Мир, которого нет

«Нащупываю путь в темноте.

Следуя голосу сердца, Я не могу сказать, где завершится путь, Но я знаю, где он начинается. Мне говорят, что я слишком молод, чтобы что-то понимать, Говорят, что я во власти сна, Ну, а жизнь пройдёт мимо, если я не открою глаза. Что ж, по-моему, это хорошо.» Wake Me Up (оригинал Avicii feat. Aloe Blacc)

       Ло-Энд был маленьким провинциальным городком с населением чуть больше десяти тысяч человек. Зеленная, спрятанная в высоких непроходимых лесах территория была застроена аккуратными домиками, поражающими своей немыслимой красотой. Туристы, чей наплыв в основном приходился на конец весны и начало осени, всегда восхищались красотами этих мест: чистейшими водами озер, соленостью моря, густотой лесов, через которые не пройти без гида. Также экскурсии, что проводили местные жители по домам, принадлежащим основателям города, были верхом популярности у приезжих — они считали, что те немногие места, которые были открыты для посещения, несли в себе что-то таинственное, мистическое. Подчас нерадивый турист, заблудившийся во множестве коридоров родового имения Винчестеров, мог набрести на небольшую круглую комнатку под самой крышей одной из башен. И неизвестно, что он там находил для себя, а через какое-то время в Ло-Энде появлялся новый житель: приветливый, но молчаливый. Со взглядом потухшим и ожидающим чего-то. Но не все туристы, что посещали ту комнату, оставались в этом городке. Лишь, как бы пафосно и смешно это не звучало, избранные.        Большая территория, населенная небольшим количеством людей, что варятся в своем соку. Город, который, как красивая картинка из одного американского журнала о мечте среднестатистического человека, был воплощением всех пороков мира, если не хуже. Его красивые фасады домов, приветливый блеск окон и белозубые улыбки горожан — лживое притворство, подогретое благами жизни. Но всему приходит конец. Все когда-нибудь кончается, стоит лишь сместить один камушек из стены, чтобы она начала рушиться, осыпаясь глыбами глины и камней на головы лгунов. И все эти красивые картинки семей, установленные на стендах города, первые попали бы под оползень, ломаясь под давлением неприрученных стихий.        Ло-Энд казался тихим городом с минимальным уровнем преступности. Ни убийств, ни изнасилований, ни воровства — прямо идеал, который поддерживали все горожане. И не важно, что это лишь ширма, за которой, подобно хаосу, подобно гидре, развивалась ложь, поглощая все, подчиняя себе сердца глупых людей. И Кастиэль, вернувшись в родной дом, в родной город, понимал это. Его глаза, до этого не желавшие видеть всю подноготную, сейчас были широко распахнуты и внимали, жадно всматриваясь в пороки людские, которые словно достоинства были выставлены на обозрение толпы. Неизвестно, был ли этот невинный когда-то мальчишка единственной жертвой плотских утех. Был ли он единственным, кого, держа за руки и ноги, насиловали, а сам процесс снимали на камеру, чтобы потом поглумиться, поиздеваться все той же толпой. Сейчас, смотря небесной синевой в агат глаз девушки, Лизы Винчестер, Новак мог сказать с готовностью: он готов бороться; он готов встать во весь свой рост и закричать, подобно банши, широко разинув рот. И плевать, что он надорвет горло, и что в легких не останется и глотка воздуха — он все равно это сделает. Он закричит во весь голос, чтобы, наконец, выплеснуть все свои чувства, эмоции. Чтобы, наконец, показать Дину всю свою боль, все свои переживания. И плевать, что потом будет. Он сможет. Он сможет встать и бороться, подобно львице, которая защищает своих котят от нападок льва. Надо будет — он спрячет дочь, не позволит ее вновь увидеть.        «Я смогу. Я больше не тот мальчишка!» — уверяет Кастиэль себя, но тонкие пальцы подрагивают и слабеют, от чего почти растаявшее мороженое падает на грязный асфальт, молочным пятном окрашивая его серость.        Шумный резкий вдох и почти неслышный выдох. Главное дышать и не поддаваться панике, которая смоляным осадком оседает в твоей душе. Главное наполнять легкие до отказа, чтобы в любой момент было тяжело вдохнуть хоть толику кислорода и выдохнуть углекислый газ. Так, чтобы аж до звезд перед глазами, до кислородного голодания или же перенасыщенности этим чертовым О2 (1). Так, чтобы казалось, будто ты под кайфом, и все твои шуточки воспринимались не более, чем бред обкуренного мыслителя современности.        Ты слышишь, Кастиэль, как бьется сердце? Ты слышишь, как оно стучит о ребра, задавая неровный ритм, как нечеткая музыка от стука каблуков у танцующих чечетку? Только вот чье сердце так яростно бьется, что кажется в его оглушительном ритме два темпа? Твое, Касси, или же его? Или же ваши сердца всегда бились в унисон?        Лиза что-то недовольно говорит, но мальчишка с ясными, невинно-детскими глазами не слушает ее. Он ощущает тепло от маленьких, крохотных, ладошек на своей руке, ощущает, как эти самые ладошки сдавливают ткань клетчатой рубашки — большой, одолженной у кого-то, уж и не припомнить кого именно. Клэр. Малышка Клэр с ее забавными косичками и бантиками, которые давно развязались и были выпачканы в грязи. Его дочь, которая еще слишком мала, чтобы видеть всю ту грязь, что обязательно польется из всех щелей.        — Кастиэль-Кастиэль, — притворно-добродушно качает головой Лиза и улыбается, растягивая свой алый рот в милой, но от того еще более жуткой улыбке. — Мы же так давно не виделись, Птенчик! Ты что, даже не поздороваешься с нами? Мы ведь так …плодотворно дружили. Не правда ли, милый? — и ее агатовые глаза смотрят на Дина, словно хотят подтверждения. Но мужчина не говорит ничего. Он лишь смотрит на малышку Клэр, и талая нежность скользит в его глазах. Нежность, которая умерла вместе с душой — израненной и опороченной.        Кастиэль упрямо выпячивает нижнюю губу и лезет чистой рукой в рюкзачок дочери, чтобы достать влажные салфетки и вытереть от сладости тонкую кисть. Но синие глаза неотрывно следят за дочерью и Дином, а напряженные мышцы в любой момент готовы прийти в движение. Новак был как никогда похож на дикую кошку — весь напряженный и напружиненный, готовый вот-вот совершить прыжок на неприятелей, чтобы защитить свое.        — Ну что ты молчишь, Птенчик? — притворно недоумевает Миссис Винчестер и качает головой, бочком прижимаясь к боку Дина, который все также разглядывал Клэр. — Мог бы и поздороваться, или же…        — Хватит, — неожиданно грубо произнес Винчестер охрипшим голосом и с какой-то непонятной надеждой посмотрел на Кастиэля, который хмурил брови, совсем как Габриэль.        — Прекрати этот цирк, Лиза. Тошно от твоей игры, — тихо добавляет Дин и чуть грубее, чем было нужно, отталкивает от себя жену. Та разъяренно шипит и мечет молнии темным агатом глаз, чуть ли не скалясь в своей злобе, — Ты куда-то шла, не так ли? — тон, которым произносит это Дин холоден и безразличен, словно рядом с ним не жена, роднее которой никого кроме брата нет, а какой-то посторонний, действующий на нервы человек. Совсем чужой в своей злобе и стремлении рушить.        Зеленые глаза на мгновение сталкиваются с темнотой агатовых, словно ведут безмолвную борьбу, и вот Элизабет круто разворачивается на высокой шпильке, взмахивая подолом легкого пальтишки и уходит, величественно покачивая крутыми бедрами, затянутыми в тесноту атласной юбки. Винчестер усмехается. Он всегда невольно восхищался умением Лизы преподнести себя как дорогую вещь, игрушку с высокими запросами.        Малышка Клэр громко фыркает и не отпускает Кастиэля. Пристально вглядываясь в лицо Дина, девочка тщетно пыталась не показывать никакого интереса к этому взрослому, важному и, возможно, даже чуть-чуть страшному мужчине. Нет-нет! Не подумайте, Клэр не боялась его, разве что самую капельку и только в тот момент, когда он так зло посмотрел на эту красивую девушку. Да и Самадриэль, стоявший рядом, тоже как-то странно смотрел на этого мужчину… будто бы изучал.        Девочка тряхнула светлыми кудряшками и, как клещ, еще сильнее вцепилась в папочку, предостерегающе смотря на Винчестера, словно она, такая маленькая и хрупкая, как ивовая веточка, могла хоть что-то сделать против него. Но Дин будто и не обращал внимания на этот взгляд, полный детского любопытства и отваги, желания защищать своего родителя от всех невзгод. Он сам неотрывно следил за этим маленьким, но столь… очаровательным созданием, рассматривая ее с жадностью, будто бы пытаясь запомнить, выжечь на своей сетчатке глаза ее светлый невинный образ. Образ, сливающийся с образом Кастиэля.        Образ и подобие. От Его образа и подобия, хоть и мало чем похожая, разве что точками веснушек, что рассыпаны неловкой рукой по переносице и пухлым щекам, да и зеленым искоркам в безмятежной синеве глаз…        «А еще цвет волос, выражение лица, неуловимая тень улыбки.»       Винчестер сжимает руку в кулак, стараясь отогнать от себя непрошеные мысли. Его зеленые глаза мечутся от Кастиэля к Клэр, будто бы пытаясь уловить что-то одинаковое, то, что видно и невооруженным взглядом. То, что находится на генетическом уровне, на самой поверхности их жалкой жизни. То, что проскальзывает в самой глубине пряного запаха девочки. Нотки того, что связывает их всех. И будь Дин Винчестер проклят, если эта Клэр Новак была не его дочерью! Трижды проклят, ведь эта девочка была их!        — Не надо, Дин… — тихо, еле слышно произносит Кастиэль, словно ожидая, что Винчестер хоть что-то скажет, а не будет стоять, как истукан, хмуря свои брови в излюбленной манере, — Это будет лишним. Давай обойдемся без скандала, хорошо? — и пусть голос чуть дрожал, но Новак вселял непонятную уверенность, желание… защищать?        «Да, от себя самого!»        Дин замечает, как Касси аккуратно, с явным трепетом отцепляет от себя светлокудрого клеща по имени Клэр и вручает ей ведерко с мелками. Глаза девочки в тот же миг загораются праведным, горячим, почти обжигающим восторгом, и она, схватив своего друга за руку, устремляется на асфальт, вольготно расположившись на нем и деловито раскладывая мелки. «Это тебе, а это мне!», — делила малышка Клэр мелки из ведерка, а Кастиэль невольно улыбался этому, будто бы и забыв, что Дин тут, рядом с ним.        — Не надо что, Кастиэль? — наверное это было впервые, когда Дин говорил спокойно и без вечной издевки. Он просто неожиданно понял, и боль, что тупой волною разлилась в груди пробуждала давно забытые чувства, эмоции. И то, что случилось в прошлом, казалось, не более чем листами Дневников, которые пора давно перевернуть, ведь тут, сейчас и здесь стояло его прошлое и будущее, но никак не настоящее.

***

Греция до новой эры. Микены.

       Яркое, палящее солнце действовало на нервы получше всякого там торговца редкостями, которых в это время суток было столько, что впору было соленья делать из них. Теплые, даже горячие, приносящие невыносимую жару лучи Желтого карлика неотвратимо опаляли каменистую почву города и нагревая её. Иссушая всю воду вокруг. Винчестер чуть улыбается своими пухлыми губами и делает глубокий вздох, устремляя печальный взгляд зеленых глаз в ясное небо. За прошедшие годы многое изменилось. Город, некогда величественный и красивый в своей неприступности, сейчас был в упадке и доживал свои годы, испуская последние вдохи и выдохи. Еще немного, и все — конец.        Дину — двадцать один, для окружающих его людей. Он высок, красив и обаятелен. Еще не сошедшая юношеская красота, уже преобразующаяся в мужественность, приковывала взгляды искушенной публики Микен. Четкие линии мышц, ясно проступающие под военным облачением, словно змеи, «ходили» под загорелой кожей при каждом шаге юноши. Крепкие крупные руки, держащие позолоченный щит с мордой льва, разинувшего свою зубастую пасть. Белозубая улыбка дополняла образ прелестного, обаятельного, но от того не менее смертоносного воина, на поясе которого висели ножны, прячущие в себе обоюдоострый меч.        Он приехал один, оставив Сэмми в Риме под предлогом того, что возможно там будет работа для них. В конце концов Они четко дали понять, кого стоит истреблять Винчестерам. И что личные проблемы желательно оставить на потом. Но Дин не смог. Не мог все эти долгие годы, снедаемый чувством скорби и тоски. Ему было просто необходимо увидеть его. Увидеть, запечатлеть его образ где-то в глубине своего сознания, так, чтобы лицо Кастиэля выжглось на внутренней сетчатке глаз.        Жмурясь от солнца, Дин неспешно продолжал идти вверх, туда, где стоял дом Девереци, но при каждом шаге глухой испуг отдавался где-то в горле, спирая легкие и не давая вдохнуть полной грудью. Страх то был или же паника — Дин не знал, да и знать не хотел особо. Пути назад уже не было, и неровные, больше похожие на шаткие, шаги вверх по склону приносят юношу к опустелому дому.        «Ни души», — вот что понимает Дин, толкая покосившуюся от времени кованную калитку и проходя внутрь дворика. Некогда богатый, выложенный мозаикой бассейн, в котором плавали рыбы, теперь был в запустении, а крохотные частички красивого узора отвалились или были разбиты. Тишина окружала этот большой дом. Ни души, ни даже щебетания птиц. Пустота и одиночество.        Винчестер медленно обходил дом, заглядывая в каждую комнату, будто бы еще надеясь хоть что-нибудь или кого-нибудь найти в этом царстве камня и печали. Где-то на кухне ему повстречалась одичалая собака, обгладывающая кость, украденную из кухонь состоятельных господ. Да больше и не было обитателей в этом поместье. Лишь тишина и гулкое рычание рыжего пса. Словно вместе с домочадцами ушла и душа этого места, оставив лишь пустую оболочку и холодные камни полов.        Глубокий вздох, и Дин проходит в одну из спален, ту, что принадлежала когда-то Кастиэлю. И не узнает эти пустые стены и обшарпанный пол. Мебель, точнее ее остатки, была разворошена и перевернута, словно кто-то активно искал что-то в жуткой спешке. А зная Михаила, он бы не позволил этого сделать даже при том, что они сюда больше никогда не вернутся. Значит, это произошло уже после того, как семья уехала. И этот погром устроили явно те люди, которые знали, что ищут. А не простые бедняки. Да и у последних бы смелости не хватило на такое.        — Что же за черт… — тихо мямлит себе под нос Винчестер и выходит из дома. На улице стремительно темнеет, от чего юноша морщится. Он провел в доме больше времени, чем планировал. Да и что ему теперь тут делать, если тот, ради которого он вернулся, наступая на горло своей гордости, уехал, позабыв его.        «А не ты ли позабыл его?» — противный голосок рокочет в голове, выводя зеленоглазого из себя, заставляя морщиться в гневе, сжимать кулаки со всей силы и подавлять желание разбить, сломать и запустить в стену хоть что-то из того мусора, что был вокруг.       — Как он смел забрать Кастиила, — чуть ли не рыча шипел Винчестер-старший, пиная какую-то деревяшку, валяющуюся под ногами. Кастиэль его и только! Никто не имел права отбирать у Дина его омегу, даже этот пресловутый старший брат!        «Дин, успокойся. Его не отбирали, а просто увезли в более безопасное место. Ты же знаешь», — звучал голос Сэма, но это не помогало. Алая пелена уже лежала перед глазами, а руки наполнялись силой. Безграничной и опасной, данной им при создании Богами. Она пульсирующими потоками наполняла тело воина, преисполняя его мистической силой — силой, которой владели лишь Боги. Зелень глаз начала таять, уступая место черноте, позволяя ей распространиться от зрачка, по радужке и затопить белок, окрасив собой весь глаз.        Потоки тяжелой, давящей на виски энергии и противный запах серы, словно патока, стали заполнять пространство вокруг него, выжигая на своем пути воздух. Дин закричал, не жалея голосовых связок. Он кричал отчаянно. Выражая все свои мысли, чувства. И что-то уходило с ним через этот крик. Остатки некогда благородной души покидали его. И Дин, опустошенный, оседает на землю, упираясь ладонями в пыльный камень и еле сдерживаясь, чтобы не зарыдать. Впервые в жизни эмоции были такими сильными и неконтролируемыми.        А все из-за чего, если подумать? Из-за того, что забрали какого-то мальчишку с пронзительно-синими глазами? Или же из-за уязвленной гордости? Вполне возможно, что эти факты были виновны в срыве, но первопричиной служило отчаяние. Переливающееся всеми цветами радуги, оно червем съедало юношу, выгрызая себе путь, пуская червоточинки.        «Он не простит тебя за то, что ты чуть не сделал с ним».        «Ты лишь его Раб! С чего же ты взял, что Он считал тебя другом?»        «Он давно забыл тебя, глупый мальчишка! И замуж уже, небось, выскочил за первого встречного».        «Забудь его, глупый влюбленный мальчишка. Ты забыт и отправлен в небытие со своею любовью».        «Отомсти ему! Отомсти за его короткую память!»        «Как посмел он оставить тебя!»        «Как посмел Кастиил сбежать из этого дома! Как он посмел сбежать от тебя!»        Голоса не унимались, шепча весь этот бред в больном сознании, испытывающем чужое влияние. И Дин верил им, убеждая себя в том, что все эти домыслы — правда, что Кастиил правда сбежал, забыл его, развеяв свои воспоминания по ветру, подобно праху или пыли. Не вспоминает Дин того, что сам сбежал, сам оставил и явился лишь через десять лет, так и не утратив своей юности и красоты, разве что став шире в плечах.        «Ты не можешь знать, уехал он специально или нет», — робкий голосок в сознании пытается пробиться через толщу шума Безумия, но не может. Он остается неуслышанным, и ненависть, глухая, яркая, острая просыпается внутри Винчестера, впиваясь тупыми зубами в мясистую почву раздумий, подогревая, нагнетая и вселяя все больше и больше гнили.        «Убей, убей его! Убей Кастиила! Не дай ему жить!» — кричит беззубая старуха-ненависть своим противным, севшим от времени голосом.        Убей! Порви его!        Убей! Сожги его тело!        Убей! Сожри его душу! Не дай вернуться в наш мир!        Убей! Заставь страдать!        Злая усмешка озаряет красивое, вмиг повзрослевшее лицо уже мужчины, тот поднимается с колен и с непонятной жестокостью смотрит вдаль. Зелень глаз вновь возвращается, пряча за собой безграничную тьму, и Дин, усмехаясь, поднимает руку, на которой медленно темнеет белоснежное перо — единственное, что он взял с собой из своего старого дома. Позади мужчины резко, словно по щелчку, вспыхивает пламя — голубое, с призрачными бликами. Его жадные языки, словно змеи, лижут камень, плавя его, разрушая. Нет больше никакого дома. Нет больше воспоминаний о прошлом. Нет больше ничего. Лишь тьма и месть тому, кто бросил, кто предал, даже не зная об этом.        …а где-то там, в самой сути, Боги смеялись и пировали, отмечая удачное стечение обстоятельств. Кто же знал, что этот Дин Винчестер, созданный вместе со своим братом из глины первобогов, все же исполнит свою роль не так, как задумывали его создатели, и сможет убить этого чертового полукровку. Убить и принести им в жертву. Дать насытиться его багряной кровью — пряной и горячей. И плевать, какими методами они добились этого. Плевать на подчинение, внушение, обман — главное, что теперь Дин спокойно выполнит свою роль в этой пьесе веков, не найдя того, что истинно надо ему. Того, кто предназначен ему с создания. Того, кого оберегает Луна в своей материнской заботе и для кого был создан он…

Грешен я, ибо суть моя грех.

       Много воды утекло с того дня. Много лет прошло. Столетий. Города сменяли друг друга, но нигде они подолгу не оставались, словно гонимые чем-то или кем-то. Святая инквизиция, гонение на ведьм, еретики, сожжённые за свою веру, чума и голод — что только они не повидали на своем пути. Где-то их считали святыми, посланниками Бога, где-то колдунами, но это не имело значения. Главная цель была спрятать Кастиила — невысокого юношу с голубыми глазами, в которых отражался лунный свет, будто в озерной глади.        Не омега и не альфа. И даже не бета. Кастиил был обычным, но от того еще более привлекательным для местных вельмож. Многие, кто видел его, желали заполучить этого тонкого, молчаливого, смиренного в своей доброте юношу. Но в то же время незримая охрана в виде трех старших братьев отпугивала смельчаков. Никто не желал оказаться в сточной канаве с перерезанным горлом на следующий день после того, как окажет «знаки внимания» младшему Новаку. Нет, конечно, были и счастливчики, которые смогли не только выжить, но и добиться расположения Кастиила.        Начитанный, умный и вечно пребывающий в своих мыслях и мечтаниях, мальчишка не особо то и стремился к тому, чтобы хоть с кем-то подружиться, что уж там говорить о чем-то большем. Но все же были редкие исключения. Им стала Мэг Мастерс. Омега со строптивым характером, не желавшая выходить замуж вообще. Носившая всегда только мужскую одежду, Мэгги заработала репутацию чокнутой, но ее никто не трогал — боялись ее отца, в конце концов кто свяжется с первосвященником? И кто же мог подумать, что эта строптивая девица подружится с Кастиилом, став ему лучшим другом. Да и сам Новак занял в ее сердце весьма нежное место. Нет-нет, не подумайте! Она не любила его, как мужчину, скорее относилась трепетно и с небывалой нежностью, как мать к своему ребенку. И даже старшие братья не были против того, что Мэг и Кас сблизились.        В знакомстве этих двоих не было ничего интересного, кроме, разве что, Кастиэля в женском платье, позирующего для Люцифера, и огромных карих глаз Мастерс, которая это увидела. Конечно, потом ей рассказали и объяснили, что младший из близнецов любил так подшутить над братом, но краткие ехидные замечания и острые шпильки, что так переполняли суть этой строптивой омеги, все же не обошли Кастиила стороной, и в будущем, когда они начинали спорить, Мэг часто припоминала этот инцидент. Но Новак-младший не обижался, он знал, что эти слова, кажущиеся обидными, были вовсе не такими, а лишь проявлением любви и специфической забыты Мастерс.        Вообще, Мэг сама по себе была странной. Словно не от мира сего. Ее взгляды на жизнь, брак и семью не были нормой для того времени, словно эта маленькая, хрупкая женщина опережала своих сограждан. Словно она была не от сюда и застряла в этом жестоком, погрязшем в войнах, мире, не сумев вернуться в свое время. Но, как известно, если твой отец первосвященник, то тебе ничего не грозит, ведь ни один любящий родитель не хочет потерять своего ребенка, каким бы он ни был. И из-за этого малышка Мэг могла браниться, как сапожник, и вести себя не подобно всем тем животрепещущим, нежным омегам.        Кроме Мэг, конечно, у Кастиила были еще знакомые, но те, в равной степени, занимали свою низину, расположившись на почетном расстоянии, чтобы не донимать Новака-младшего и не нарваться на проблемы от его братьев. Но одно было неизменно. Один человек был всем для Кастиила. Даже спустя столько веков он оставался номером один, занимая лидирующую позицию, обитая в самом нежном уголке его сознания.        Дин Винчестер.        Кастиил давно его не видел и не был уверен, жив ли тот вместе со своим младшим братом. Ведь прошло столько времени, что он, скорее всего, давно превратился в тлен, миллионы раз перегнив в своем гробу. Но Габриэль, вечно непоседливый и шутливый Габриэль, намекал, что эти два брата чем-то похожи на их семью, из чего Кастиил сделал вывод, что Винчестеры бессмертны. И это подогревало его надежды. Подогревало желание увидеть, обнять своего друга. А друга ли? Кастиил прекрасно помнил, что было тогда в Греции, и помнил свою реакцию на это. Ведь лишь после этого он утратил свой омежий статус.        «Прекрати!» — одергивал каждый раз Новак, когда воспоминания о той ночи наполняли его и тугой шар возбуждения образовывался внизу живота, принося сладострастный трепет и жар в его тело. Дыхание в такие моменты сбивалось и становилось шумным, а ладони потели, как от волнения. В тот единственный раз, когда он почувствовал на себе альфу, его тяжелое естество, упирающееся в низ живота, он испугался и закричал, хотя осознавал, что это минутный порыв, что еще немного, и он бы сдался. Ведь это Дин. Его Дин. Он не сделал ему бы плохо! Не причинил бы боли, как-то сделал другой альфа в четырнадцать лет. Но все так же резко прекратилось, как и началось. Просто в какой-то момент Дин скатился с него и, пошатываясь, ушел прочь, замыкаясь в себе. Как бы после этого Кастиил ни пытался поговорить со своим лучшим другом, как бы ни пытался уверить, что все хорошо, что Винчестер не насильник, и что Касси и сам был не против, просто немного испугался, вот и все, Дин уезжает через год, забирая своего брата с собой. Ну, как уезжает. Скорее сбегает под покровом ночи, как какой-то вор.        Они, Новаки, тогда искали братьев, но след будто бы исчез, а Винчестеров никогда и не существовало вовсе. А потом поиски пришлось прекратить, и в спешном порядке поковать вещи и срываться с насиженного места. Кастиил тогда плохо понимал, зачем было это сделано и переживал, что если Дин вернется, то не найдет их. И тогда Михаил согласился оставить этакую подсказку Дину. В виде небольшого белого пера, перевязанного ленточкой, да и письмо на пергаменте, где подробно сказано о том, почему они убежали и где их искать, если Винчестерам это было еще нужно.        Объяснения о спешном побеге пришли позже, лишь через пятьдесят лет, когда на Кастиила было совершенно нападение двух наемников. (2)        И сейчас, сидя в пышно цветущем саду и перебирая в тонких пальцах бусины из рябины, Кастиил думал о том, кого давно не видел. О том, по ком соскучился и желал всем своим сердцем. Желал поцеловать, прижаться и никогда больше не отпускать. Желал защитить от тех, кто им угрожал. Но этого не случится, ведь Судьба прихотлива и непонятлива в своих стремлениях и поступках. Она не пошлет Дина так просто к нему через столько лет. Ведь неизвестно, где он может быть сейчас. Где он может жить, а жив ли он вообще?        Легкий порыв ветра подхватывает легкие шелка восточных одежд, что так любил привозить Люцифер для Кастиила из своих поездок, и юноша улыбается, растопырив тонкие, длинные пальцы и пропуская Ветер через них. Тепло оседает на коже в качестве благодарности за столь примитивную ласку, и Новак тихонько смеется. Но его смех быстро прерывается. Где-то там, в самой глубине вишневого цвета стоит он.        Дыхание перехватывает, и Кастиил задыхается, когда он встает со скамьи из холодного камня и на не слушающихся его ногах неровно идет к Дину. Тот безэмоционален и отрешен. Его глаза как никогда холодны и смотрят как будто сквозь юношу. Он изменился. Повзрослел. Возмужал и стал еще более красивым. Его отросшие волосы убраны в аккуратный хвост, а небольшая борода ухожена. Дин Винчестер был красив, как Аполлон, и опасен, как Арес.        — Д…Дин… — почти всхлипывает Кастиил и бросается к нему. Шелка развиваются на ветру и вот точенный стан юноши прижимается к мужчине. Новак, пряча свое лицо на его груди и слушая ровный стук его сердца, роняет горячие, соленые слезы, словно мать Луна роняет на землю свои Звезды — его братьев. Но Дин не реагирует. Он все так же стоит и смотрит бесстрастно вдаль. Одна его рука заведена за спину, но Кастиил не обращает внимание на это. Он счастлив.        — Дин… — счастливо шепчет мальчишка и отрывает заплаканное лицо от литой груди, чтобы приподняться на мысочках и коснуться своими влажными губами плотно сжатых губ Дина в порыве нежности и любви. Тонкие пальчики с небывалой нежностью и робостью скользят по груди вверх, ложась на твердые плечи и чуть сжимая их в неясном порыве.        И голубые глаза медленно смыкаются, и Кастиил не сразу понимает, не сразу ощущает эту острую боль между лопаток, словно кто-то ударил тебя кинжалом.        — И я рад тебе, Кастиил, — с какой-то непонятной, неясной насмешкой произносит Дин, и одна его рука, что до этого была спрятана за широкую спину, теперь крепко обнимает Кастиила, все глубже и глубже, до самой рукоятки вгоняя меж его лопаток длинный кинжал, испещренный рунами.        А Кастиил все так же не открывает глаз, из уголков которых текут кровавые слезы. И Дин слизывает их, проводя горячим языком по щеке вверх, оставляя размытый след из крови и слюны. Во рту приятной пряностью оседает железный привкус боли и страданий, от чего Винчестер чуть улыбается, всматриваясь в юное лицо своей жертвы.        Тонкое, заключенное в шелка тело начинает медленно оседать в сильных руках, и Дин его аккуратно укладывает на траву, предварительно вынув кинжал. Последние вздохи, и, вот, грудь перестает вздыматься. Смерть, наконец, пришла за тем, кого хотела больше, чем самого убийцу мальчишки. Ткань, невесомая, как сам воздух, некрасиво окрашивается в алый, и жизнь покидает юное тело. Где-то в небе слышится плачь, но дождя не следует, от чего Дин решает, что так даже лучше.        Дин, пальцами проводя по еще теплой щеке, шепчет: «Спи сладко, любовь моя», — и наклоняясь, срывает последний поцелуй с приоткрытых губ, чтобы в следующий миг небрежно вытереть кровь с лезвия о шелка одеяния. Этакая констатация того, что невинности тут больше нет и не будет.        — Что, что ты делаешь, ублюдок?! — крик, полный ярости застигает Винчестера врасплох, и он не успевает заметить, как невысокая девушка с кудрявыми волосами несется на него, крепко сжимая в руках увесистый меч. Мгновение и тот чуть ли не сносит Дину голову к чертям собачьим, но тот вовремя реагирует и уворачивается. Пользуясь тем, что оружие явно было не по весу девушки, мужчина делает подсечку, выбивая меч из рук что-то шипящей с земли девушки.        Мозолистые руки привычно ложатся на рукоятку. Взмах, разворот и лезвие ровнехонько входит в грудь захрипевшей девушки, пронзая ее сердце насквозь и входя в землю почти на половину.        «Немного не рассчитал», — как-то отстранено думает Дин и брезгливо сплевывает на еще один труп, лежащий рядом с Кастиилом.        «Будто спит», — невольно скользят непрошенные мысли, и Винчестер трясет головой, от чего несколько прядок выбиваются из идеального хвоста.        Пора уходить, ведь где-то там, за городом его ждет Сэм и Элизанаэль — та самая девочка из далекого прошлого, которую он нашел в городе, который в последствии сжег.        Когда Михаил возвращается с рынка, первое, что он чувствует — удушающий запах смерти и горя. Крестьяне и простой люд, что работали на них, столпились в саду, плакали и причитали, а двое тучных мужчин обсуждали, как такое могло случиться, чтобы сразу двоих, да так аккуратно с одним, и небрежно с другой.        Уже зная, что он там увидит, Новак-старший приказал людям покинуть сад и оставить его одного с мертвым братом и Мэг. Кто-то предложил позвать первосвященника, ведь его дочь также пала жертвой неизвестного убийцы, но Михаил сказал, что пока не надо. Он сам, чуть позже, съездит к нему и все расскажет.        Когда цветущий сад покинули последние люди, старший из близнецов присел на корточки рядом с телами и вздохнул. Это случилось. То, чего они больше всего опасались, произошло, и исправить это нельзя. Если только сама судьба не решит помочь.        Михаил еще долго в тот день просидел рядом с братом: гладил теплыми пальцами его застывшее в вольном смирении лицо; касался волос, убирая их с красивого лица, чтобы в последний раз взглянуть на брата. Вечером, ближе к ночи, вернулся Люцифер и порывался вырезать весь город, мстя за смерть любимого брата, но его остановил до этого молчаливый Габриэль, сказав, что брата они должны похоронить в другом месте. Вместе с Мэг, чтобы им не было одиноко друг без друга. К первосвященнику, все же, поехал не Михаил, Габриэль, сославшись на усталость первого и на то, что надо будет как-то уговорить отца Мэг отдать им ее тело, чтобы они могли похоронить их вместе — как подобает брату и сестре.        Через три дня два тела, одетые в легкие шелка и накрытые тяжелыми парчовыми одеялами, были преданы земле. Их положили в один гроб, а руки связали красной лентой, чтобы там, в загробной жизни, они не потеряли друг друга.        А еще через два дня каким-то непонятным способом умирают и старшие братья Кастиила. Но тела их рассыпаются в прах, который тут же подхватывает ледяной порыв ветра, унося с собой вдаль. Туда, где вечные льды не видят солнца, и лишь Луна спутница их.        Через сто тридцать два года, в одном Немецком поместье рождаются два близнеца с маленькими, еле заметными шрамами на спинах. Мать называет их Михаэлем и Люцифером. Через еще пять лет рождается Гавриил. И еще через десять — Кастиил вместе с Мэган, но та бесследно исчезает, будто бы ее и не существовало. Люди не придают этому значения.        Время вновь начало свой ход, дав шанс переродиться всем тем, кто был в тот день в том саду. Всем, кроме Дина. Его жизнь, наполненная порочной страстью к ведьме и непонятной ненавистью к давно умершему юноше, медленно убивали мужчину. И какого же было удивление, и какова же была радость, пусть и непоказанная, когда, проезжая по Германии, в одном из городов он видит Кастиила. Того самого мальчика из прошлого. На нем бархатный камзол и прикрепленные к нему белоснежные крылышки. В руках малыша сидела птица — синенькая, маленькая — еще птенец.        И непонятная радость наполняет Винчестера, когда мальчик замечает его и как-то слишком нежно, слишком понимающе улыбается Ему, своему будущему убийце.

«Не взывай к милосердию, Предстоит ещё слишком много боли. Не проси о милосердии… О милосердии…» Mercy (оригинал Hurts)

       Кастиэль закрывает глаза рукой что бы не видеть перед собой Дина, и мысленно молится, чтобы тот ушел наконец. Но этого не случается. Винчестер, словно только и ждал этого, присаживается рядом с ним, соприкасаясь плечами, от чего по телу юноши пробегает неконтролируемая дрожь. Но мужчина, кажется, и не замечает этого, внимательно смотря куда-то вдаль, слишком явно избегая Кастиэля.        — Что тебе нужно, Дин? — вопрошает Кастиэль, ощущая дрожь, когда Винчестер, словно невзначай, оборачивается к Новаку. Презрительно-надменен, невозможно красив — Дин был идеалом для Касси. Идеалом столь не достижимым, словно являлся Святым Граалем из легенд прошлого.        «Хватит! Прекрати это!» — молчаливо молит Кастиэль, и лишь глаза его отражают всю гамму чувств и эмоций.        «Не могу. Не могу больше прекратить.» — такой же молчаливый ответ читается в изумрудной зелени глаз Дина.        «Оставь меня! Уйди!»        «Я не могу больше оставить тебя. Я не могу больше уйти.»        — Я скучал, Касси, — хрипловато наконец отвечает Винчестер и невесело улыбается. Кажется, что все его подростковые замашки прошли за эти почти шесть лет, что он изменился, утратив ту непонятную, больную ненависть и жестокость по отношению к Новаку, но тот знает — это неправда. Где-то там, в глубине травянистых глаз так и шелестит глухая злоба, подкармливаемая Безумием. И Кастиэль знает, что все только начинается для него. И, что скрытую беременность, а в последствии и дочь, Дин припомнит. И припомнит так, что в итоге Кастиэль Новак вновь будет умываться кровавыми слезами, терзаемый своей непроходящей болью.        — А ты по мне скучал, Кастиил? То есть Кастиэль, Кас, Касси? — этакая небольшая оговорка, но Новак вздрагивает и затравленно смотрит на Дина, в тоне которого звучала совсем неприкрытая ирония и издевка.        Кастиэль, не выдерживая напряжения, от которого чуть ли не искры летят, резко встает со скамьи и хочет отойти в сторону, подальше от Винчестера, но тот не дает, проворно хватая юношу за тонкое запястье и втискивая его между своих коленей так, что Касу невольно приходиться руками опереться на литые плечи, чтобы не упасть.        Со стороны это выглядит до одури мило и даже несколько романтично: альфа, сидящий на лавочке и меж его ног стоящая омега, которая, трогательно краснея, опиралась руками о его плечи и низко-низко наклонилась к лицу возлюбленного, словно желая украсть поцелуй, а рядом, рисуя на асфальте разноцветными мелками, сидят двое детей-погодок, которые похожи между собой, как брат и сестра. Не картинка, а идиллия. Вот только никто не видит страха на лице «омеги», её напряжённой спины и затравленного выражения лица.        — Отпусти, — молит Кастиэль и делает слабую, едва заметную попытку вырваться (ему не хочется привлекать лишнего внимания), но Дин не отпускает, держа крепко и больно, от чего тонкое запястье начинает неприятно ныть.        — Прошу, Дин… — в ясных, как небо, глазах стоят слезы, которые вот-вот опадут крупными каплями на щеку, оставляя за собой влажные дорожки. Но Дина это не заботит. Он внимательно смотрит на Кастиэля, словно хочет что-то увидеть, понять для самого себя в первую очередь. Краем глаза мужчины замечают, что Клэр подозрительно косится на них, и ее запах (О Боги!) резко проявляется, как когда-то у Каса, неся в себе смехотворную угрозу.        — Ты делаешь папочке больно! — восклицает девочка, вскакивая на ноги и обвинительно тыкая маленьким, пухлым, перепачканным в цветном меле пальчиком в сторону Винчестера, от чего тот даже опешил и ослабил хватку. Кастиэль, не ожидавший такого поворота событий, с трудом удерживает равновесие и еще больше наваливается на Дина, почти ложась сверху, от чего Винчестер, по инерции, откидывается на спинку скамьи и спускает руки на талию юноши, невольно прижимает его к себе, чтобы удобнее было держать. Тонкие пальцы Новака комкают идеальную ткань пиджака, и Дин очень даже не против этого.        А проказница Клэр неожиданно начинает хихикать и прикрывать ручками свой пухлый рот, счастливо прыгая рядом. Кас не понимает, с чем это связано и какое вообще нужно объяснение для этого, но ощущение сильного, горячего, мощного тела под ним приносит диссонанс: страх вперемешку с непонятно, какой-то щемящей радостью. Но объятье не длиться дольше нескольких секунд — Новак вырывается и загнанной птицей отскакивает на шаг назад, только разве что не шипя. А Дин… а что Дин? Он все так же сидит и думает, что это очень печально и плохо, что больше не ощущается чужого тепла.        — Прямо как папа с папочкой! — продолжает смеются малышка Клэр и неожиданно обнимает Сэмми. — А ты мой братик! — на что Самадриэль как-то неясно улыбается и тоже хихикает, но тихо и мрачно, неотрывно смотря на Дина, от чего у того впервые за все время проскальзывает холодок под кожей от этого вроде как невинного звука, да и взгляда тоже.        — Нам пора, — деревянным голосом произносит Кастиэль, не смотря на Дина, когда берет со скамейки небольшой рюкзачок. И Дин не может ничего возразить, ведь кто он такой, чтобы это делать?        «А ведь мог быть рядом с ними, если бы умерил свою гордость и справился с непонятной, жгучей ненавистью», — голос совести, что подозрительно похож на голос его младшего брата — Сэма, словно насмехается над Винчестером, и тот, лишь на мгновение отпустив себя, позволяет зеленым глазам почернеть, а телу наполниться силой. И неважно, что Самадриэль, державший за руку Клэр, обернулся к нему и его голубые глаза полыхнули, а губы прошептали: «Ты труп, Дин Винчестер». И не важно, что усмешка зазмеилась на полных губах мужчины, а в груди впервые стало расцветать тепло, как в те далёкие века. Просто Океан и Река создало Его для того, чтобы защищать и оберегать, а не для убийства. ***

«Я пою в ответ на твои вопросы, Но ты украл все мои ответы. В погоне за развлечениями Мои рыцари вышли из угла. Скажи мне, что видел призрака, А я скажу, чего тебе в первую очередь опасаться.» Empire (оригинал Kasabian)

       Первым делом, как Кастиэль подъезжает к дому, он звонит Марии — бывшей горничной при Михаиле, и просит приехать к ним, чтобы помочь с уборкой, ведь дом большой, и он один не справится. Когда там еще приедет его старший брат, кто знает. Ведь он, как юла, неугомонен, тем более сейчас, когда появился тот, над кем можно издеваться в открытую и получать такое желанное ощущение обожания в ответ.        Ответ Марии полностью удовлетворил Кастиэля и он, нажав отбой, неловко улыбнулся детям и вышел из машины, чтобы открыть большие, кованные, поросшие плющом ворота и въехать на территорию поместья. Сказать, что Клэр была поражена — ничего не сказать. Она, прижавшись курносым носом к стеклу, во все глаза разглядывала неухоженную, почти дикую природу и восхищенно пищала каждый раз, стоило ей увидеть что-то интересное. А что уж говорить, когда они подъехали к округлому крыльцу перед парадным входом! Клэр выбежала из машины и стала носиться около дома, восхищенно пялиться в окна, пытаясь разглядеть, что там внутри, но ажурные, плотные тюли не позволяли этого, и девочка еще больше прыгала вокруг отца, подгоняя открыть дверь в дом.        Большой, полукруглый холл с двумя лестницами вверх встречает вновь прибывших тишиной и тьмой. Кастиэль тянется к выключателю бра, и светильник, стилизованный под старину, наполняет комнату тусклым светом, в котором худо-бедно различается старинная мебель. Клэр пораженно замирает с открытым ртом, разглядывая все.        — Нравится? — чуть улыбается Новак дочери, и та активно кивает, вмиг убегая куда-то с Самадриэлем, чтобы обследовать все и вся в этом огромном доме, а Кас лишь смеется над непоседливостью своей дочери. Этому дому и правда не хватало детских голосов, что будут разбавлять эту мрачную чопорность строгой Англии.        Глубоко вздохнув и набрав пароль на панели сигнализации, Кас бросает ключи в пресловутую чашу в стиле модерна (покупка Габриэля) и осторожно, будто бы опасаясь нападения, идет медленно вперед, вдоль стен, увешанных портретами, пересекая холл и выходя в большую каминную с огромными, арочными окнами, смотрящими на лес.        — Вот я и дома, — тихо шепчет Кастиэль и улыбается двум портретам, висящим там. Дом будто бы оживает, и хрусталь начинает петь и звенеть, будто бы обрадованный возвращением хозяина, и Новак тихо смеется. Он так отвык от причуд этого старинного дома, что даже чуть-чуть не по себе становится.        «Он дома, он вернулся!» — поет тишина, поют призраки и духи этого каменного монстра. И Кастиэль счастливо раскидывает руки в стороны и позволяет парочке бестелесных субстанций пройти через него, обдав легким токовым касанием и теплом. Это так приятно, что хочется еще и еще. Хочется почувствовать этот ток своими крыльями, чтобы каждый тонюсенький разряд проходил через пушистые перья, наэлектризовывая их, распушая еще больше. Но крыльев нет и никогда не было. Нельзя чувствовать то, чего нет. Тогда почему тяжесть за спиной такая реальная, а ветер, не пойми от куда взявшийся в комнате, заставляет эту тяжесть приподняться и почти распахнуться навстречу ему? Распахнуться и почти взмахнуть, поднимая клубы пыли с пола.        Но наваждение исчезает так же стремительно, как и нахлынуло. Только что ты стоял, раскинув руки на встречу чему-то неизведанному и хотел взлететь ввысь, а теперь ты… теперь ты простой человек, глупо раскинувший руки в стороны и стоящий в холодной каминной.        — Папочка, тут так здорово! — восклицает Клэр, пробегая мимо него и касаясь всего хрусталя кончиками пальцев, и тот неслышно звенит в качестве приветствия. Девочка счастлива, а вместе с ней счастлив и Кастиэль.        Вечер наступает быстрее, чем думалось изначально, и вот уже двое детей, сидя перед разожжённым камином, начинают беспрестанно зевать и сонно моргать, ладошками потирая совиные глаза. В раскрытые окна проникает ласковый, лунный свет, будто бы тайком подглядывая, как Кас аккуратно переносит их в спальню, что когда-то принадлежала их матери. Она хоть и не большая, но более светлая, чем все в этом доме.        Аккуратно уложив засыпающих детей на кровать и подав им пижамы Кастиэль включил настольную лампу, выключая попутно большой свет — получился идеальный полумрак, который не бил по глазам и не доставлял дискомфорта. Зашторив плотно тяжелые шторы из парчи Кас вновь повернулся к детям, которые уже забрались под толстое одеяло и уютно свернулись калачиками. Правильно, время уже было позднее, а день насыщенный.        — Спокойной ночи, Солнышки, — прошептал Новак и, поцеловав каждого в щечку, вышел вон, плотно прикрыв за собой дверь.        Наступила тишина, и лишь эхо от мыслей в голове нарушало её, звеня хрустальным перезвоном.        Кастиэль, обходя дверь в свою комнату стороной, спускается вниз и направляется в ту самую галерею, в которой нашел свой дневник в последний раз. Крутая лестница, несколько узких коридоров, освещенных лишь тусклыми бра, и вот, он стоит в абсолютной темноте в огромной пыльной комнате. На ощупь найдя серебряный подсвечник с длинной тонкой свечой Кастиэль зажигает ее, мысленно ругаясь на Михаила, который в свое время отказался проводить электричество в эту часть имения.        Комната, закруглённая по углам и с высокими арочными окнами, встретила Кастиэля темнотой, тишиной и запахом затхлости, пыли. Неяркий, почти незаметный в этой черноте огонек от фитиля свечки не приносил никакой пользы, но не для этого он был зажжен, чтобы освещать что-то. Его прямая задача была поделиться огоньком с другими свечами, что стояли так и не тронутыми около зеркал. Давно заброшенная комната медленно стала наполняться запахом воска и полумраком. Тени, отбрасываемые от громоздкой мебели, спрятанной в грязные чехлы, пугали и одновременно завораживали. Они бесформенными угольными массами передвигались по стене, иногда сливаясь друг с другом, чтобы образовать нечто больше, чем просто «тень».        Кастиэля всегда завораживала эта неспешность движений, которая в один краткий миг переставала быть таковой, превращаясь в бурю эмоций, невыраженных жизнью. Резкие угловатые дергания по стенам, полу, потолку, завывание ветра где-то на периферии сознания, отчего кажется, что все это еще более реально, чем можно себе на первый взгляд вообразить. И плевать, что большинство из увиденного — это не более, чем плод твоего воображения. Больного. Воспалённого многолетними мыслями.        Кастиэль вздыхает и рывком тянет тяжелую серую от пыли и грязи ткань на себя, освобождая старинное кресло из ее плена. Оно нисколько не изменилось за те годы отсутствия, что Касси провел вне своего родного дома. Да и можно ли назвать этот «дом» домом? Был ли он когда-нибудь столь же родным, как тот, что остался в далекой Пенсильвании? И Новак теперь был не уверен, вернутся ли они туда еще хоть раз в своей жизни.        Еще один вздох, и мягкое кресло принимает юношу в свои пыльные объятья, но что-то мешает, то, что лежит под подушкой. Как и в тот далекий раз, Кастиэль тянется, чтобы достать мешающую вещь и крайне удивляется, обнаружив там свой дневник. Дневник, который он сжег в камине после переезда. Дневник, что истлевающей бумагой лежал в самом центре огня и медленно исчезал, превращаясь в серый пепел. И вот теперь, спустя почти шесть лет, эта тетрадка с замком вновь у него в руках.        Кастиэль даже не удивлен, что Дневник тогда не сгорел, хоть и пылал, тлел и превращался в пепел. Кастиэль теперь ни чему не удивляется. Пальцы скользят по алеющему бархату твердого корешка, подцепляют переплетенную крышку и открывают злосчастную тетрадку. Желтые от времени и слез, страницы приветствуют своего владельца аккуратным, чуть наклоненным влево, почерком. Сколько связано воспоминаний с этими словами, чернилами. Новак вновь перечитывает свои записи, невольно улыбаясь, вспоминая.        Самая первая и, пожалуй, самая большая запись была о Михаиле. Кастиэль помнил этот день, как-будто бы он был вчера, а, кажется, прошло-то уже восемь лет! Восемь лет, как Михаил не выходит из комы. Восемь лет, как он не с ними. Как его сознание отключилось, уходя глубоко в себя. И пусть врачи говорят, что есть шанс на выздоровление, но это не значит, что оно будет. Ведь лишь семь процентов — ничтожная цифра против оставшихся девяноста трёх.        Восемь долгих лет, как они с Габриэлем остались одни. И пусть о Люцифере не было до сих пор вестей, и искорка надежды все еще теплилась в груди на уровне наваждения, пора было смотреть правде в глаза. Ни один из братьев не вернется, ибо они уже мертвы, и лишь надежда поддерживает память об их жизнях.        Кастиэль грустно улыбается и качает головой, почти ласково переворачивая страницы. Пожелтевшая бумага издает хрустящий, но от того еще более приятный звук, и запах старины, исходящий от листов, будоражит, заставляет ноздри трепетать, а сердце стучать.        О, сколько связано воспоминаний с этим Дневником! Кастиэль помнил всё: каждую буковку, каждое слово, каждую фразу, предложение, написанные черными чернилами. Кастиэль никогда не сможет забыть этого. Даже под дулом револьвера, когда, казалось бы, либо жизнь, либо эти ничтожные крохи. Но Новак не сможет, ибо эти записи — он сам.        — Ох… — вырывается нервный выдох, как только глаза натыкаются на запись. Юноша морщится, проводя по странице тонкими, бледными пальцами, ногтем царапая капли белесого, словно снег, воска, которым он хотел запечатать эти воспоминания, склеив страницы, и вмятины размякшей от слез бумаги. Напоминание о том, что он Особенный. Необычный.       »…Я никогда не забуду этот день. Никогда. Я ненавижу себя. Ненавижу его. Его глаза, его руки, его голос. Всего его. Я ненавижу себя за свою несостоятельность в половом плане. Мне стыдно, горло еще жжет от его напористых толчков, уголки губ порваны. Я надеюсь, что Габриель ни о чем не догадался, когда встречал меня около ворот. Нет, конечно, он обо всем уже знает. Знал. С самого начала, как только я рассказал ему о приглашении на вечеринку. Он знал, чем это для меня кончится, но я не послушал его. Не прислушался, пеняя на то, что в мире есть добрые люди. Добрые люди. Милые люди. Но их нет. Люцифер был прав, когда перед отъездом советовал мне быть осторожным с Винчестерами.       Я ненавижу себя за то, что поддался на его уговоры, что поверил ему, что пошел за ним в ту комнату. В ней было столько народа, и эти насмешливые глаза, смотрящие на меня с презрением. Я и сейчас ощущаю их взгляд. Его вкус на моем языке, тяжесть крупной головки… Меня вырвало после этого прямо на его ботинки. Не правда ли, смешно? Его сперма на его ботинках…. «Слижи ее. Что бы блестело», — и пьяный смех на заднем плане.» (3)        Дрожь пробегает по худому телу, а слабые пальцы с силой стискивают дневник. Воспоминания того дня вновь стоят перед глазами, но это ни что, ведь, если по сути, тот день был лишь прелюдией к тому, что произойдет через год. К причине того, почему Кастиэль сбежал.        — Успокойся! — приказывает юноша сам себе, но не может. Нервная дрожь пронзает тело на манер тысячи игл, и ток проходит по позвоночнику вверх, к лопаткам, сконцентрировавшись там. Кастиэль ощущает яркую потребность написать о том, что произошло тогда. Написать, как в пятнадцать лет. Излить наконец тот гнев и боль, что клубами весят в его душе.        Маленький круглый столик, стоящий рядом пуст, если не считать перьевой ручки и чернил, будто бы специально поставленные для Кастиэля. Но Кас не обращает внимание на слишком очевидное и пододвигает столик к себе. Деревянные ножки противно скрипят, но это ничего, ведь звук не слышен в другой части поместья. Раскрыв Дневник на чистой странице, Новак закусывает губу и начинает писать.        «Знаешь, я всегда думал, что, раз я Обычный, то на меня не обратят внимание в таком плане. Что я не почувствую всего того, что ощущают омеги, когда разъярённый альфа желает указать им на их место. Когда желает подчинить, показать, кто босс. А на деле выходит не более, чем еще одно изнасилование. Ах да, там есть одно «но». В такие дела приписывают: «Реакция на течку. Оправдать.» А в моем случае что приписали бы? «Реакция на обычность»? А приговор какого? Смерть для меня, ибо именно я «соблазнил» своих насильников. А ведь так и было бы, поступи мы тогда иначе, не уехав.        Издевательства, побои, моральное и физическое унижение — это не вершина айсберга, того, что они со мной сделали. Им было мало этого, мало тех отчаянных крох самоконтроля, что оставались во мне. Той надежды, что была моей путеводной звездой. Они раздавили это все. Он раздавил.        Говорят, если тебя насилуют — расслабься и получай удовольствие, ведь надо искать выгоду везде. Неправда. Когда в тебя, как поршень, всовывают биту, которая на самом деле чужой член, тебе не до удовольствия. Ты кричишь, орешь, плачешь, стараешься увернуться, слезть с предмета экзекуции. Но тебя держат еще трое, а кто-то дает в рот точно такую же горячую, твердую плоть, вгоняя ее в твое горло до рвотного рефлекса.        Я плохо помню, что было в ту ночь, но помню боль и отчаяние, что были во мне после. Помню попытку самоубийства. Все думают, что она была одна. Неправда. Во второй раз я наглотался таблеток, уже вынашивая Клэр, когда чисто случайно узнал, что Дин Винчестер женился. Как пришел в себя потом, не знаю, но то было чудо, если честно. Может это и повлияло на мою беременность, но Клэр родилась сильно переношенной — десять месяцев большой срок, как говорили потом врачи после родов. Но факт остается фактом — Клэр родилась. Крохотная, с недоразвитыми легкими, что являлось парадоксом, но живой.        Но…        Я… Я ненавижу Дина Винчестера. Ненавижу его зеленые, словно два изумруда, глаза. Его хитрый прищур. Его полные губы. Веснушки на переносице. Ненавижу его голос, запах, руки, зубы. Я ненавижу его так сильно, что, когда думаю об этом, сердце болезненно сжимается и ноет так, что хочется выть. Хочется лезть на стену и царапать ее. Так, чтобы ногти обламывались и пошла кровь.        Я ненавижу его. Ненавижу так сильно, что сегодня только и думал, что о его губах, зубах на моей шее. Об его руках на моих бедрах. О его члене, что приносил мне тогда столько боли и страданий.        О Боги, я гребаный извращенец, раз у меня встало на это гребаное чувство принадлежности кому-то!        «Здравствуй Дин! Знаешь, мы не виделись с тобой почти шесть долгих лет. И я тут подумал. Давай купим баночку лубриканта и закроемся в моей спальне, когда Клэр с Самадриэлем уснут, и повторим то, что было в ту ночь. Только без Лизы, камеры и других людей. Только ты, я, моя задница и твой большой член. Может заделаем еще одного ребенка. А может повезет, и во мне проснется омежья сущность и моя задница будет естественно хлюпать всякий раз, когда твой член будет таранить ее. О, и да! Чуть не забыл! Отпускай грязные словечки в мой адрес, и не отпускай меня больше от себя, ибо я не проживу без тебя и дня. Все эти шесть лет были адом на земле без тебя. И как бы я не храбрился, ты нужен мне, как воздух для жизни.»        Зачеркнуть! Зачеркнуть, перечеркнуть все! Залить чернилами, сжечь, разорвать в клочья, избавиться от этой записи! Как, как я мог такое написать?! Как мог… признаться в столь низменном, столь… прекрасном?        О Боги, Кастиэль, ты до сих пор любишь этого ублюдка, и даже изнасилование не отвадило тебя от него? Да ты больной ублюдок, Новак! Сам высмеивал течных омег, а ни чем не отличаешься от них. Только бы зад и подставить, да?        Я помню, как Дин тогда назвал меня «сучкой», «шлюхой», «омежьей дыркой», когда трахал меня, подобно животному. И знаешь, может это правда? Может я и правда таков? Может и правда пора отдаться на милость победителя, чтобы НАКОНЕЦ ощутить то, что называется…        Любовь? Серьезно? ТЫ реально думаешь, что достоин ее, Новак? Достоин стоять на одном помосте с Элизабет Винчестер? Достоин занять ЕЕ место? Угомонись и спрячься в угол, ОБЫЧНЫЙ. Этот мир был создан не для тебя. Ты родился не в той вселенной, УБОГИЙ.        Знаешь, я думал о тебе все то время, пока был в Аллентауне. Думал о твоих глазах, веснушках. Губах и руках, которые держали меня когда-то так сильно и так надежно. Я думал о том, что же стало с нами, когда наши пути разошлись. Почему тогда в Греции ты покинул меня… Такой тихий и отстраненный, ты просто забыл меня, вычеркнул из своей жизни. И все. Конец комедии. А потом ты вернулся.        О, ты вернулся, Дин!        Я был счастлив. Я наконец увидел тебя, увидел твое почти забытое лицо, услышал твой стершийся из моей памяти голос. И тогда… тогда я поцеловал тебя, а ты убил меня. Не правда ли — апофеоз любви, длившееся веками?        А потом была Германия с перерождением; Англия с раненными крыльями; Россия с ее судорожными вдохами во время оргазма под Кириллом; Италия с ее Венецией и единственная ночь, где мы не сдерживали себя. Где мы оба были теми детьми из Микен, что так сильно любили друг друга. А потом, с рассветом, ты вновь вонзил в мое сердце клинок, прошептав слова ненависти. А потом… Потом я возродился в Америке. В Пенсильвании, если быть точным. Там мы нашли Сэмми. Маленький совсем. Крошечный, по сравнению с нами. Он не помнил ничего, и мы вновь взяли его к себе, хотя брат Люцифер был против. А потом пришел ты. Вновь. И забрал его, как и тогда, насильно. Насильно заставил убивать, терять то, что мог бы обрести.        В тот день, в Ло-Энде, ты убил всех нас. Даже себя с братом.        … а потом вновь перерождение, но в этот раз я сам лишаю себя всех знаний о прошлом. Знаний о тебе. О той боли, что несу веками. Я МОЛЮ братьев, не возвращать мне воспоминания. Запереть меня подальше от тебя. Увезти. Спрятать. Но не подпускать к тебе. К моей ахиллесовой пяте.        Но, как известно, у Судьбы свои планы на нас, и она, словно упертый баран, вновь сводит, сталкивает нас. И в этот раз все сложнее и проще одновременно. Кажется, что мы можем начать все с начала. Но нет. У тебя цель. И ты не отойдешь от нее. Но тогда что же я вижу в твоих глазах, когда ты смотришь на меня? На нас с Клэр?        Ты хочешь семьи. Ты устал от борьбы.        Иди ко мне! Мои объятья всегда раскрыты для тебя! Они всегда готовы принять тебя, а израненные крылья защитить от кого бы то ни было. Даже от самих Богов. Тех, кому ты продал Вас по неосторожности, по глупости. Ты моя семья, наравне с Сэмом, братьями и малышкой Клэр. И плевать, что сам факт твоего создания нелогичен и пресен.        Ты мой, а я твой.        И так будет всегда, куда бы мы не пошли, любовь моя.        Никогда бы не подумал, что дневник, который я вел еще в Америке, вновь окажется тут. Пустой. Девственно-чистый, как душа моей дочери. Что именно он вернет мне мои воспоминания. Что именно он будет той точкой возврата, что подарил мне ты перед смертью в Венеции.        Кастиэль.        Кастиил.        Кто я? Что я?        Как там у Есенина?        «Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,        Перстень счастья ищущий во мгле,        Эту жизнь живу я словно кстати,        Заодно с другими на земле.» (5)        Неважно, каково мое имя. Я это я. И меня не изменить.        И только лишь тебе я буду подвластен. Лишь тебе одному буду подчиняться, склонив голову вбок и терпеливо сносить все насмешки. Интересно, ты поймешь, что я все вспомнил? Поймешь, что я вновь стал собой? Что мои крылья, израненные, истерзанные вновь со мной и при желании я могу взлететь в небо. Как Икар. А потом, подобно ему, сгореть.        О Горе мне! Горе и Страдания!        Все слишком затянулось. Слишком стало напоминать дешевый бульварный роман. Я люблю его. Он любит меня, а может не любит. А наши родственники не дают нам быть вместе. Смешно.        Что же будет завтра (сегодня?), когда ты придешь ко мне. А ты придешь, я знаю это. Знаю так же хорошо, как и то, что вновь не сдержусь и поцелую тебя. Глубоко, страстно, обвив руками твою крепкую шею, прижимаясь всем телом к тебе. Ты даже не представляешь, как я хочу этого, Дин…        «Вдали от Солнца,        Где никто не знает,        Я наблюдал за тобой        Через свой телескоп.»        (Mans Zelmerlow).» (4)        — О Боги… Я так жалок, — со смешком произносит Кастиэль (Кастиил?) и закрывает Дневник, откидываясь на спинку кресла. Камин, до этого не зажжённый, холодный и пустой, неожиданно начинает игриво потрескивать огнем, словно преданный пес, прося погладить его, и Новак улыбается.        Воспоминания, словно тысяча трудолюбивых пчелок, роились в его голове, принося почти что физическую боль и дискомфорт. Всё пыталось встать на свои места, сталкиваясь друг с другом, мешая. И сделать с этим было ничего нельзя. Так было нужно, ибо процесс этот был самой сутью Кастиэля.        Встав с кресла, юноша мягкой поступью подходит к высоким арочным окнам и с силой распахивает пыльные портьеры, позволяя лунному свету заполнить пространства полумрака. Окно призывно распахивается под порывом ветра, впуская его внутрь, позволяя затушить все свечи.        Тьма и лишь лунное свечение, нарушавшее ее владения, в центре которых стоит Кастиэль.        — Здравствуй, мама, — с нежностью произносит Касси и распахивает свои большие, угольно-черные крылья навстречу ласковым серебряным лучам. Они, подобно пальцам, скользят по мягким чертам лица, словно изучая, запоминая, после чего переходят на мягкие перышки крыльев, ласково взъерошивая их порывам ветра.        — Я так скучал по тебе, мама … — и слезы, хрустальные, прозрачные в своей невинности, стекают по щекам, звездами (6) опадая на пол и рассыпаясь тысячами искр.        — Прости меня за мое неверие и непослушание. За попытку убить себя.

***

«Во вспышках света я заметил, что ты наблюдаешь за мной. Пожалуй, время всё поменять. Мне говорят, что это плёвое дело — оставить тебя в прошлом, Но я как-то даже не хочу пытаться. Никаких отговорок — пройди это испытание! Решись! Я не намерен больше ждать И не намерен больше проигрывать! Я стольким жертвовал каждый раз ради того, чтобы снова побыть на троне – Наверное, сегодня ночью мне лучше забыть всё это…» King (оригинал Years And Years)

       Сколько Кастиэль простоял в той комнате, подставляя себя под ласковые, серебряные лучи Луны, сказать трудно, но когда к дому подъехала машина, Новак уже был в холле с чашкой горячего какао, на поверхности которого забавно белели зефиринки. Синяя птичка, та самая, тушку которой сжимал ястреб в лесу в своих когтях, усиленно махала маленькими крылышками, находясь позади него. Незаметное движение руки, и вот птичка растворяется, превращаясь в легкую дымку, и устремляется вверх — к детской, чтобы защитить, уберечь. Ведь неизвестно — выживет ли сейчас Кастиэль или нет.        Тяжелая, двухстворчатая дверь с легкостью открывается, и в помещение легкой, чуть развязной поступью входит Дин. Он не в костюме, как было в парке — всего лишь клетчатая рубашка поверх футболки, да драные джинсы, что шли ему так же, как пошли бы и обноски с чужого плеча. Зеленые глаза смотрят с любопытством и хитринкой, будто бы знают все, что только можно и нельзя, и это веселит Каса, от чего легкая улыбка скользит по пухлым губам, а руки дрожат в неясной надежде на что-то, что не укрывается от всевидящей зелени глаз.        — Ты все вспомнил. — не вопрос. Констатация факта.        — Да, — лишь кивок в ответ, а ноздри так и трепещут, улавливая терпкий, мускусный, наполненный ароматом хвои и тополя запах, истончаемый Дином. Слюна, вязкая, противная наполняет рот и ее слишком много, но Кастиэль сглатывает, от чего кадык дергается, а Дин в ответ ведет носом, словно пес, принюхивается. Его глаза неотрывно следят за каждым движением Кастиэля.        «Нисколько не изменился», — проносится в голове, и чашка со стуком ударяется об пол, разлетаясь на большие осколки, а горячая жидкость растекается по темному паркету, сладостью оседая на нем. Дин уже стоит прямо перед Кастиэлем и в его глазах мольба, так же, как и в глазах юноши. Разряд тока словно шаровая молния проносится между ними, и руки сами тянутся к отворотам клетчатой рубашки, чтобы притянуть и, наконец, завладеть этими пухлыми губами. Чтобы ощутить на нежной коже щек отросшую щетину и упиться запахом такого родного, но такого далекого существа. Чтобы, наконец, поцеловать Дина Винчестера.        Губы и зубы яростно сталкиваются в непонятной борьбе за первенство, и Кастиэль ощущает, как чужие руки подхватывают его под зад и приподнимают над полом, вынуждая обхватить длинными ногами талию мужчины. Живот к животу, грудь к груди, пах к паху — невыносимо. Языки яростно сплетаются между собой, разнося в тишине дома жадные звуки поцелуя, а руки лихорадочно исследуют такую забытую кожу на шее, царапая ее, гладя, впиваясь ногтями.        Но этого мало. Чертовски мало.        «Еще!» — с отчаянием думает Кастиэль, ногтями скользя вверх по чужой шее, оставляя кровавые борозды. Вплетаясь в волосы, сжимая, оттягивая их так, чтобы голова Дина откинулась назад, жадные губы проходятся поцелуями от подбородка вниз, по кадыку, венам — к ключицам, оставляя метки, укусы, засосы, поцелуи. Дин еле слышно стонет под таким напором и с силой стискивает зад, рыча от желания прикоснуться, раздеть, завладеть, вновь пометить как свою сучку. Как свою пару.        Но Кастиэль резко отстраняется и ошалело смотрит на Винчестера, облизывая юрким язычком яркие, припухшие от поцелуя, губы.        «Еще!» — остервенело ревет сознание Дина, требуя продолжение банкета, и он, не особенно-то и задумываясь, несет Каса в столовую, ибо идти куда-то дальше — нет сил.        Наконец цель достигнута и Дин, одной рукой придерживая юношу, с рыком смахивает все с обеденного стола на пол. Ваза, скатерть, хрустальная посуда — все летит к чертям, рассыпаясь под яростным напором озверевшего альфы. Сажая Кастиэля на стол, Дин вновь целует его — жадно, до одури горячо, с пошлым причмоком. Втискиваясь меж широко разведенных ног и заставляя вновь обнять его ими, мужчина рычит в губы омеги, потираясь о ее живот своей ширинкой, которая, кажется, вот-вот лопнет от давления члена на нее.        — Ди-ин, — стонет, почти скулит голубоглазый юноша, выгибаясь навстречу губам, позволяя вновь поцеловать, вновь ощутить их влажное касание на лице.        Языки вновь сплетаются в яростном танце, скользя друг по другу, танцуя в чужом рту. Дин легко прихватывает самый кончик пухлыми губами, жадно, пошло посасывая и неотрывно смотря в туманную синеву, словно обещая множество вещей. И Кастиэль верит.        Тонкие пальцы рук судорожно стискивают клетчатую рубашку, остервенело пытаясь стянуть ее и черную футболку, чтобы наконец коснуться обнаженного тела. Что бы прижаться к нему, руками скользя по крепкому животу вниз и вверх, упиваясь чувствами, ощущениями, которые так давно не испытывал. Но Дин не позволяет. Он с легкостью отводит его руки от своего тела и ощутимо давит на живот, укладывая Каса на поверхность стола и нависает сверху.        Тяжелое, загнанное дыхание, словно они стометровку бежали меньше, чем за пол минуты. Лихорадочно блестящие глаза и влажные губы, выдающие их с головой. Казалось, еще миг и они вновь поцелуются, но этого не происходит, потому что Дин отходит от Новака, оставляя того одного: разомлевшего, ждущего, на все готового, только скорее!        Но, как известно, продолжения бывают лишь в сказках, как и, впрочем, и счастливые концы. Кастиэль наблюдает, как Дин, тяжело дыша, пытается тщетно привести себя в порядок. Как его трясущиеся, непослушные пальцы приглаживают волосы, в которых, всего минуту назад были пальцы Кастиэля.        — Ты что-то хотел? — голос самого Новака не отличается от его вида: томный, охрипший от страсти, возбужденный. Ему труднее, чем Дину дается резкая смена страсти на арктический лед, от чего тембр иногда скачет, а лихорадочная синева глаз безумно поблескивает.        — Как был шлюхой, так и остался, — слова, словно нож, легко проскальзывают в самое сердце, раня и без того израненную душу еще больше. Но Касси не показывает этого, а лишь слезает со стола и поправляет задранную футболку (когда только успел?), чтобы в следующее мгновение выставить руку вперед и силовой волной откинуть Дина к стене, при этом больно ударив спиной о бра.        — Чтобы и ноги твоей не было больше в этом доме, Винчестер. Иначе клянусь, я сделаю все, чтобы ты и твоя женушка исчезли из этого города навсегда, — глаза, все еще кажущиеся пьяными после пережитой страсти, неожиданно загораются и вокруг Дина появляется огонь, который, словно послушный пес не трогает ничего, кроме ног мужчины. Но тот даже не обращает внимания на это, прекрасно зная, что Кастиэль не причинит ему боли, не убьет.        — Ну же, Касси. Давай. Убей своего мучителя. Отомсти ему за столько веков боли, — жестокая усмешка змеится по губам Винчестера и Кас неожиданно кашляет, выплевывая на пол целые сгустки черной крови.        — Или же я убью тебя и твою ублюдочную дочь. Ну же, открой папочке секрет, с кем ты там трахался после меня? От кого родилась эта несчастная, которой «посчастливилось» стать твоей дочерью? Ну же, Кастиэль, скажи, кто не побоялся засунуть в твою сухую дырку свой член? И знаешь, что? Я буду смеяться, когда, приковав тебя цепями, буду пускать кишки этой маленькой сучке. А потом, намотав их на твою шею, задушу. Как тебе такая перспектива, а, Птенчик? — тьма, что до этого лишь волочилась около ног Дина, заклубилась и зашипела, разрастаясь не только за его спиной. В ней неожиданно появились тысячи глаз и ртов с тупыми зубами. Руки, которые просто на просто стали тянуться прямо из стен, устремились то к Дину, то к Кастиэлю, от чего тот закричал, широко распахивая от ужаса глаза.        С каждым словом, с каждой оброненной фразой сердце замедляло свой ритм, а кровь, текшая из-за рта, смешивалась с опарышами и гнилью. Ужас охватил Кастиила (Кастиэля?), когда лицо Дина исказилось и лишь губы шевельнулись в безмолвном: «Беги!». Зеленые глаза налились тьмой, а руки, тянувшиеся из стены, резко развернули свое направление и устремились к Винчестеру, превращаясь в хищные оскалы.        — Предатель! — кричал, шептал, орал, говорил непонятный многоуровневый, многоголосый голос, ударяя прямо по барабанным перепонкам, от чего алая кровь заструилась из ушей.        — Бе…ги… — это было последнее, что смог прохрипеть Дин, пока тысяча пастей не впились в его горло. Но этого Кастиэль уже не видел. Его словно кто-то перенес в безопасное место. Его и детей. И сейчас, сидя на второй кровати в каком-то дешевом мотеле, Кастиэль стал невольным свидетелем горячего поцелуя между его братом и Сэмом.