувствовать ее своим телом, так же, как и хлопковые простыни… Вдохнуть аромат пыли и старины.        Непослушными пальцами, с трудом преодолев сопротивление петелек, Новак-младший расстегнул пуговицы на пиджаке и аккуратно сложил его в ветхое кресло. Пара крохотных шагов и вот коленка упирается в мягкость кровати, а Кастиэль, широко зевнув, полностью залезает на ложе. Пыль, словно по волшебству, испаряется с кровати, и Кас, словно большой ребенок, залезает под пуховое одеяло, сворачиваясь клубочком и сладко зевая. Необъяснимая нега пробегает по телу паренька, даря покой и благодать, будто это место именно то, что он так давно искал. Его убежище.        Веки медленно тяжелеют, и через некоторое время юноша проваливается в дрему, сжимая тонкими пальчиками белоснежную наволочку подушки. Весь его вид преисполнен детской непосредственностью и нежностью. Нижняя губа чуть выпячена вперед, а рот приоткрыт. Терпкая на вид слюна ползет из уголка рта, тонкой змейкой стекая по бледной щеке, от чего юноша смешно морщится и лицом ерзает по подушке, размазывая влажность по коже. Его дыхание спокойно и безмятежно, а веки прикрытых глаз дрожат, будто вот-вот раскроются.        Прелестен, подумал бы любой, увидь он Кастиэля сейчас в ворохе подушек и одеял. Его тонкое, по-детски невинное тело утопает в роскошной старине многовековой кровати. Перина, принявшая его в свои теплые объятья, повторила в точности контур тонкого тела, впитывая в себя аромат свежей кожи. Пара серых перышек, выбившихся их подушки, застряли в волосах, вызывая умиление.        Прелестен. Темные волосы, причудливо разметавшиеся по подушке, ярко гармонируют с белоснежностью наволочек, а бледная кожа выгодно оттеняется бордовым цветом бархатного покрывала. Все гармонично в этом юноше. И он сам, такой хрупкий и одинокий в своем неосознанном стремлении всем понравиться, так гармонично вписывается в эту заброшенную спальню, оставленную ее хозяином много десятков лет назад.

***

       Нет, Габриэль не волновался за Кастиэля. Ни капельки. Он знал, что с его братишкой, с его малышом Касси, ничего не случится. Да и что могло произойти, пока Винчестер тут, под зорким глазом отца?        «Например, то что Касси, как малыш нерадивый, пугливый и принимающий все близко к своему огромному сердечку, убежит неизвестно куда, и следовательно, куда-нибудь влипнет опять. И ищи его потом неизвестно где», — ехидный голосок Люцифера, словно голос совести, прожег сознание, заставляя поморщиться.       — Чертов ублюдок, а не Люци, — недовольно бормочет себе под нос Гейб, осушая бокал в два глотка и отставляя его в сторону. Взгляд ореховых глаз скользит по залу и зацепляется за Винчестера-младшего, неподвижной статуей возвышавшегося над несколькими омежками его возраста. Они, пестрой толпой, окружают этого высокого юношу, мило щебеча о чем-то ему. Сладкий аромат зрелых фруктов приятной негой исходит от этого альфы, от чего Гейб невольно облизывается и как-то слишком взволнованно трет переносицу. Он, как никто другой знает, что это не более, чем ложь, обманка, уловка, что запах этого альфы другой. Более терпкий, с нотками острой горечи тропического огненного перца, и яркой искрой магнолии. Такой странный, но до одури приятный аромат… а не эта фруктовая бравада.        Габриэль, вздохнув, разворачивается, чтобы пойти вон из зала и найти своего непутевого брата, но его останавливает Элизабет – невеста Дина. Ее полный, алый рот кривится в презрении, когда она окидывает его невысокую фигурку взглядом. Крылья ее носа чуть трепещут, выдавая ее с головой.        «Пытается услышать мой запах», – мимолетом отмечает Новак-старший и отвешивает полушутливый поклон.        — Учуяли что-то интересное, моя милая леди? — со смешком прошептал он. Его голос понизился до проникновенного полушепота, но глаза опасно сузились, хотя никто и не мог сказать, зол ли Габриэль, или опять шутит.        — О, нет, мой дорогой друг. Разве что аромат неудачников, — и, словно довольная своей шуткой, засмеялась, вторя Дину – откидывая голову назад. Да, это можно было бы посчитать изящным жестом, если бы не противное послевкусие. Безусловно, этой дамочке не хватало практики, чтобы быть столь же изобретательной, как Дин или же Люцифер.        — Право, фройляйн, — с притворным огорчением припевает Габриэль, обмахивая себя веером, одолженным у одной из нежных омежек, — Это аромат никак не неудач, фройляйн. Скорее, побед. Ведь, как вы можете знать, — шаг, и вот, Габриэль, со всей его нерастраченной грацией, стоит вплотную к этой наглой, избалованной девчонке, что задрала свой нос так высоко, от чего маленькие, бесцветные волоски в ноздрях становятся видны, — Новаки всегда добиваются того, чего или кого хотят, — шепот, и щелчок по этому самому носу служит завершением столь короткой и бессмысленной для Гейба беседы. Нет, конечно, может быть, эта разукрашенная девица, как там ее, Элизабет Брейден, поймет, что, в принципе, ее язычок не так остер и ядовит, как казалось изначально.       Довольный минутной перебранкой, Габриэль вновь обводит зал взглядом, отмечая, что младшего Винчестера больше тут нет и вряд ли он уже появится. Сэм, скорее всего, утянутый куда-то этими двумя омежками, и не собирался возвращаться назад. Невольная ухмылка скользнула по полным губам и, подмигнув рассвирепевшей Лизе, Габриэль, пританцовывая, направился на поиски своего нерадивого младшего брата, который, как известно, любитель влипать во всякие неприятности, граничащие с безумием.       Оглушающие басы сразу бьют по перепонкам, заставляя ненадолго оглохнуть от того шума, что заполнил небольшой зал, где, собственно, и собралась вся молодёжь. Потные, мокрые тела, прыгающие, трущиеся друг о друга в такт музыке. Сладковатый аромат травки и полное дозволение – совершенная утопия для таких богатых и эгоистичных детишек. Ведь когда-то и Гейб был таким… Но, кажется, уже очень давно. Ведь, если посудить, Гейбу уже двадцать семь…        Расталкивая локтями трясущуюся в экстазе молодежь, Новак-старший лишь молит того, кто бы там не был, чтобы Кастиэль, его младший и единственный оставшийся в живых брат, не был в этой гуще. Чтобы не танцевал, изгибаясь в соблазнительном экстазе, будто приглашая к себе, предлагая себя… Не был среди этих шлюховатых омег, так откровенно готовых залезть на один из столиков и раздвинуть свои стройные ноги, чтобы какой-нибудь большой член большого альфы проник в их жадные дырки.        Громкая, непонятная для острого слуха Габриэля, музыка, звучащая из множества колонок, приводила в состояние раздражения быстрее, нежели заумные речи Михаила. Презрительно скривив губы, Новак-старший принюхался и направился дальше, в самую гущу этой вакханалии. Туда, где две трепещущие омеги извивались около юноши, второго наследника Винчестера.        Высокий, с еще не спавшею юношескою угловатостью, но уже наметившимися под плотной тканью костюма, мускулами, Сэмюель представлял собой прекрасное зрелище. Он был не просто мил и обаятелен со своей белозубой улыбкой и щенячьими глазами, он был опасен. Его хищная натура, как и у его брата, проглядывалась в движениях, мимике, словах. Он точно знал, чего хотел. И сейчас это были две омежки – Руби и Генри.        Гейб покачал головой и отвернулся, невольно сглатывая, когда взгляд серо-зеленых глаз скользнул по его спине, словно изучая, запоминая. Древесный, с нотками сандала и смолы, аромат, терпкостью оседающий на кончике языка Габриэля, кажется слишком тяжелым и невыносимо горьким. Он, как старинное полотно, накрывает его, вступая в борьбу с его собственным ароматом. Сладость и горечь… Не правда ли смешно? Противоположные, как небо и земля, но столь гармоничные…        Наверное, будь Габриэль омегой, все было бы намного проще, или же, все же, сложнее? Ведь, как ни крути, но… Но-но-но. Но, как известно, все просто так не бывает. И тайны, что бродят в этом проклятом, с самого его основания, городе, так и останутся тайнами. И не важно, чего они касаются: прошлого ли, будущего ли, отношений... альф, которые омеги, омеги, которые не омеги, – все это – огромные тайны Ло-Энда, появившиеся еще тогда, когда и этого города то не было еще и в помине.

***

«Поверни лицо к солнцу, Пусть тени ложатся позади. Помолись, пусть это придаст тебе сил, И тени никогда тебя не найдут.» Towards the Sun (оригинал Rihanna)

Июнь 2005 года. Поместье Новаков.

       Лето, жара, вода и водные пистолеты. Бассейн, с которого совсем недавно братья убрали зимний навес; надувные матрасы на прозрачной глади воды; громко-орущая музыка и Люцифер в цветастых шортах и с едко-розовым коктейлем в руках, восседающий верхом на одном из плетеных шезлонгов. Темные очки закрывали его серые прищуренные глаза. Батут, что стоял в паре метров от них, не пустовал. На нем, весело и игриво смеясь, прыгали Кастиэль и Габриэль, держась за руки. Самому младшему Новаку лишь семь. Он весел и бодр. Нет и следа той извечной депрессии, что будет его преследовать через восемь лет. На его пухлых губах вечно цветет улыбка, а лазурные глаза полны жизни и смеха.        — Гейб, Гейб! — радостно кричит Касси, подпрыгивая все выше и выше, пытаясь достать свободной рукой до пушистых облаков, – вот бы мы стали птицами! – смеется он, широко улыбаясь и смотря в такие же искрящиеся ореховые глаза старшего брата.        Габриэлю уже семнадцать, но он не растерял своей детской непосредственности, что все время была с ним, даже после смерти родителей. Его большие глаза, задорно отражающие блики яркого солнца, блестели ореховой поверхностью, а пухлый рот широко улыбался. Интересы Габриэля, как и в глубоком детстве, были повернуты полностью на шутки и бедокуренье всем, кого он видел. Лишь Кастиэля обошло это стороной. Младший, и самый любимый из братьев был под вечной защитой Гейба: куда бы он не шел, он всегда брал младшего брата с собой, жестоко пресекая насмешки его многочисленных друзей и приятелей. А Кастиэль… а что он? Он просто обожал своего старшего брата, стараясь быть похожим на него всеми аспектами жизни. Даже старался одеваться столь же ярко, как и он.        — Если бы мы были птицами, Касси, — отвечает ему Габриэль, с тяжелым вздохом валясь на батут и увлекая брата за собой, — то не смогли бы ходить по земле.        — Но братец! — возражает ему Новак-младший. — Птицы могут ходить по земле. И летать могут! Птицы многое видят и слышат! Они – вечные странники, которые оберегают нас, — и мечтательная улыбка появляется на губах Кастиэля, делая этого очаровательного ребенка еще более неземным, чем он был на самом деле.        — Правда, Люци?! — чуть погодя, словно желая удостовериться в своих мыслях и убеждениях, шепотом спрашивает Кастиэль у старшего брата.        Люцифер, медленно потягивающий из трубочки свой ядовито-розовый коктейль, лишь усмехнулся и пожал плечами. Он никогда не понимал стремление младшенького быть ближе к птицам, даже в некотором смысле стать этой самой птицей и улететь. Далеко-далеко, чтобы никто не нашел и не поймал. Но вот проблема, маленький Кастиэль не знает или не понимает, что в небе столько же хищников, как и на земле.        — Не знаю, мой милый Касси, не знаю. Одни говорят, что птицы и правда ангелы, а другие – что простые животные… — с зевком отвечает Люцифер и тоже смотрит в ясное небо, пытаясь увидеть то очарование и негу, что так пленяет младшего Новака, но, кроме синевы и редких облаков, он ничего не замечает. Ну, разве что только Солнце… Огромное, яркое, горячее, как сердце.        «Не более, чем палящий шар, который когда-нибудь сожжёт нас к чертовой матери», — с неясной язвительностью думает Люци и встает, притворно зевая.        — Ну все, мелкие, хватит тут прыжками в высоту заниматься, — напускная строгость скользит в его якобы «отеческом» тоне, но и Габриэль, и Кастиэль прекрасно знают, что Люцифер, в отличие от своего брата-близнеца, не старается взять на себя роль матушки-гусыни. Да, он печется о мелких, переживает и вставляет тем, кто обидел их (поправка – обидит Кастиэля, ведь Гейб сам был той еще занозой в заднице), но по большей части он любил младших своей странной, под час извращенной любовью. А ведь и правда, лишь Люци мог дать курнуть косячок с марихуаной 13-летнему Гейбу, а потом еще и предложить пойти «по-девочкам».        Габриэль, коротышка с копной пшеничных волос, юрко спрыгивает с батута и ловит Касси, который, смеясь, ластится к старшему брату, как маленький котеночек. Они, в обнимку и явно, по их представлению, угрожающе, наступают на Люцифера, который лишь игриво качает головой и языком ловит трубочку от яркого коктейля. Дети продолжают что-то радостно шептать, надвигаясь на Новака-старшего, но Люци не особенно то и переживает.        — Прекратите баловаться. Габриэль, Кастиэль, — словно гром, разносится по двору хриплый голос Михаила, который, вытирая руки о небольшое полотенчико, вышел из дома. — Иначе получится как в тот раз.        Габриэль лишь фыркает и кивает своему союзнику по мелким шуткам внутри дома, что лучше всего оставить на потом то, что они придумали для Люци. Кастиэль без слов соглашается и отпускает брата, чтобы в следующий момент быть настигнутым неожиданно вставшим Люцифером и оказаться окунутым с головой в тёплую воду бассейна. Младший близнец победоносно усмехается, а Михаил лишь качает головой, понимая, что даже возраст не помеха этому сумасшедшему мужчине.        Совершенно разные внешне, Михаил и Люцифер, рожденные всего с разницей в пару минут, отличались и характерами. Если старший был строг и жил лишь по правилам, то младший наоборот. Любитель приключений и острых ощущений, Люцифер часто и по долгу путешествовал, взбираясь на горы и посещая заброшенные города. Но одно было общее у этих двух совершенно не похожих близнецов: опека над младшими братьями. Являясь от природы альфами, Михаил и Люцифер несли ответственность не только за себя и свой род, но также и за характер братьев, которые, в силу своего юного возраста, были легкой мишенью для большинства людей их чертового города. Но если Габриэль уже давно нашел свою нишу в этом обществе, то Кастиэля ни в какую не хотели принимать.        «Не такой, как мы!». «Опасен в своей «обычности»!». «Не желаем, чтобы Он был рядом с Нашими детьми!» — наперебой гудела толпа, оскаливаясь на маленького Кастиэля, который в своей наивной манере еще верил в добрых самаритян. И на все уговоры Люцифера и Михаила переехать туда, где не будет этих шакалов, Касси, с несвойственной ему взрослой серьезностью, смотрел на старших братьев и качал головой, тем самым говоря, что нигде ситуация не изменится. Да и город… Он не отпустит их просто так.        Яркий летний денек, не омраченный очередными посетителями, желающими посмотреть на «диковинку» Ло-Энда, медленно устремлялся к концу. Солнце, еще пару каких-то часов назад, висевшее высоко на небе, беспощадно опаляя своим теплом промерзлую за зиму землю, стремительно устремлялось к горизонту, чтобы уступить время своей сестре – ночи. Прохладный ветерок остужал разгоряченную летним зноем кожу братьев, принося с собой соленный аромат моря. Габриэль, который вот уже как час сидит на толстой ветке многовекового дерева, всегда любил слушать этот аромат, воображая себя моряком дальнего плавания. Ему всегда было немного завидно Люциферу за то, что тот так много путешествует, а на уговоры младшего взять его с собой всегда отмахивался ссылаясь то на возраст Гейба, то на занятость самого и еще на миллионы незначимых и несущественных причин. А Габриэль… Он просто с нетерпением ждал приезда своего своенравного брата, чтобы, разинув широко рот, наравне с Кастиэлем слушать увлекательные рассказы Люци о дальних странах и их жителях.        Подставляя лицо встречному ветру, Габриэль не замечает, как к нему, высунув кончик языка от усердия, целенаправленно лезет Кастиэль, цепляясь своими по-паучьи тонкими пальчиками за кору дерева. Его темные волосы встрёпаны, как будто бы мальчик только-что проснулся, а синие, как штормовое море, глаза, азартно пылают. Мгновение, и рядом с Новаком-старшим приземляется Касси, широко улыбаясь.       — О Боги, ты все же сделал это, маленький негодник! — притворно-возмущенно восклицает Габриэль, но в тайне гордится своим братом, ведь раньше этот мальчишка не то, что на дерево залезал, он даже на табуретку боялся встать. Страх высоты и все такое.        Тонкие руки обвивают пояс брата, и Касси жмется к нему, продолжая широко улыбаться. Но глаза, хитрец, зажмурил!        Этот миг, когда все хорошо. Когда Люцифер еще дома, а Михаил с книгой сидит около бассейна. Когда вся семья дома… Когда все в сборе. И никто не мешает им наслаждаться этим кратким моментом уединения.        — Ты ведь выйдешь скоро замуж, да, Гейб? — как-то грустно спрашивает Кастиэль, кладя голову на плечо брата и приоткрывая один глаз, чтобы посмотреть на юношу с ореховыми глазами.       — О, нет, мой глупенький Касси! — как-то натянуто смеется Новак-старший, а его запах на нотку усиливается. — Я не могу выйти замуж. Я же не омега.       — Но ты не пахнешь, как братец Люци или братик Михаил, -— с какой-то детской непосредственностью упрекает его Кастиэль, хмуря косматые брови.        — Не все должны пахнуть, как они. У каждого человека, не важно, кем он не был бы, свой особенный запах. Иногда они могут отличаться от полового признака, — с несвойственным терпением, поясняет ему Габриэль, задорно подмигивая хмурившемуся брату.       — Но тогда как пахну я? — с интересом произносит вопрос Кас в воздух, словно не ожидая ответа. Да и Гейб не смог бы его дать ему, ведь…       — А ну слезли, проныры чертовы! — с рыком кричит Люцифер, стремительно приближаясь к дереву, и дети понимают: от разъярённого взрослого им не скрыться. Ведь если младший из близнецов захочет, и на это чертово дерево влезет, но, скорее всего, просто спилит его. Вместе с сидящими на нем младшими братьями. Светлые волосы младшего из близнецов взлохмачены, а глаза яростно блестят праведным гневом, того и гляди, из ушей пар пойдет.       — Михаил что вам говорил, вы, кусок фанеры!? — продолжает рычать Новак на младших, которые с опущенной головой уже стояли на твердой, как камень, земле и слушали нотации от старшего брата. Даже упрямый и язвительный Габриэль помалкивал, прекрасно понимая, что брат не просто так зол. И был прав.        Чуть позже, заперевшись в своей комнате с Кастиэлем, Габриэль, зажимая младшему брату чуть заостренные ушки, чтобы тот не слышал пронзенного холодом голоса мэра их городка. Чертового Винчестера, который в своей непривлекательной, язвительно-прямой манере говорил, что лучше бы они сдали Кастиэля Новака, эту блохушку без рода и племени в детдом, а жизнь и судьба доделает все за них.        «Ага, добьет мальчишку», — с отвращением думает Габриэль, прижимая брата плотнее к себе и обещая сам себе защищать его до последнего.       — То есть, убьет, верно, Джон? — ледяным тоном интересуется Михаил, и Гейб невольно криво усмехается. Если Вы, мой дорогой читатель, думаете, что Люцифер страшен, то Вы не видели Михаила. Во всей этой его чопорной строгости, прямой осанке и ледяном взгляде ясно-голубых глаз скользит скрытая сила, которая в свое время сильно напугала их дядюшку Захарию, отправив его куда подальше, что даже сейчас, спустя десять долгих лет, он не навестил их, ссылаясь на семью, которая не отпускает его и извечные дела, которых у него нет.       — Посудите Сами, Михаил, Кастиэлю не выжить…       — А это, многоуважаемый Мэр, не Вам решать, выживет наш брат или нет. Лучше следите за своим сыном, который, если не ошибаюсь, ждет Вас в машине, — беспардонно перебивает его Майк. Слышится приглушенное прощание и стук входной двери.        Из окна комнаты Кастиэлю прекрасно видно, как высокий, плотно сложенный мужчина подходит к припаркованной рядом черной, представительной машине. Он что-то говорит рядом стоящему мужчине – водителю, наверное. Задняя дверь резко открывается, и сердце Кастиэля пропускает удар. Мальчик, скорее всего, его ровесник или чуть старше – года на два, три, не более, с копной пшеничных волос и яркими зеленными глазами. Маленький Кас и раньше видел детей своего возраста, мельком, из окна тонированной машины Люцифера, но этот мальчик… Он поражает своей красотой.       — Это Дин, — словно прочитав его мысли, отвечает Гейб Касу. — Сын Джона. Мэр который.       — Дин… — шепотом повторяет мальчик и закусывает губу, когда Дин устремляет свой взгляд в его окно. Прямо на Кастиэля.       — Дин…

***

«Кто, кто ты на самом деле? И к чему, к чему ты идёшь? Мне больше нечего доказывать, Потому что больше нечего терять, Видишь, я показываю зубы специально для тебя. Кто, кто же ты?» Who Are You, Really? (оригинал Mikky Ekko)

Наше время.

       В помещении было темно и прохладно, но толстое, пропахшее пылью и стариной, одеяло не пропускало холод и сквозняк, который проникал в помещение через приоткрытую дверь. Кастиэль смешно морщит кончик носа, когда его касается тонкое, пушистое перышко, вылезшее из подушки.        Почесавшись носом о ту самую треклятую подушку, юноша сонно жмурится и ежится, плотнее кутаясь в одеяло и бормоча что-то о проклятых Габриэлях, не умеющих за собой закрывать плотно дверь, а еще о том, что когда-нибудь он надерет старшему брату зад за то, что позволил ему так много пить. Нет, конечно, для Гейба четыре бокала ничего, но Кас-то новичок! Для него-то и один бокал шампанского является огромной дозой алкоголя… Что уж там говорить о четырех.        Болезненно застонав, Кастиэль все же решает раскрыть глаза и встать, чтобы прикрыть дверь, но как только яркая синева распахивается, Новак вновь зажмуривается, испуганно сжимая в пальцах бархат одеяла и молясь, чтобы ему все это лишь привиделось. Но нет. Когда он вновь открывает глаза, обстановка не меняется на привычную. Он был не у себя в комнате. Даже не у себя дома. Тогда где?        Пытаясь восстановить цепочку событий, повлекшие за собой столь странные действия, а именно сон в чужой кровати, Кастиэль неловко садится на кровати, морщась от непонятной боли во всем теле. Все так же не отпуская одеяло из цепких пальцев, Новак утягивает его за собой, позволяя скользить по обнаженной коже.        Стоп! Обнаженной!?        Краткий испуг, мимолетный ступор и вот все становится на свои места.        Воспоминания, словно гонимые ударом в гонг, возвращаются стремительной волной, и Кастиэль беззащитно всхлипывает, сжимая многострадальную ткань. Ему до одурения хочется оказаться рядом с Габриэлем. Хочется, чтобы тот сказал, что это все сон, что он скоро проснется в себя в комнате и больше ничего не будет. Что это лишь плод больного, извращенного воображения, обнял и погладил по непослушным волосам. Но…        Но этого не будет, понимает Кастиэль, когда на его живот ложится сильная мужская рука и утягивает его назад на подушки. Приятный аромат хвои наполняет рот, когда чужие губы властно впиваются в его, не давая ничего сказать, воскликнуть.        Синие глаза широко распахнуты и с испугом смотрят в такое знакомое лицо, но… более взрослое, более жестокое от времени. С непонятным нетерпением хочется коснуться этих огрубевших черт, провести по ним пальцами, ими же почувствовать эту колючую на вид щетину. Но Кас не делает этого. Он вообще ничего не делает, когда чужой язык со знанием дела раздвигает его несопротивляющиеся губы, чтобы проникнуть в рот юркой влажной змеей. Чтобы коснуться самым кончиком его собственного языка, острыми зубами чуть прикусывая нижнюю губу, когда отрывается от них, оттягивая ее и вновь жадно припадая к пухлым, коралловым устам с хриплым стоном.        Колючая щетина приятным покалыванием трется о его нежную кожу, а горячий язык проникает глубоко в рот. Кажется, он может достать до гланд, но лишь переплетается с его собственным. Кастиэль, словно упавший за борт, тонет в пряном, мускусном аромате хвои и тополя. Тонет в знакомых ощущениях поцелуя, рук на его талии, что сжимают, гладят напряженный пресс.        Аромат… Он окутывает Кастиэля, вскруживает и без того больную голову, а чужой язык в его собственном рту старательно вылизывает слизистую неба, переплетаясь с его собственным языком, вовлекая в ответные действия. Чужие пальцы, отпуская его талию, медленно скользят по предплечьям, чтобы через мгновение переплестись с другими и завести руки за голову, прижав тем самым к постели.        Теплое дыхание опаляет припухший от поцелуев рот, когда Дин отрывается от его губ, а яркая зелень глаз смотрит с непонятной, щемящей нежностью. Влажные и до одурения сладкие губы вновь скользят по его рту и в этот раз Кастиэль сам тянется за поцелуем, выгибаясь всем телом навстречу, желая почувствовать, ощутить Винчестера. Обнаженная грудь прижимается к чужой груди. Кожа к коже. Сердце к сердцу. И Кастиэля срывает.        Он яростно целует, вырывая свои руки из захвата, чтобы вплести пальцы в светлые, пахнущие травами, волосы. Сильные руки неожиданно подхватывают мальчишку под обнаженный зад и сажают к себе на колени, сжимая ягодицы с такой силой, что, наверное, останутся синяки.       — Кастиил… — хрипло шепчет мужчина, оторвавшись от губ, чтобы поцеловать подбородок. Кас чувствует, как чужие сильные руки мнут его зад, сжимая ягодицы, разводя половинки в разные стороны, а потом с силой соединяя.        Постель, пропахшая ими, вся смята, а одна из множества подушек валяется на полу. Кажется, это похоже на помешательство, ведь, не зря же сейчас Кас так самозабвенно выгибается, подставляя себя чужим губам и ерзая, пытаясь задом почувствовать…        Вскрик, и он ощущает, как внизу живота огненный шар, что до этого был так слабо ощутим, сейчас до предела накалён, а в заднице, казалось бы, все хлюпает и до неприличия скользко и влажно. Румянец окрашивает щеки Новака, ведь он впервые ощущает такое сильное чувство.        «Желание…», — подсказывает ему разум и юноша сглатывает, вновь смотря на своего невольного партнёра. Тот, кажется, как никогда уверен в том, что делает. Его вид наполнен всей той нерастраченной решительностью, что замечал в нем Кастиэль.        Словно решившись на что-то, Кас вновь тянется чуть приоткрытыми губами к чужому рту и ощущает, как падают последние преграды, последние оковы, когда поцелуй, страстный, необузданный, голодный, как сам огонь, поглощающий сухие щепки, вышибает дух из его слабого тельца. Его трясет в этой первобытной страсти, что охватила их обоих. Тонкие руки, будто не слушаясь его, соскальзывают с затылка к шее, притягивая голову Дина еще ближе, буквально вжимая его тело в свое, делая поцелуй более влажным, развратным. Винчестер совсем чуть-чуть отклоняется в сторону, но губы Касси более не чувствуют чужой мягкости, но это не проблема, когда такой юркий язычок дразнит твой, заставляя высунуться из его плена и сплестись, тут, снаружи, не внутри рта.        Тонкой серебряной ниточкой от языков тянется слюна, но вмиг разрывается, когда они вновь целуются, жадно покусывая губы друг друга и притираясь телами. Казалось, что воздух накалён до предела. Почти стоит поднести спичку, чтобы разжечь великий пожар и спалить все тут к чертовой матери. Но Кас уверен, что Дин, посмей сюда кто-нибудь зайти, свернет ему шею, ведь рык, вырвавшийся из его горла, когда Кастиэль на мгновение отстранился, чтобы удобнее устроиться, послужил лучшим доказательством его мыслей.        «Безумство», — думает Кастиэль, откидывая голову назад, когда жадные губы, оторвавшись от его влажного рта, устремляются по подбородку вниз, желая оставить следы на девственной шее. Острые зубы проводят по выделяющемуся кадыку, а утробный рык заполняет комнату.       — Кастиил… — хрипло повторяет Дин и вновь смотрит на него черными провалами вместо глаз. И Кастиэль кричит, широко раскрыв глаза…

***

       Он продолжает кричать тогда, когда просыпается, резко садясь на кровати. Перед глазами белая пелена, и Кастиэль пытается сморгнуть ее несколько раз, с облегчением выдыхая и обхватывая себя руками. Сон. Это был всего лишь сон, напоминает он себе, закусывая губу так сильно, что из образовавшийся маленькой ранки вытекает темно-алая кровь. Но юркий язычок быстро слизывает ее, не оставляя и следа.        Кастиэль оглядывается по сторонам, силясь понять, где он находится, и какое сейчас время суток. Все та же комната, что и во сне, что и была до этого. Все та же комната, в которую он случайно забрел, а потом уснул, уютно устроившись на мягкой кровати.        За окнами все так же темно, как было и ранее, и Кастиэль делает вывод, что прошло не более часа, и что Габриэль, скорее всего, рвет и мечет, ища его в этой пестрой толпе индюков.        Свесив ноги на пол, Кас чуть морщится, ощущая, как голова идет кругом от непонятного дурмана, окутавшего его. Казалось, что сон, приснившийся ему, не просто выбил весь воздух и столь привычную почву из-под ног, но и не вернул в реальность, заставляя оставаться в том сказочном мирке, где он и Дин были вместе.       «Кастиил…», — неожиданно понимает Кастиэль, — «То был не я, а Кастиил… Тот Дин звал не меня. А его. Именно он был с ним…», - понимает Новак и сглатывает. Этот сон, что уходит в копилку к себе подобным; видения, что все чаще посещают мальчика… Все это так странно и таинственно, что Кас сам не замечает, как начинает смеяться.       — А что, если это замкнутый цикл, который просто повторяется из века в век?.. — задает он сам себе вопрос, но ответа, предсказуемо, не находит.        Не испытывая ни облегчения, ни радости от того, что во сне это был не он (технически), Кастиэль слезает с кровати, и, не застилая ее, выходит из комнаты, благополучно забыв про пиджак, что сиротливой массой бесформенной ткани возлежал в ветхом кресле.        Путь назад дается намного легче, чем казалось сначала. Ни тошноты, ни головокружения, что было в комнате. Все будто испарилось, и, если честно, Кастиэль рад этому. Только вот странное ощущение непонятного шара и напряжения внутри никак не покидало юношу. Словно скоро должно было все встать на места. Словно он сам должен стать собой.        Не обращая внимая на смешки, Кастиэль пробирался внутрь танцующей молодежи, ощущая жар и раздражение. Хотелось закричать, ударить кого-нибудь. Непонятное раздражение одолевало парня, заставляя морщиться и пальцами перебирать ткань платка, что был в его кармане. Еще чуть-чуть и Касу казалось, что он сорвется. И плевать, что будет потом. Он слишком долго терпел.        Слегка дрожащие пальцы развязывают бабочку и бросают ее на пол. Плевать Кастиэль на нее хотел. Верхние пуговицы строгой, форменной рубашки тоже растягиваются, обнажая тонкие, по-аристократически выделенные ключицы. Плевать хотел Кастиэль на какие-то нормы и условия, ставившие его в рамки все эти годы. Сейчас их нет. Нет никого и ничего, кроме него и фантомной боли внутри. Тоски, казалось бы, съедающей его уже множество веков.        Светодиодные лампы, мигающие разным светом и с разной интенсивностью, раздражали восприятие. Ведь даже закрыв глаза, Кастиэль все равно видел эти чертовы вспышки, словно в тон оглушительной, бьющей по ушам музыки. Было понятно, что здесь, в этом большом зале, собралась лишь молодежь, а «взрослые» со своими «взрослыми» разговорами перебрались на второй этаж имения. Слуги, снующие туда-сюда с полными подносами закусок и выпивки, выглядели так нахохленно, что невольная усмешка трогает пухлые губы.       «Важные павлины, что не понимают, как тщетны пред миром», — как-то отстраненно думает Кастиэль, замечая на себе насмешливые взгляды.       Смерив их нехарактерным для себя холодным взглядом, Новак изящным движением берет с подноса бокал с белым вином. Кисловатое, с нотками персика, оно обжигающей волной растекается по телу юноши, принося покой и облегчение.       — Неужели Новак решил выпить?! — звучит насмешливый голос позади. Бывшие одноклассники, как понимает Кас. Уже пьяные и готовые «повеселиться» со своей излюбленной жертвой. Но то ли Кастиэль был не в настроении, то ли он был слишком пьян, но… Но он не обращает внимание на слова, продвигаясь дальше, ощущая, как мир перед глазами плывет. Как тело наливается свинцом, а кожа на острых лопатках начинает невыносимо болеть, словно ее прижгли.        Неожиданный смех разносится по комнате, и Кастиэль чувствует, как с его волос стекают ручейки шампанского, вылитого на него из бутылки одним из задир. Недоуменный взгляд, что обращает на виновника юноша, кажется настолько наивным и живым, что обидчик довольно усмехается, не прекращая своего занятия.        — Упс. Какой я неловкий, — притворно ужасается альфа, округляя зеленые глаза, — Правда, Касси?        Новак сглатывает, и смотрит так до смешного обидчиво, словно Винчестер не просто прилюдно унизил его, но еще и растоптал последние надежды. Но на что? Невольная ухмылка, так не свойственная ранее Кастиэлю, касается его красивых губ, и вот, он делает шаг, чтобы прижаться в следующее мгновение к Винчестеру. Плотно, до одури близко и волнующе. Провести рукой по его руке вверх, сжать пальцами предплечье и шепнуть в самое ухо:        — Как был глупцом, который все сломал, так и остался, мой дорогой Дин, — хриплый, пробирающий до самых костей, шепоток, разносящийся по сознанию и эти сладкие губы, вкус которых нестерпимо хотелось почувствовать... Восхитительно.        Винчестер сглатывает, стараясь унять частое сердцебиение и выровнять дыхание. Моргает, но неожиданно понимает, что Кастиэль все так же стоит поодаль от него, смотря своими огромными, синими глазами. Иллюзия? Видение? Или же кто-то решил поиграть с ним? Ну ничего, в эту игру же можно играть вдвоем…       Отбросив бутылку в сторону, Дин притворно огорченно качает головой, приобнимая за талию Лизу, которая все это время стояла рядом, успев переодеть свое яркое, алое платье на белоснежное, с глубоким декольте и синей, как глаза Кастиэля, отделкой. Высокомерный вид девушки может позабавить Кастиэля, если бы не одно «но». Ему нестерпимо хотелось ударить Дина. Впервые за все то время, что он знал этого юношу. За то все время издевок и больной любви.        Резко выпрямившись, Кастиэль Новак с какой-то безразличностью склоняет голову чуть в бок, от чего Дин резко вдыхает через сжатые зубы. Этот до боли знакомый жест… А Кастиэль… Он просто стоит и смотрит на него. Нету больше той щемящей нежности и нотки обожания, что всегда проскальзывала в нем. Нету ничего, лишь пустота. Кажется, что вылитый алкоголь был последней каплей в море терпения Новака. Последней каплей для всего.        Тонкие, аккуратные пальцы убирают мокрую челку с глаз, которые, словно лишенные души, смотрят безразлично и до боли одиноко. Кастиэль вздыхает и тихо шепчет:        — Счастливы? — шепот, не отражающий эмоций, лишь раззадоривает толпу, которая, словно героя, похлопывают Винчестера по плечу, а Элизабет, чертова Элизабет Брейден, со всеми своими женственными ужимками, с превосходством смотрит на Новака, показательно поворачивая голову своего жениха и вовлекая его в глубокий, влажный поцелуй. Но юноша никак не реагирует на это, но охает, когда какой-то верзила высыпает ему за шиворот лед из ведерка для шампанского. Он тщетно пытается не реагировать на обжигающий холод, но чувство самосохранения берет свое, и Кас тихонько вскрикивает, поведя плечами, когда какой-то умник шлепает его «по-дружески» по спине. Острые грани неаккуратно колотого льда впиваются в нежную кожу, царапая ее, от чего на белоснежной рубашке, смешиваясь с талой водой, проступает кровь.        Винчестер, оторвавшись от своей невесты, замечает это, но никак не реагирует, с каким-то удовольствием наблюдая за страданиями мальчишки. Месть ли это, желание навредить или просто удовлетворение своей больной жестокости – нет ответа, но одно мы знаем точно, мой дорогой читатель, Дин Винчестер – сволочь, которая когда-нибудь ответит за свои действия.       — Знаете, ребята, — с усмешкой произносит Лиза, плотоядно облизываясь, глядя, как какой-то детина опускает Кастиэля с силой на колени. Тут, в коридоре, их не видно, а как они сюда добрались, уже не важно, — у меня есть отличная идея…        Кастиэлю не нравится ее тон. Ему не нравится то, что он стоит на коленях среди этой пестрой толпы. Но и выбраться он не может. Парни, что держали его за плечи, были в три раза крупнее и сильнее его. А Винчестер… а что он? Он был заинтригован тем, что могла предложить его чокнутая невеста. Идеальная парочка, что и говорить.       — Ну не томи же! — глумяще смеется толпа, и Лиза, словно Королева этого бала, изящно взмахивает рукой и шепчет, криво усмехаясь Касу:       — Он же у нас должен был быть омегой, так? Вполне возможно, у него не было подходящего члена в дырке, — пауза и вот она продолжает свою жестокую речь, от которой у Кастиэля мурашки по коже, — и я предлагаю «распаковать» эту целку.

***

       Тяжелое дыхание отзывается где-то в глубине больного, воспалённого сознания Кастиэля. Он чувствует, как кто-то бережно придерживает его голову, как этот кто-то гладит спутанные, влажные волосы. Пересохших губ касается каемка чашки, и ледяная вода смачивает рот. Новак-младший сипло кашляет и пытается сесть, но боль во всем теле не дает ему этого. Пронизывающий холод касается обнаженных плеч, и юноша дрожит, приоткрывая опухшие от слез глаза.        Габриэль был первым, кого Кастиэль увидел перед собой. Озабоченное лицо брата, налитые кровью и праведным гневом глаза, закушенная до крови губа – Новак-младший не мог понять, с чего это его старший братик так злится, и – главный вопрос – на кого?       — Гебби... — хрипит Кастиэль, удивляясь тому, что горло саднит, будто оно внутри было поцарапано.       —Кто… кто это сделал?! — еле сдерживая злой рык, процеживает сквозь сжатые губы его брат, накидывая на обнаженные, мелко-подрагивающие плечи паренька бежевый плащ. Некогда белоснежный снег, символ непорочности и невинности, сейчас был окрашен алой кровью Кастиэля. Его опороченной юностью и любовью к этому чертову Винчестеру.        Изнасилование. Любой мог понять это, увидь он сейчас Кастиэля. Словно сломанная, разбитая фарфоровая куколка, Касси, его маленький братик, сидел на снегу, полностью обнаженный. Его голова была склонена к плечу, а невинные, непонимающие ничего глаза смотрели на Габриэля с немым обожанием. Широко расставленные ноги были покрыты синяками и кровоподтеками, будто их с силой держали разведенными, а на внутренней стороне бедер… бордовая, противная на один лишь свой вид кровь, засохшей корочкой стягивающая нежную кожу. Запястья рук с ссадинами от веревок, и разбитые губы… Новак-старший клял себя, что опоздал, что не успел, угадив в столь простую ловушку, как Зеркальное помещение.       — Сделал… что? — хлопая широко-раскрытыми глазами, переспрашивает Касси и пытается встать, но ноги его подводят, и он вновь падает на снег, морщась от боли, что пронзает его. — Я… Гебби, что со мной, я не понимаю!.. – с всхлипом восклицает Кастиэль, испуганно смотря на брата.        Порывистые объятья, и вот Касси спрятан ото всех за спиной своего старшего брата. Он, всхлипывая, мял тонкими пальцами рубашку Габриэля, не сдерживая своих слез. Было ясно, что Кастиэль ничего не помнит. Что его разум поставил заслон на этот ужас человеческой природы, стараясь оградить своего человека от воспоминаний. Ненужных и грязных. И Габриэль принимает решение. Трудное и, возможно, неправильное… Но он увезет своего брата из этого чертового ада. Увезет и спрячет, как когда-то предлагал Люцифер. Но Михаил… упрямый старший брат, который был уверен, что спасет, защитит их всех от того, что грядет в будущем…       — Я спасу тебя, Касси… Спасу из этого ада… — шепчет Гейб себе под нос, как молитву, аккуратно вставая и поднимая на ноги брата. От него невыносимо пахнет болью и страхом. Будто запах обрел форму и плоть, полностью подчиняя Кастиэля себе, становясь им, вытесняя все столь привычное и родное.        Каждый шаг дается с трудом, и Гейбу хочется зарычать от невыносимой муки, что сковывает его дорогого брата в своих стальных тисках. Наивно распахнутые и мокрые от пролитых слез глаза Новака-младшего смотрят на мир с непривычной болью и грустью. Да, он не помнит, что с ним произошло, да, не понимает, почему он так слаб, но клубящееся темным, как смог, дымом чувство разочарования не покидало больного сознания. И Габриэлю невыносимо сильно хочется повернуть время вспять. Успеть прервать то извращенное издевательство этих чертовых людей. Успеть спасти брата. Успеть…        Но он не успел. Он подвел его. Подвел и предал. Стал именно тем, как и тогда, много лет назад, кто запустил механизм на полную катушку, повторяя историю. Не надо было им ехать на этот сраный прием. Не надо. Но Гордость! Как же Гордость Габриэля, который наивно полагал, что сможет спасти этого потерянного во времени и судьбе ребенка! Ха! Три раза «ха»! Михаил был прав, когда говорил, что Гейб еще больший ребенок, чем Кастиэль…       Рык, полный боли, разносится по заснеженному саду, куда буйствовавшая в своей безнаказанности толпа вытащила Кастиэля, и редкие птицы, что сидели на деревьях, взлетают вверх, оглашая зимнюю тишину иступляющим криком. Невысокий мужчина, стоящий на заснеженной аллее, держал на руках израненное, истощенное в эмоциональном плане тело юноши, что сломанной игрушкой смотрелся на его руках. Время больше никогда не повернет своего движения назад. Лишь вперед. Лишь туда, где виднеется даль горизонта, залитая алым цветом рассвета.

«Ветряная мельница, мельница вместо суши, Пусть она вращается вечно. Идя рука об руку, На своём пути приспосабливайтесь к тому, Что можно споткнуться и потерпеть неудачу. Любовь вечна, любовь свободна. Давай всегда будем вместе, ты и я. Ветряная мельница, мельница вместо суши. Все здесь?»

Feel Good Inc. (оригинал Gorillaz) Пять лет спустя

Наше время.

       Холодный воздух жадно ласкает обнаженное тело юноши, что с силой брыкает ногами и руками, пытаясь вырваться из стальных тисков своих мучителей. Всего их было пятеро. Пятеро ублюдков, что решили надругаться над ним. И во главе их всех стоял никто иной, как Дин Винчестер. Его глаза, как два болота, утягивали, лишали воздуха, медленно убивая удушением. Кастиэль не слышал, что говорили эти люди, он просто не мог услышать этого. Его уши будто заложило тишиной. Лишь многообещающая ухмылка Дина говорила ему, что не удастся сбежать, что отныне и во век он будет клеймен.        Лиза, что стояла чуть поодаль с маленькой цифровой камерой, чуть улыбалась, не сдерживая саркастические смешки, когда два детины из футбольной команды с радостью сорвали с Каса окровавленную на спине рубашку. Кто-то даже присвистнул, сказав, что надо было раньше, еще в школе разложить эту недотрогу. Но Кастиэль, кажется, и не заметил этого. Все его внимание было приковано к Дину. Нет, он не молил его о помощи, прекрасно понимая, что сделает лишь хуже, ведь, по сути, его поймали хищники, которым нравится боль и страдания своих жертв. Невольный вопрос скользит где-то в глубине сознания, и Новак прикусывает губу до крови. Алая капля стекает с уголка рта, устремляясь вниз по подбородку, но ее быстро перехватывает юркий, шершавый язык, что широким мазком слизывает ее.        А первый ли он? Первый в виде жертвы для изнасилования? Да даже если и так, что это дает? Их не найдут, не засудят, не возвратят честь, утраченную Кастиэлем. Лишь насмешек будет больше. Вот и все. Да еще сальные шуточки и предложения покувыркаться…        Новак всхлипывает и вновь пытается вырваться, но не выходит. Чужие, жадные руки не дают этого, до боли сжимая плечи. Огрубелые пальцы другой пары рук, с какой-то маниакальной манией скользят по белоснежной, нежной коже груди, обводя темные ореолы сосков. Выкручивали, оттягивали, играли с напрягшимися от холода сосками, словно пытаясь принести удовольствие, но ничего, кроме мерзкого чувства грязи, они не дарили. Дин же просто наблюдал и давал указания своим друзьям, как правильно что делать. Он ни разу еще не обратился к самому Кастиэлю, лишь многообещающе улыбался, не замечая за спиной горящих темных глаз своей невесты.        Вскоре, по всей видимости, Дину надоело просто смотреть. Пару шагов и вот он стоит напротив Кастиэля, возвышаясь и снисходительно гладя большим пальцем его по пухлым губам. Незаметный кивок светловолосой головы, и руки, что удерживали Новака, стали ощутимо давить на худые плечи, намекая, чтобы тот опустился на колени перед альфой. Но Кас не хотел. Он сопротивлялся, рыпался, но лишь заслужил этим ощутимую пощечину от Дина. Длинные пальцы альфы зарываются в неспешной ласке в волосы, мягко поглаживая подушечками кожу на затылке, чтобы в следующий момент сжать в кулак темную копну и оттянуть вниз, заставляя голову Каса откинуться, обнажив шею.        Бледная, со вздрагивающим ярко выделяющимся кадыком, она так и просилась, чтобы на ней поставили отметку принадлежности, что, впрочем, и делает Винчестер, вплотную прижимаясь к Кастиэлю и смыкая зубы на сонной артерии. Сильно, неудержимо ярко, от чего Кастиэль вскрикивает и обмякает в руках своих мучителей. Его глаза разом лишаются всех эмоций и чувств, а пальцы, до этого стиснутые в кулак, расслабленно разжимаются. Он сам сейчас похож на какую-то сломанную фарфоровую куклу. Губы чуть приоткрыты, а дыхание еле слышно. Даже сердечный ритм замедлен.        Никто не успевает понять, что сделал Дин, как он уже приказывает опрокинуть мальчишку обнаженной спиной на снег и избавиться от остатков его жалкого костюма.        Обнаженный, дрожащий от холода, Кастиэль был прекрасен. Столь же белая, как снег кожа; черные, словно смола, волосы, влажные от талой воды; приоткрытые алые губы и худое тело, с еще не сошедшей детской угловатостью, но уже обещающее быть прекрасным в своей неестественной, какой-то магической красоте. Яркие, обрамленные темными по-девичьи длинными ресницами, глаза сверкали в лунном свете потусторонне-загадочно, неся в себе всю ту отчужденность мира.       — Он… он, красив… — шепчет Бенни, один из дружков Дина. Альфа с взрывным характером и тяжелым ароматом.       — А ты только заметил? — усмехнулся в ответ Винчестер и руками провел вверх по согнутым в коленях ногам. Кожа, покрытая мурашками, была на ощупь холодной и липкой от пота, но все равно приятно ощущалась под пальцами. Ее хотелось попробовать на вкус, оставить следы, пометить.        Перехватив одну ногу поудобнее под коленку, Дин высоко задрал ее и закинул себе на плечо, чтобы провести языком влажную дорожку по внутренней стороне бедра и больно укусить, почти до крови, вырывая крик из груди Кастиэля. Довольная ухмылка и хитрый прищур зеленых глаз свидетельствует о том, что Винчестеру нравится. Нравится то, что он делает и видит пред собой.        Но Кастиэль, словно просыпаясь от тяжелого, страшного сна, неожиданно понимает, что происходит. Страх и боль накатывают на него оглушающей волной, и он кричит и зовет на помощь, чем зарабатывает еще одну пощечину от Винчестера.       — Тебе лучше слушаться, малышка, если не хочешь последствий… — угрожающе-тихо шепчет Дин Винчестер ему в лицо, сжимая в кулак темные волосы на затылке. Кастиэль же не находит в себе сил сказать хоть слово вопреки, лишь смотрит своими огромными глазами и ожидает дальнейшей боли и унижений.       — Умничка. А теперь займемся тем, для чего мы сегодня собрались, — хрипло шепчет Винчестер и резко разворачивает юношу на живот, распластав его грудью по снегу. Кастиэль не выдерживает и вскрикивает, за что получает болезненный шлепок по обнаженному заду.        «Останется след», — как-то смиренно думает Новак и всхлипывает, когда Винчестер ставит его на колени так, что его зад оказывается высоко приподнят. Коленом расставив ноги так, чтобы задница была открыта, Дин довольно рассматривает творение своих рук. Прогнутый в спине, с покорно опущенной головой и приподнятым в заманчивом приглашении заде, Кастиэль был до нелепости мил и развратен. Даже Лиз не могла отрицать этого.       — Сними его дырку, — кивнул юноша своей невесте, и та с радостью подходит к ним, направляя глазок камеры прямо на темную, сморщенную дырочку сфинктера. Ни капли смазки, ни жаждущий трепет – ничего. Лишь сморщенное кольцо мышц.        Дин не удосужился тем, чтобы растянуть Кастиэля. Он лишь пару раз плюет на его дырку, пальцами надавливая на сфинктер и проскальзывает на одну фалангу внутрь. Горячо и скользко внутри. Но не от смазки.        Когда Винчестер пытается протолкнуть пальцы дальше, Кастиэль, все это время, сдерживающий себя, шипит и сжимается вокруг его пальцев, не давая совершить насилие, за что получает еще один шлепок по ягодице. Слезы брызнули из ясно-голубых глаз, когда, не церемонясь, альфа загоняет два пальца до самого основания и так же быстро вытаскивает их, покрытых капельками крови. Порвал. Ну и черт с этим.        Тяжелое дыхание других альф, что окружили их, выводило из себя, заставляло вздрагивать, когда какой-нибудь из ублюдков бросал сальные шуточки в его сторону. Кастиэль дрожал всем телом, сдерживая рвотные позывы, когда слышит, как вжикает молния и ощущает меж своих ягодиц горячий, налитый кровью, тяжелый член альфы. Новаку страшно и он вновь дергается в бредовой попытке вырваться, но не выходит. Головка, упершаяся прямехонько в его дырочку, резко проникает в него, и мальчишка кричит, ощущая жгучую боль от проникновения инородного тела внутрь себя.       — Черт, такой узкий, — с хрипом рычит Дин Винчестер, ввинчивая свой член в кишку на сухую, лишь по крови.        Крупные соленные слезы стекают по бледным, горящим лишь болезненным румянцем, щекам. Укус, поставленный этим чертовым альфой, горит огнем, как и все тело. Жжение в заду не прекращается ни на минуту, и Кастиэль судорожно всхлипывает, уткнувшись лбом в сгиб своего локтя.       …где-то там, в поместье, играет музыка и веселятся люди, понятия не имея, что тут, в саду, происходит изнасилование. Да даже если бы и знали. Кому было дело до одного Обычного, до которого, наконец, добралась агрессивная толпа? Люди бы просто развели руками, увидь их сейчас, и сделали бы вид, что ничего не видят за свей маской лжи и предательства.       Trust me \ Верь мне,       There’s no need to fear \ Не нужно бояться,       Everyone’s here \ Ведь все тут,       Waiting for you to finally be one of us \ И ждут, когда ты окончательно станешь одной из нас.        И Кастиэль верил. Верил горячо, как только мог верить ребенок в своем стремлении быть любимым. Он верил в Дина Винчестера даже тогда, когда он, сжимая его худые, костлявые бедра, вколачивался внутрь горячего тела, рыча от удовольствия.        Верил и тогда, когда он вновь кусает его, обновляя свою метку и приказывает какому-то ублюдку заняться болтливым ротиком Кастиэля.        Новак просто верил, зажмурив глаза и позволяя таранить свое горло одному из альф. Его толстый, покрытый скользкой влагой член беспрепятственно входил в рот Новака, а тяжелые яйца бились о влажный от слюней подбородок. Кас даже не мог разобрать вкуса.       Come down... \ Успокойся...       You may be full of fear \ Ты, наверное, очень боишься,       But you’ll be safe here \ Но ты будешь здесь в безопасности,       When you finally trust me \ Когда окончательно доверишься мне,       Finally believe in me \ Окончательно поверишь в меня...        Лиза, снимавшая все крупным планом, редко целовала своего жениха, довольная тем, что сейчас происходило. По ее мнению, давно надо было поставить этого уродца на место. Тонкие пальчики девушки скользнули в темную шевелюру Новака, оттягивая голову, не давая выпустить члена из-за рта.       — Маленьким шлюшкам надо стараться лучше, — шепчет она и плюет в его лицо, слыша одобрительный рык жениха, который, ускоряя темп, больше не сдерживал себя, полностью выходя из израненного тела, тут же врываясь внутрь.        Слезы, в перемешку со слюнями, текли по лицу Кастиэля, опадая кровавым маревом на снег, окрашивая его цвет невинности в грязный бурый.        Пару раз Касу казалось, что он терял сознание, но никто не позволял ему такой роскоши, хлестко давая пощечину или ударяя мыском ботинка по ребрам.        «По-моему, это была Элизабет…», — как-то отрешенно отмечает Кастиэль, хрипло и надрывно кашляя, когда член выходит из его рта.       I will let you down \ Я тебя брошу,       I’ll let you down, I’ll \ Я тебя предам, я это сделаю,       When you finally trust me \ Когда ты окончательно доверишься мне,       Finally believe in me \ Окончательно поверишь в меня...        Один человек сменяется другим около его лица, суя свои члены в его рот. Но никто еще не кончил в него. В тайне Касси надеялся, что Дин прекратит это все, рыкнув своим глубоким басом, что он только его, что никто не имеет права касаться этого тела. Тогда бы, услышь юноша эти желанные, заветные слова, он, не обращая внимание на стыд, гордость и разбитое сердце, сделал бы все для Дина. Все, что можно и нельзя. Даже умер бы…        Наконец, первая струя вязкой, солоноватой спермы ударяет в горло, от чего Кас захлебывается и кашляет, выплевывая белесую жидкость на снег. Но жестокие, погрязшие в своих грехах люди заставляют есть его.        «Дочиста!» — кричали они ему, смеясь и подбадривая Дина.       Trust me \ Верь мне,       I’ll be there when you need me \ Я буду с тобой, когда ты будешь нуждаться во мне.       You’ll be safe here \ Ты будешь здесь в безопасности,       When you finally trust me \ Когда окончательно доверишься мне,       Finally believe in me \ Окончательно поверишь в меня...        Тяжелый, мускусный запах, от которого хочется блевать, что Кас и делает, когда очередной член выскальзывает из его горла. Рвота, непрекращающаяся, в перемешку с кровью из израненного горла, не прекращается добрую минуту, и Касси трясет.       — Га…Габри… — хриплым, надломленным шепотом зовет Кастиэль брата, но ему не дают договорить, меняя его положение.        Теперь он сидит верхом на Дине и двигается сам, охая от каждого толчка, что отдается болью внутри тела. Кастиэль не слышит пошлостей, которыми «награждает» его альфа. Он не слышит «комплементов» на счет его рта. Он ничего не слышит, кроме своей боли.       I will let you down \ Я тебя брошу,       I’ll let you down, I’ll \ Я тебя предам, я это сделаю,       When you finally trust me \ Когда ты окончательно доверишься мне,       Finally believe in me \ Окончательно поверишь в меня.        Боль. Отчаянная, окрашенная в бурый, как кровь, что покрыла член Дина, когда он подносит его ко рту Кастиэля, что бы тот слизал ее. Мальчишка делает это, даже не морщась от солоновато металлического привкуса на языке.        Чистый, покрытый слюной член вновь врывается в податливое тело. Но Кастиэль не произносит теперь ни звука. Он молчит. Глаза закрыты, а губы приоткрыты.       I will let you down \ Я тебя брошу,       I’ll let you down, I’ll \ Я тебя предам, я это сделаю,       When you finally trust me \ Когда ты окончательно доверишься мне,       Finally believe in me \ Окончательно поверишь в меня.        Отчаяние и боль. Вот что теперь наполняет Кастиэля Новака. Ни радости. Ни горя. Ни невинности.        Лишь опороченное существование на дне.       Never want to come down \Никогда не хочу успокаиваться,       Never want to come down \ Никогда не хочу успокаиваться,       Never want to come down \ Никогда не хочу успокаиваться.        Пара поступательных толчков, и Дин замирает в нем, а Кастиэль ощущает, чувствует, как узел разбухает внутри, принося дополнительную боль. Но опять ни звука не срывается с губ.        Густая, несущая в себе запах его альфы, сперма выплескивается внутрь истерзанного тела, а узел удерживает их в вязке, как собак, стараясь обеспечить стопроцентное потомство в будущем.       (Down, let you down) \ (Предам, я тебя предам)        Шершавые пальцы скользят по спине, надавливая на позвоночник, вновь прогибая Кастиэля. Он все так же сидит на члене Дина, спиной к нему и подрагивая от тупой, острой, всевозможной боли.        На лопатках неожиданно появляются глубокие, будто от когтей, раны. Из них, словно застрявшие, торчат длинные, темные, перепачканные в крови перья. И Дин хочет коснуться их, но они столь же быстро исчезают, как и появились. Видимые лишь ему.       I will let you down \ Я тебя брошу,       I’ll let you down, I’ll \ Я тебя предам, я это сделаю,       When you finally trust me \ Когда ты окончательно доверишься мне,       Finally believe in me \ Окончательно поверишь в меня.        Больно. Как же больно. Узел спал, и Дин выходит из тела Кастиэля, небрежно, словно он какой-то мусор, отбрасывает его в сторону, на грязный снег. Поправляя одежду, Дин обнимает свою невесту и целует ее.        «Зачем жить, если больше нет ничего, чем ты должен дорожить. Если тебя сломали пополам. Просто умри, ничтожество», — слышит Кастиэль голос Лизы, когда та подходит к нему, чтобы бросить деньги, словно тот был проституткой, купленной ими ради мимолетного развлечения.       I will let you down \ Я тебя брошу,       I’ll let you down, I’ll \ Я тебя предам, я это сделаю,       When you finally trust me \ Когда ты окончательно доверишься мне,       Finally believe in me \ Окончательно поверишь в меня.        Все истории, все жизни повторяются раз за разом, просто кому-то больше везет, кому-то меньше. Кто-то может справиться с тем, что приготовила им жизнь и пройти по всем препятствиям, как герой, а кто-то… Кто-то оказывается тем, кем вечно жертвуют, вечно издеваются.        Чьи-то знакомые, пахнущие океаном и лилиями, руки ложатся на плечи Кастиэля, укутывая его тело в бежевый плащ.       — Все будет хорошо, мой маленький Касси, я обещаю тебе... — шепчет смутно-знакомый голос, и Новак верит ему, как когда-то давно. Но когда?       — Я не дам им остаться безнаказанными. Не дам.        Кастиэль резко открывает глаза и оглядывается. Он дома. Вдали от всех этих событий и мест. Они не в Ло-Энде. Они в штате Пенсильвания. В городе Аллентаун, куда переехали сразу, как только произошло то событие. Их небольшой, наполненный уютом домик находился в самом пригороде, где маленькие уютные строения не теснились друг к другу, а шум хоть и маленького городка не доставлял неудобств.        Выполненный в Прованс стиле, легкий и небольшой на вид дом (1) был выполнен из серо-розового кирпича, с большими кипельно-белыми окнами, и буквально утопал в зелени богатого сада. Козырек над входной дверью поддерживался четырьмя строгими колонами, а подъездная дорожка асфальтирована и вмещала в себя две машины: неизменное темно-болотное Порше Габриэля и черную Тойота Камри Кастиэля. Небольшие наземные фонарики, обеспечивающие свет в темное время суток, а плетенная мебель на заднем дворе около небольшого, фигурного бассейна дополняла легкий, почти воздушный стиль этого места. Да и качели, подвешенные на высокую ветку дуба, не портили видов.        Внутреннее убранство дома было тоже нежным, почти кукольным. Кухня, совмещенная с столовой(2); две гостиных(3) – одна(3,1) на первом этаже, вторая(3,2) на втором; две ванных(4) комнаты, расположенные так же, как и гостиные; кабинет(5) на первом этаже и четыре спальни(6) на втором. Несколько комнат же были пусты и заперты – рассчитаны на двух братьев, которые, по мечтам Новаков, могли вернуться.        Прошло долгих пять лет, как Кастиэль и Габриэль уехали из родного города, обосновавшись в небольшом городе штата Пенсильвания. Михаила же они перевели в местную больницу, что, кстати, пошло ему на пользу. Он пришел в себя, но был парализован. Как прогнозировали врачи, все зависело от самого мужчины, сможет ли он выкарабкаться и восстановиться.        За это время и сам Кастиэль изменился. Не внешне – внешне он так и остался юнцом с тонким станом и большими синими глазами в обрамлении черных ресниц. Он изменился внутренне. Стал более молчаливым, скрытным, недоверчивым. Его наивность осталась в нем, но была тщательно скрыта за маской отчужденности. Но соседей это не пугало. Они находили это очаровательным.       — Папочка! — звучит звонкий голосок из дома, и Кастиэль понимает, что Клэр(7), его четырёхлетняя дочь, проснулась. — Папочка!        Маленькая, словно куколка, в цветастом платье с пышной юбкой, босая, с растрепанными, волнистыми волосами, девчушка, зевая, выбегала из стеклянных дверей, чтобы в следующий момент быть захваченной в объятья Кастиэля. На ее пухлых румяных щечках появляются ямочки, а губки-бантик расплываются в очаровательной улыбке. Она маленькими ручками обнимает шею Каса и кладет головку на его плечо.       — Папочка… — довольно шепчет она, носиком потираясь о его шею.       — Я тут, маленькая забияка, — смеется он и садится с дочерью в кресло. Девочка зевает и устраивается удобнее. Она нисколько не похожа на Дина, уверяет себя Кастиэль, гладя коротенькие волосы девочки, незаметно фыркая, понимая, что увидь Габриэль сейчас девчушку, то ужаснулся бы и потащил завязывать на ее голове премилые бантики.        Клэр было лишь четыре года, но врачи говорили, что умственно она развита на лет шесть. Да, ее речь была еще картавой, но это не беда, уверял его старший брат, говоря, что и сам Кастиэль до восьми лет говорил черте знает как. Умненькая, кукольно-красивая девочка была главной драгоценностью своего папочки. И пусть Кастиэль уверял себя, что девочка нисколько не похожа на своего отца, но… ее светлые волосы, нотки знакомого запаха, даже некоторые аспекты поведения – все это до боли в сердце напоминало его.        После изнасилования, Габриэль, не медля ни минуты, сразу увозит его из города, предварительно забрав Михаила из больницы. Гейб не долго думал, куда им податься, так что штат Пенсильвания стал чистой случайностью и уже через два месяца они обустраивались в новом доме, а еще через два дня Кастиэль узнает, что беремен. Габриэль, в своей манере, предлагает сделать аборт, но мальчишка отказывается, обнимая свой еще плоский живот и качая головой. Старший брат нехотя согласился с ним тогда, и нисколько не пожалел об этом, когда на свет появилась Клэр. Маленькая, сморщенная, она была воплощением именно того чуда, в котором так нуждался его младший брат.        На вопросы о том, кто отец и где он, Габриэль с Кастиэлем, не сговариваясь, отвечали, что он умер. Как и где, они не поясняли. Так, убивая двух зайцев одним ударом, братья свели сплетни любопытных соседей к минимуму: отсутствие запаха омеги на Кастиэле и сама метка на горле. Ведь, как известно, если партнер омеги погибал, то и запах омеги пропадал. Бывали, конечно, случаи, когда этого не происходило, но Кастиэль был не из той песни.        Яркое солнце, находящееся в своем зените, слепило глаза, и Касси смешно морщится, кладя подбородок на макушку девочки, что увлеченно пытается достать конфетку на стеклянном столике – Габриэль всегда разбрасывал их где ни попадя. Это был очередной летний денек без хлопот. Разве что шум газонокосилки соседей малость отвлекал.        Близилась осень, и ветра, что столь редко обдували их, становились более свирепыми, переставая нести в себе теплое дуновение. Кастиэль любил такое время года и прививал эту любовь и дочери. Девочка же, в своей детской манере (ну правильно, ей ведь только четыре!), пыталась понять, почему папочка так любит солнце, ведь оно горячее и от него жарко! Вот другое дело осень и дожди! Родившаяся в октябре, переношенная на один месяц, Клэр была немного другой в эмоциональном плане. Нет-нет, не подумайте ничего, она, как и любой другой ребенок, была избалована и до крайности любопытна, но вот взаимоотношения… Они давались плохо девочке. Так что, даже посещая детский сад, малышка так и не завела себе друзей, разве что лишь малыша Самадриэля. Но тут не было и выбора – мальчик сам прицепился к Клэр и заявил, что не отстанет, пока она не станет его другом. Кастиэль тогда долго смеялся с Наоми – матерью Сэма. Но дети в итоге стали дружны и не делали ничего друг без друга.       — Папочка, — кивает малышка, все-таки дотягиваясь до конфеты и шустро разворачивая ее, чтобы положить сладость в рот, а то не дай Бог заметит – отберет ведь!       — Да, милая? — интересуется мужчина, посмотрев на дочь и невольно улыбнувшись.       — Мы ведь навестим могилы бабушки и дедушки? — хмурится девочка, сосредоточенно жуя ириску. — Вы обещали с дядей, что, как только он закроет пекарню, мы поедем в Ло-Энд.        Новак вздрагивает и сглатывает. Проклятый Габриэль и проклятый язык Габриэля с его проклятыми обещаниями! И вот как объяснить ребенку, что нельзя ехать в тот город по причине того, что там находится тот, кто так просто не отпустит. Тот, кто вновь растопчет, но уже не только Кастиэля, но и его дочь. Их дочь.        Глубокий вздох, и Кастиэль почти набирается смелости ответить, но девочка важно задирает пухлый пальчик вверх, трясет своими кудряшками и восклицает:       — Придумала! Когда дядя Гейб придет сегодня, я попрошу его свозить нас! — и радостно смеётся, не замечая, как бледнеет Кастиэль, прекрасно понимая, что ни он, ни его старший брат не смогут отказать этой маленькой проказнице. И плевать, что согласие поставит под угрозу все пять, почти шесть лет жизни в относительной безопасности. Если Клэр захотела узнать своих родных, она узнает, поклялся себе Кастиэль и улыбнулся дочери приветливой улыбкой.       — Конечно, солнышко. Как ты пожелаешь.

***

       Стремительно темнело, и в небе всходила полная луна, меняясь с солнцем местами. Мелкая изморозь, что орошила землю после четырех, сейчас переросла в полноценный дождь. Габриэль хотел закрывать пекарню, понимая, что на сегодня клиентов больше не будет.        Небольшое продолговатое двухэтажное здание(8), выложенное из грубых камней, идеально, по мнению Габриэля, подходило для пекарни. Когда он выкупил его, обстановка и внешний вид оставляли желать лучшего, но стоило лишь приложить чуть-чуть усилий, как это место приобрело по истине прекрасный вид. Не мрачное, как было раньше, а по сказочному прекрасное и волшебное. Горшки со всевозможными цветами; кованная мебель на улице; ярко-зеленый плющ по кованной ограде лестницы; яркие, премилые занавески на арочных окнах и неизменный колокольчик на двери – вот чем стало это здание. А также божественный запах свежей выпечки – он всегда играл на руку Гейбу.        Расположенный в пригороде магазинчик пользовался популярностью у разных слоев общества: недорогой, качественный и неизменно всегда вкусная выпечка и вежливый продавец. В самой пекарне работали еще трое человек, не считая Гейба: малышка Джо, что стремилась избавиться от опеки своей матери, что держала бар «Дом у Дороги»; Рафаил – но он больше выполнял тяжелую работу, такую, как таскание мешков с мукой, чанов с молоком и т.д.; и, конечно, Чарли – Мисс-Обаяние-Пекарни, как ее любил в шутку называть Гейб.        Хоть в пекарне и было не так много персонала, но все они были вежливы и дружелюбны, даже вечно угрюмый Рафаэль. Габриэль по праву гордился своими ребятами, часто приглашая их к себе домой на чашечку горячего шоколада с пастилой. А что уж говорить о малышке Клэр, которая, словно пренебрегая своим главным правилом: «Не больше одного друга!», обожала этих троих и вечно каталась на мощной шее Рафа? Как ни крути, но эти трое смогли влиться в тесный круг общения семейства Новак. И даже частично знали правду о рождении Клэр и судьбе Каса.       — Габриэль! — звучит насмешливый голос Чарли, что выходит из подсобки уже переодетая. Ну правильно, Гейб ведь сам их отпустил… — Ты сам-то собираешься уходить, или так и просидишь, ожидая своего принца? — Чарли всегда любила такие шуточки, от чего они с Новаком-старшим быстро поладили. Оба язвы еще те.       — О, Чарли, свет очей моих! Как же ты не можешь все еще понять, что главная любовь моя – это ты и только ты! — отшучивается Габриэль, пытаясь скрыть то, что настороженность, преследующая его всю последнюю неделю, сейчас была просто на своем пике, а все инстинкты вопили, что пора валить отсюда. Только вот откуда? Из пекарни или из города?       — О, брось, сладкий! — смеется Бредбери и кулаком толкает его в плечо. — А если серьезно, Гейб. Все в порядке?       — Конечно, крошка!        Рыжеволосая еще какое-то время хмурится, а потом просто машет на Гейба рукой. Уж кто-кто, но она знала, как иногда бывает упрям этот осел.       — Если что, Мистер Трикстер, ты знаешь где лежит мой номер телефона и пистолет! — кричит девушка уже около двери лишь ради того, чтобы что-то прокричать, — До завтра, Гебби! И будь осторожен… — и девушка упорхнула за дверь.        Неожиданное осознание, что он остался один, бьет по мозгам, и Габриэль морщится. Надо позвонить Кастиэлю и на всякий случай сказать, чтобы он запер двери на замок, решает он и обходит прилавок, намереваясь позвонить со стационарного телефона, но неожиданный раскат грома отвлекает его от мигающего пару раз света.       — Хм… — хмурится Новак и все же набирает номер брата и, как дурак, ждет гудков, чтобы понять — телефон не работает.        Мелкая дрожь пробирает до костей, и Гейб тянется в карман за сотовым, на экране того предсказуемо показано, что нет сети. Чертовщина да и только.        Новак пару раз обходит периметр магазинчика, чтобы найти точку, где будет ловить связь, но безуспешно. Везде мертвая зона. Неожиданно свет еще раз мигает, а потом лампочки просто-напросто взрываются, осыпаясь мелкими стеклышками в светлые волосы. Мужчина подпрыгивает на месте, выпуская телефон из рук, который с глухим стуком соприкасается с полом.       Оглушительная тишина, даже шума ливня не слышно.        Ничего не слышно.       Никого не слышно.        Лишь дыхание. Дыхание. Дыхание двоих людей, что находятся в замкнутом помещении.        Лишь запах. Горький. Древесный. С нотками сандала. Слишком горький, по мнению Габриэля. Полная противоположность его запаха. _______________ Песня Tree Days Grace – Let You Down 1 – http://north-facades.ru/wp-content/uploads/images/16.jpg 2 – http://interier-k.ru/wp-content/uploads/2012/05/dizayn-kuhni-v-stile-provans-1.jpg 3 – http://www.remontcity.ru/media/galleryimages/gostinaya-v-stile-provans-18.jpg 3,1 – http://mebelmoscow.ru/photo/510785/5205927.jpg 3,2 – http://www.weareart.ru/public/uploads/news/1150/b-IMG_9f6cb1d41f62.jpg 4 – (Первый этаж) http://koffkindom.ru/wp-content/uploads/2013/12/3_designers_1264_01pz_2.jpg (Второй этаж) http://dizain-vannoy.ru/wp-content/uploads/2014/12/vanna-provans-020.jpg 5 – (спальня Габриэля) http://amorez.com/uploads/posts/2014-03/1394180514_spalnja-v-stile-provans-1024x576.jpg (Спальня Кастиэля) http://www.remontcity.ru/media/galleryimages/spalnya-v-stile-provans-3.jpg (Спальня Клэр) http://worlds-interior.ru/wp-content/uploads/2014/06/spalnya-v-stile-provans-3.jpg http://www.facegallery.ru/images/blogs/12641/block.36785.thumb.jpg?1345533320 (Пустая, гостевая спальня) http://hostingkartinok.com/news/wp-content/uploads/2013/10/%D1%81%D0%BF%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D1%8F.jpg 6 – http://elite-meb.ru/d/26909/d/5_19.jpg 7 – Клэр в четырехгодовалом возрасте - http://life4news.ru/wp-content/uploads/2015/04/krasivyye-deti-2.jpg 8 – http://provans-mebel.ru/upload/medialibrary/cea/ceaafa34959ffe5cabe0c1a882ab3370.jpg