Мир, которого нет

Вечность есть образ, созданный из времени.

       Мир кажется таким огромным, таким многолюдным, но на деле все совсем не так. Поделенные на полюса страны, города — он одинок, как и все, кто живет в нем. Даже те же пресловутые псевдо-семьи, пары, образованные в результате мимолетной симпатии, не вечны: альфы и омеги; омеги и беты; беты и альфы; беты и беты — все они одиноки в своих тандемах. Построенные больше на материальном плане и на мимолетных взглядах, касаниях, эти семьи не более чем один из рисунков на красивых ширмах, которые прикрывают одиночество, из которого, в последствии, прорастает зерно порока.        Порок… Что это? И так ли он ужасен в современном мире, где, по сути, давно нет любви? Многие сказали бы вам, что это бред, что все это лишь домыслы и надумки «старомодных» жителей этой голубой планеты, но вот ты живешь: год, два, десять — и вот понимаешь, что и вправду, все, что окружает тебя, давно погрузилось в порок, потонув в нем, словно камень в толще воды. Крутясь и не замечая этого, все эти люди падают в пропасть, утопая там, забывая о том, что есть спасательный круг. И что же мы имеем на деле, после всех этих умозаключений? Ничего.        Омеги, рожденные в неволе, издревле использованные не более чем товар для купли-продажи; альфы, псевдо-самцы и защитники невинных; беты, как второсортные жители, которые выполняют лишь функцию прислуживать сильнейшим, — мир никогда не поменяется, как бы не хотели этого многие из людей. Обычных так и будут убивать. Омеги так и будут рождать детей, проданных за выгодную пару. Альфы так и будут грызть друг другу глотки за территории. И ничего не изменить.        Время — неумолимая единица измерения бесконечности. Ведь, если подумать, все мы живем в прошлом. Каждая секунда нашей никчемной жизни — прошлое. Она уже прошла, и ее не вернуть назад, так же, как не вернуть вылетевшее слово. И результаты от этого крохотного, казалось бы, последствия, велики. Даже если и проявятся только через множество веков.

«Ты любишь меня? Мы то расстаемся, то миримся, А я каждый раз говорю себе, что это в последний раз…» Strange Relationship (оригинал Darren Hayes)

       Лето — пора влюбленностей и мимолетных, легких романов. Лето — время ярких коктейлей с разноцветными трубочками и кусочками фруктов. Лето — палящий огненный шар, который медленно убивает все на своем пути. Габриэль, вопреки общему мнению, не любил лето: бессмысленная жара и переполненные общественные бассейны, реки, озера, моря и океаны. Вечный пот, льющийся со лба и неприятными пятнами отражающийся на футболках и рубашках. Лето — чисто коммерческое время года. Впрочем, как и Зима с ее Рождеством и Новым Годом. Вот что по-настоящему любил Новак, так это осень. Пусть и слякотно, пусть и темно, но все же это было ему ближе по душе, нежели все эти пронизывающие жаркие дни и невыносимые знои Красного Гиганта (и плевать, что оно еще не стало им, все впереди, как говорится).        Прямая, устремляющаяся вдаль дорога по обеим сторонам окруженная высокими, глухо стоящими друг к другу деревьями, была ровной и темной от прошедшего дождя. Редкие машины, ехавшие им на встречу, быстро проносились прочь, словно призраки умерших на этом шоссе. Где-то через час после отъезда Габриэль заканючил и всучил управление машиной Сэму, заявив, что он устал, и что, вообще-то, Сэм тут как бы незаконно, да и вообще, пусть сам ведет.        «Хочу кофе», «Хочу конфет», «Хочу мороженного», «Хочу есть», «Хочу пить», «Хочу…», — всю дорогу ныл и кривлялся Габриэль, как только они поменялись местами. Его короткие, пухлые пальцы с перстнем на безымянном отбивали неровный ритм какой-то песенки, на приборной панели. Сэм же благородно молчал и пялился вперед, усиленно делая вид, что его тут нет, да и вообще, он не более чем обивка этого чертовски-удобного машинного кресла. Его огромная стопа усиленно вдавливала в педаль газа, заставляя мчаться автомобиль по пустынной трассе с огромной скоростью, отчего Габриэль иногда не выдерживал и начинал заливисто смеяться, откидывая голову назад. В такие моменты салон, пропахший дорогой кожей и коньяком, наполнялся еле заметным карамельным ароматом.        — Жалко, у малышки верх не откидной! — смеясь, кричал Габриэль, по пояс высовываясь в окно и крича что-то непонятное, что растворялось в бешеной скорости и ветре, трепавшим тщательно уложенные волосы. Сэм в такие моменты не понимал, что испытывает: то ли радость от того, что Гейб наконец-то становится самим собой с ним; то ли страх от того, что тот может выпасть из окна.        — Сядь на место, Новак, — словно подражая старшему брату, бурчал строго Сэм, но коротышка лишь смеялся и еще больше, словно назло, вылезал в окно, и в такие моменты казалось, что еще чуть-чуть, и Гейб превратится в птицу и улетит, оставив Винчестера одного в этой дорогой машине с его запахом в воздухе. Но наваждение сходило так же стремительно, как и появлялось, а Габриэль уже сидел на своем месте и с таким раздражающим пониманием смотрел на Сэма, что у того сводило зубы от этого.        «Он не может знать всего!» — упрямо твердил себе Винчестер-младший, сворачивая к небольшой придорожной забегаловке при мотеле.        — Приехали, — буркнул тот и приглушил мотор, как только припарковал Porsche. Гейб что-то промычал и стремительно вылез из машины, потягиваясь всем телом, явно красуясь перед кем-то. Глухая ревность отдалась неприятной вспышкой в сердце, и Сэм поскорее вышел из машины, ставя ее на сигнализацию и не слишком ласково беря альфу за локоть, чтобы дотащить до забегаловки. Но Новак никак не прокомментировал этого, лишь в ореховых глазах промелькнула мимолетная радость и надежда.        «Не только же Кастиэлю безнадежно влюбляться», — оправдывал Новак себя, когда долговязый Сэм открывает перед ним дверь в помещение и грубо вталкивает внутрь. Он чуть ли не рычит на обернувшихся на них посетителей, желая, чтобы никто не глазел на его… кого? Кем, по сути, для него был Габриэль Новак? Альфой? Братом Кастиэля — вечного наваждения Дина?        Небольшое кафе с потертыми диванчиками и чистыми столиками навивало атмосферу уюта и покоя. Тихая музыка какого-то старого исполнителя, лившаяся из динамиков, побуждала откинуться на мягкую спинку сиденья и потопать тихонько ногой в такт незамысловатому ритму, а девушка официантка, только-только перешедшая границу двадцатилетия, привлекала случайных посетителей этого места своими приятными округлыми формами, спрятанными под ультракороткую форму заведения.        — Надеюсь, у них есть блинчики с сиропом, — с зевком произнес Гейб, вальяжно располагаясь за столиком и мимолетно улыбаясь девушке, столь любезно принесшей им листы меню (это же ее работа, не правда ли?). Сэм на это лишь хмурит тонкие брови, но ничего не говорит, понимая, что и так ведет себя чересчур глупо. Иначе как объяснить еще его поведение: «Мое, не отдам!».        Проходит буквально пару минут, и вот уже эти пресловутые «блинчики с сиропом» и две чашки ароматного, но гадкого на вкус кофе стоят перед мужчинами, но над столом так и весит дамокловым мечом мрачное молчание, будто бы выдернутое из другого контекста.        «Ешь, нам еще ехать черт знает сколько», — недовольно бурчит Сэм и делает глоток почти черного кофе. Он почти не морщится от противного вкуса и послевкусия, что жидкой лавой растекается по его организму. И не такое пили, потерпит до хорошего, свежемолотого с корицей и тремя ложечками сливок.        Будто бы назло всему что бы не говорил Сэмюель, Габриэль ел медленно, иногда до неприличия пошло, причмокивая и слизывая длинными, томными мазками языка с вилки сладкий сироп. Винчестер на это старался не краснеть столь мучительно, чтобы не слиться с обивкой потертого диванчика, но выходило это у него, если быть совсем честным, из рук вон плохо. А Гейб только этого и добивался, так что «пятиминутный» поход в забегаловку растянулся на добрых полтора часа, если не на все два.        Когда, вкладывая наличные в чековую книжечку, Сэм вставал, один из поваров, вышедший из своего «укрытия», с неким непонятным для Винчестера пониманием посмотрел на него и украдкой показал большой палец. Что же это обозначало, он не думал, поэтому просто кивнул на столь примитивный жест и силком потащил Гейба из кафе, глухо бормоча о сладкоежках, которые едят как слоны и строят глазки всем, у кого имеется дырка для входа.        Как назло, стоило им сделать шаг за порог дорожной забегаловки, дождь, плотной, непроницаемой стеной полился с неба, словно кто-то там, наверху, только и ждал этого момента, чтобы опрокинуть полное студеной воды ведро на землю.        — Рядом с нами есть небольшой отель. Пять минут всего пробежать, парни, — с непонятной насмешкой сказала появившаяся за ними юная официантка и протянула небольшой буклет.        — Скажите, что от Лиззи, он сделает вам скидку и номер найдет, если «не будет», — и, не дожидаясь благодарности, вновь исчезла за стеклянными дверьми.        Гейб с Сэмом переглянулись и вновь посмотрели на плотную стену дождя. Тут и без слов было ясно, что в такую погоду и речи не могло быть о продолжении их «путешествия», и поэтому, легко кивнув друг другу, парни, словно первоклассные бегуны на короткие дистанции, сорвались со своих мест и рванули к синеющей за стеной ливня вывеске «24». Не стоит и говорить о том, что, когда они добежали до двойных дверей отеля, их одежда была в два раза тяжелее и неприятно липла к телу.        «Мест нет», — пробормотал за стойкой какой-то прыщавый юнец не старше лет восемнадцати-девятнадцати, стоило только наши героям зайти в помещение и накапать совсем маленькую лужицу.        — Мы от Лиззи, — буркнул Сэм, и, в качестве доказательства, сунул под нос жующему жвачку администратору помятую листовку.        Водянистые, поддетые поволокой усталости глаза несколько секунд без всякого интереса рассматривали листовку, — и вот, перед Гейбом лежит ключ с причудливой бирочной «113», а на небольшом деревянном блюдечке красуется зеленая купюра номиналом сто долларов.        — Смазка, так же, как и презики в ванной. За бар доплата отдельная, — все так же продолжая жевать резинку, произнес «админ», по-другому не поворачивался язык его назвать. Гейб хотел уже высказать пару «ласковых» этому «приветливому» сотруднику, но Сэм вовремя зажал ему рот и поволок в сторону их номера. Сдачу, что должен был выдать этот управляющий, Винчестер решил оставить ему же, чтобы не беспокоил лишний раз. А то знаем мы таких.        Ключ, поцарапанный и когда-то покрашенный в синий, с легким скрежетом вошел в расшатанный замок, и дверь с глухим стуком ударяется о стену, пропуская новых постояльцев в номер. Такой же обшарпанный, как и весь отель, но аккуратно прибранный и даже в некотором уютный (искусственные цветы в вазе на столе). Две кровати параллельны небольшому дивану перед старым, допотопным телевизором с рогатой антенной. Круглый стол с цветастой скатертью и двумя стульями на которые не желательно садиться по периметру. Где-то в самом углу, вдали от посторонних глаз, — белая дверь с наклейкой капли, а за ней ванная комната. Да и маленький холодильник около входной двери. Вот и все убранство номера. Ах да, еще огромный, несуразный шкаф на гнутых ножках и с росписью по дверям.        — М-да… — тянет Гейб и проходит внутрь, морщась от спертого запаха старины. — Убрать-то убрали, а вот проветрить… и окон нет, как назло.        — Радуйся тому, что дали, — фыркнул Сэм и, закрыв за собой дверь, только сейчас вспомнил, что никакой сменной одежды они и не взяли с собой, рванув со всех ног в отель.        — И, кстати, одежды то у нас нет, — словно прочтя его мысли, смеется Габриэль, а его ореховые глаза так игриво сверкают, что хочется смотреть в них еще и еще… Пока они не поглотят тебя, а ты не растворишься в этом карамельном запахе, что усиливался с каждой секундой.        — Обойдемся халатами.        — Если они тут есть, — вновь смеется Трикстер и снимает мокрую куртку. — Я первый в душ, Лось, — и, не дожидаясь возражений, которые обязательно последовали бы за этой фразой, Новак исчезает в ванной комнате, оставляя после себя примитивный, но от того не менее соблазнительный след из снятой одежды, следующую точно до ванной комнаты. И что уж там говорить о том, что Сэм, подобно голодающему бедняку, захлебывается слюной от вида округлой задницы, затянутой в хлопок алых (боже, реально, этот цвет преследует их), выгодно облепивших филейные части тела этого коротышки, трусов.        «Черт с ним. Пусть идет первым. Нервов больше сэкономлю…»        Если бы, Сэмюель Винчестер, если бы.        Терпкое, горячее возбуждение подобно лаве растекается по телу, заставляя его дрожать, а кожу покрываться противными мурашками. Боль, накатывающей волной резала низ живота, отчего хотелось выть, но не получалось — из горла вырывались лишь хриплые полустоны-полускулеж.        Давненько такого не было, да, Габриэль? Давненько ты не ощущал, как жаркая волна растекается по твоему телу, а между ягодиц становится до омерзения мокро, липко и горячо. Да еще и Сэм, который находится за дверью, стоит лишь протянуть руку и коснуться замка, чтобы открыть эту незначительную преграду, и вот он, во всей своей красе. Ты сможешь коснуться его, провести короткими пальцами по длинным патлам, сжать их в кулак, чтобы притянуть и поцеловать со всей жадностью, что скопилась в тебе за столько веков.        «Почему именно сейчас!» — с отчаянной злостью думаешь ты. А когда еще, архангел? Именно сейчас, когда ты более всего уязвим и слаб, чтобы поддерживать тот ненужный морок половой принадлежности. Или же это не морок? Или же ты и есть альфа, но с текущей дыркой омеги? Кто же ты, Габриэль? Кто ты, и кто твой брат Кастиэль? Что вы за чертовщина? Но ответа предсказуемо не будет, ибо твой рот занят обсасыванием собственных пальцев, а карамельный аромат затапливает всю ванную комнату, смешиваясь с влагой и просаживаясь через щели в комнату. И, готов поспорить, слюни у Винчестера–младшего так и капают из пасти.        С трудом концентрируясь на чем-то отвлекающем, Новак пытается вновь заблокировать себя: свой запах, свою природу, но ничего не выходит, и дело принимает почти плачевный оборот, когда в дверь стучит Сэм и как бы между прочим спрашивает: «С тобой все в порядке, Гейб?».        Нервное движение рук, и каскад из небольших, одноразовых флакончиков шампуней, гелей для душа и прочей лабуды летит на кафельный пол, и ароматно-пахнущая жидкость окрашивают его белоснежность в молочный цвет.        — Гейб?! — и вновь этот озадаченный, взволнованный голос, а ручка двери медленно опускается вниз, но дверь заперта, и Сэм не войдет, чтобы застать Габриэля в его слабости.        — Гейб! — уже более громче вопрошает Сэм и резко дергает дверь, стараясь открыть, и Новак лишь благодарен, что этот Лось не пытается ее выломать.        — Я в порядке, — «Если такое возможно», — Сэмми. Не переживай и иди. Я… Я уже выхожу, — но, казалось бы, Винчестер не был удовлетворен таким ответом, и вот дверь вновь дергается в разные стороны, а Трикстер может лишь кусать припухшие влажные губы и сдерживать свои глухие стоны.        Но то ли Сэм такой понимающий, то ли Гейб так хорошо убедил его (что мало вероятно), но Лось отступает, давая Трикстеру простор для своих действий, мыслей, и не сшибая его рецепторы своим запахом.        Проходит много времени перед тем, как Новак все же берет под контроль свой организм и выходит из ванны. Но вид его до болезненного жалок (и все то изменилось за какие-то пару часов, уму не постижимо!): глубокие тени, залегшие под потускневшими глазами; желтоватый цвет какой-то маслянистой на вид кожи; мелко-подрагивающие, как у последнего пьяницы, руки.        — Что смотришь? — слишком уж агрессивно бросает Габриэль и не утруждая себя тем, чтобы снять набедренное полотенце, кутается в махровый банный халат и проскальзывает под толстое отельное одеяло. Его знобит, и ему плевать, как он выглядит. Ему бы залезть под одеяло (что он, впрочем, и сделал) и тихонько сдохнуть. Хоть он и убрал признаки течки, что ударила так неожиданно, но болезненно-возбужденное состояние осталось при нем, да еще и запах этого долговязого альфы…        Сэм же либо реально ничего не замечает, либо мастерски делает вид, но слишком уж громко хлопнувшая дверь ванной и бешеный напор воды дает ответ получше всех слов и жестов. Новак лишь кривится и плотнее кутается в халат и одеяло, не желая отпускать столь желанное, нужное сейчас тепло. И сам не замечая этого, Габриэль проваливается в короткий сон.

«Ты пахнешь подобно переспелым вишням.

Так же опьяняюще прекрасно, как и упоительно убого»

       Когда Сэм впервые слышит этот запах, ему кажется, что он сходит с ума. Ведь как такое возможно?! Как возможно, чтобы что-то пахло так до одури сладко и вкусно? Чтобы этот запах манил, как магнит, а в животе словно взбесившиеся бабочки хоровод устроили? И странность то была не в том, что где-то по близости был омега (и плевать, что стоит применить чуть-чуть силы, чтобы чертова дверь поддалась ему), этот запах… он не возбуждал. В обще принятом смысле. Скорее, действовал на нервы, раздражал и манил, как хорошенькая конфетка, которую ты вроде бы и не хочешь, но не откажешься из-за жадности. А потом окажется, что ее вкус тебе очень даже по душе, и ты не прочь еще и еще есть эти самые конфеты, пока, в конце концов, полностью не перейдешь на них.        Горячие струи обжигающе-больно били по сильным, загорелым плечам, не принося столь желанного сейчас облегчения. Пусть многим и помогал ледяной душ — Сэм был не из них.        Сколько он так простоял, Винчестер не знал, да и важно ли это было? Но когда он вышел, Гейб уже во всю спал, сопя заложенным носом в одну из подушек. И не умилиться этому было бы грехом… Вот только Сэм не смог, и позорно, словно побитая собака, отвернулся, и принялся насухо вытирать свои длинные волосы, желая не вспоминать соблазнительные, мягкие изгибы под слоем пухового одеяла.        «А ведь тебе с ним еще спать», — «любезно» напомнил внутренний голос, странно похожий на голос его старшего брата. Ну, спать, это слишком громко сказано, ведь кровати стоят-то отдельно друг от друга… Да и Гейб вроде не проявляет никаких признаков заинтересованности.        «Слабое оправдание, Сэмми. Слабое. Даже я смог бы лучше, если бы хотел залезть кому-то в штаны» — все никак не уймется голосок, ехидно подмечая и растаптывая робкие надежды Винчестера–младшего на спокойный сон. Но Сэм не был бы Сэмом, если бы не умел мастерски игнорировать эти ничего незначащие подначки. Пусть и своего сознания.        Взвесив все «за» и «против», Винчестер понимает, что бренди, пусть и мерзкое, да и к тому же теплое, ведь хранилось оно не в холодильнике, приятно согреет его душу и очистит разум от столь ненужных мыслей, образов. И неважно, что за образы были, главное, что они были, и вечно собранный, холодный, словно ледышка, Сэм выходил из себя, теряя контроль над всем, что так тщательно по крупицам собирал в себе все эти долгие века.        Наполнив пузатый граненный стакан для алкоголя на три пальца, Сэм устроился на своей кровати, пристроив початую бутылку рядом (чтобы далеко не тянуться) и принялся рассматривать спящего Гейба, изредка делая большие глотки и слегка морща нос. Пусть бренди оказалось не таким мерзким и теплым, как думалось раньше, но все равно на вкус как что-то сильно дешевое, разбавленное и некачественное. Но все лучше, чем ничего.        Сделав очередной глоток, Сэм скользит серо-зелеными глазами по силуэту под толстым отельным одеялом, отмечая, что за всей этой бравадой Гейба тот был таким же, как и Кастиэль: до смешного хрупким, невинным, но в тоже время сильным и гордым. Просто эти маски, что так любил Новак-старший, всегда создавали ложное впечатление.        «Для того он их и носит», — с какой-то непонятной грустью думает Сэм и усмехается, делая очередной глоток. Огненный напиток устремляется вниз по пищеводу, обжигая его, разнося приятное тепло и хмель по телу. Расслабленное состояние не длится долго, ибо сонливость и усталость атаковывают его столь же стремительно, как и мысли, которым в его голове не было место. До этого дня.        Плюнув на все, Сэм откидывает банное полотенце, что опоясывало его талию, и закутывается во второй халат. Бутылка уже наполовину пуста и стоит на тумбочке между кроватями мужчин, как незримое доказательство напряжения между ними. Ложась в свою кровать, чтобы почти сразу провалиться в сон, Сэм в последний раз смотрит на Гейба. Тот так же спокойно спит, свернувшись уютным калачиком под одеялом. И вроде бы ничего необычного, но… Но выключая ночник, Сэмми замечает краем глаза тень. Мерзкую, клубящуюся, стоящую рядом с кроватью Гейба и взирающую на него своими тысячами глаз. Но виденье столь же быстро исчезает, отчего мужчина принимает его не более чем за игру света и тьмы.        Винчестер укрывается одеялом, которое, на его вкус, слишком толстое и жаркое, и через какое-то время отрубается — сказывается усталость, выпивка и стресс.

***

«Бери меня, пока я жива, я никогда не смотрела на мир с такой злостью, Но теперь всё кажется красивее, когда солнце опускается за горизонт, У меня было всё, возможность жить вечно, И я могла принадлежать ночи, Но твои глаза, твои глаза, я вижу в твоих глазах, в твоих глазах…» Make Me Wanna Die (оригинал The Pretty Reckless)

       Вас, наверное, интересует, как же все же произошел тот самый поцелуй, и почему сейчас, стоя перед парочкой, Кастиэль в смущении заливается багрянцем и закрывает двум любопытным детям глаза, дабы они не видели ничего такого, что могло бы направить их юные умы не в то русло, посеять смуту и неположенный по возрасту интерес.        Ну что ж, начнем по порядку. Где-то час назад, может даже полчаса, Сэм проснулся от того, что под одеялом стало слишком душно, а грудь как-то неправильно сдавило, что дышать становилось нечем. И какого же было его удивление, когда, открыв глаза, он узрел не белое полотно пододеяльника, а коньячную макушку Трикстера, пахнущую дорогим шоколадом и карамелью.       Шок и осознание затопили сознание альфы, и тот, не делая лишних движений (в главном случае, для себя), пытался мягко разбудить Гейба и отправить на соседнюю кровать, но (!) эта самая темноволосая макушка, словно только этого и ожидая, врезалась в подбородок, когда Новак-старший слишком резко вздернул голову вверх, чтобы посмотреть своими ореховыми провалами на Винчестера, а Сэм тем временем опустил голову вниз.       Ну, что сказать, неловкость, да и только. Особенно, если учесть, что оба были нагишом (ну, не считая халатов, которые, кстати, были полу распахнуты!). Теперь было понятно, почему Сэму казалось, что чьи-то ноги обвили его, а руки пробрались к груди, преспокойненько разместившись на ней.        — Сэм? — слишком сонно произносит Габриэль, и Сэм понимает, что верить этому лгунишке будет себе дороже, ведь он был таким наигранно-сонным, что хотелось засмеяться в голос, как над какой-то удачной шуткой. Вот только Винчестер-младший не видел в этом ничего смешного.       — Что ты делаешь в моей кровати? — тем временем продолжает Гейб и так невинно смотрит на него, что Лосяра не выдерживает и как-то истерично смеется. В его кровати. В кровати Гейба. Хотя, если память не подводила мужчину, то это была как раз таки его, Сэмюэлевская кровать, и Трикстер нагло оккупировал ее, так же, как и грудь, да что там грудь. Всего Сэма!        — В твоей? — наконец отвечает Сэм, и, о Боги, его голос звучит на столько хрипло, словно его член уже давно стоит по стойке смирно и деловито ожидает, когда его пустят в бой. И как же трудно подавить желание посмотреть вниз, поерзать, опустить руку и потрогать — короче, сделать все, чтобы проверить, есть ли у него стояк, или нет! И, кажется, от Новака это не ускользает, иначе как объяснить, что тот начинает ерзать, да так, будто притирается к его стояку (нет у него никакого стояка!). Ну и что же остается Сэму? Конечно же вскочить с кровати и забито смотреть на этого хитрого коротышку с искрящимися ореховыми глазами. Нет, ну а что же еще? Остаться лежать в этой постели и ощущать тепло тела Гейба?        Затравленно смотря на кровать и на мужчину, что вольготно расположился на ней, Сэм запоздало понимает, что его халат, который еще пару часов назад был плотно запахнут и подпоясан, распахнут, и бесстыдные ореховые глаза без всякого стеснения рассматривают поджарое тело. С непонятным смущением он быстро запахивает полы халата, сует руки под подмышки и выпячивает нижнюю губу в каком-то непонятном, детском жесте, отчего Гейб начинает истерично хихикать и фырчать.        — Ты хуже ребенка, Сэмми! Даже бы младенец давно понял, что я тут забыл, Лосья твоя башка, — сквозь смех проговаривает Гейб и кутается плотнее в толстое одеяло, весело смотря на опешившего мужчину. А тот… а что тот? Он лишь моргает своими щенячьими глазами и неверующе смотрит. Ему, по сути, только что дали полный карт-бланш на Гейба.        И грех этим не воспользоваться.        Пара нерешительных шагов навстречу и вот Сэм вновь сидит на кровати, а Гейб, пройдоха этакий, уже тянет к нему руки, сидя в каких-то паре сантиметров от него (и когда, спрашивается, успел то?!), чтобы в следующий момент угодить в поистине медвежьи объятья и ощутить чужой вкус на своих губах, а пронырливый язык в своем рту.        Не стоит упоминать, на сколько этот поцелуй был горяч и всепоглощающе страстен. Не стоит говорить и о языках, которые, словно два танцора, кружились, сплетались, боролись друг с другом, стремясь победить в этой непонятной битве за лидерство, ведь и так ясно, кто оказался победителем изначально.        Жадные руки Габриэля, словно две змеи, скользнули вверх по волосатым ногам Сэма, как бы невзначай задирая и разводя полы халата в стороны, мастерски стремясь добраться к паху, который уже давно (признай наконец-то, Сэм!) был сосредоточием жаркой лавы и огня. Две мягких, небольших ладони, с уверенностью надавливают на внутреннюю сторону бедер, заставляя Сэма развести их широко.        — Ты боишься меня, большой мальчик? — шепчет соблазнительно Гейб, карамельными губами касаясь колючего подбородка и зубами чуть прикусывая его, от чего Винчестеру кажется, что еще немного, и он, подобно водородной бомбе, взорвется, сметая все на своем пути.        «Ну же, хватит скрывать это. Отпусти себя, позволь сделать желанное действительным», — слышится в сознании этот противный голосок, призывающий опустить все барьеры и овладеть тем, что его по праву.        И не стоит удивляться тому, что через каких-то пару мгновений Габриэль был плотно прижат к широкой груди, а губы его яростно терзали чужие. Но это сладостное, тягучие чувство счастья, заполнило сознание низкорослого альфы (или же все же омеги?) до отказа, от чего он, подобно самой потаскушной омеги довольно заурчал и сам еще плотнее (куда же там еще), притиснулся к раскаленному телу Сэма, не желая отпускать. Но, как это часто бывает, стоит только перейти к четвертой базе и наконец-то заставить скрипеть эту чертову кровать по делу, как тут же появляется кто-то, кто со спокойных душей прервет все и будет недоуменно смотреть на вас своими огромными голубыми глазами, хлопая ресницами.        Младшие братья — они такие.        — Касси, — устало произносит Гейб какое-то время спустя, когда им все же удалось уложить двух любопытных детей спать (нет-нет, не на ту самую кровать, а на вторую), трое мужчин сидели за небольшим столиком и напряженно вглядывались в лица друг друга, словно ожидая какую-то подсказку. Так как стульев было лишь двое — Новак-старший вольготно расположился на столешнице, закинув ногу на ногу, от чего полы некогда белоснежного халата были распахнуты, соблазнительно оголяя коленную чашечку. Но не об этом сейчас.        Кастиэль сглатывает ком и вновь делает глоток скотча (или же это бренди, Кас не разбирался), что так любезно был предоставлен верзилой Сэмом, и морщится. Он в жизни пил всего ничего — все разы по пальцам можно пересчитать. И вкус, конечно же, показался ему до омерзения противным и горьким, но Новак пил, как послушный мальчик, ибо это пойло и правда убирало нервную дрожь. Да и мысли хорошо проясняло.        — Так что произошло, Кастиэль? И почему ты тут, с детьми? — выдержав чисто символическую паузу, наконец произнес Сэм вопросы, которые интересовали не только его, но и Габриэля, который, болтая ногами, внимательно рассматривал брата: припухлые, покрасневшие, как после долгих поцелуев, губы; неоднозначное состояние одежды (если учесть, какой Кас был правильным); и последнее, и по мнению Габриэля, самое главное — россыпь еле заметных засов на шее.        «А братик времени даром не терял», — со смешком думает Новак-старший и никого не стесняясь, создает себе из воздуха чупа-чупс. Шуршащая упаковка захрустела и вот фантик одиноко валяется на полу — неаккуратно разорванный и измятый, но никому до него нет дела. Цветастый леденец оказывается во рту Гейба и тот протяжно стонет, покручивая белую палочку меж пальцев.        — Да, Касси, что произошло? — наконец, вынув леденец из рта, интересуется старший брат. Ореховые глаза в это мгновение вспыхивают, но также быстро гаснут, но Сэм улавливает легкий запах карамели, который приятной дымкой окутывал их.        — Я… Я не знаю, Габриэль, — так просто, что аж становиться смешно. — Просто… мы приехали домой, а потом пришел Дин и …        — И что этот убл… Дин натворил опять? — Сэм краснеет от этих слов и спешит наполнить свой бокал бренди, но не один он таков: Кастиэлю тоже не по себе, и Габриэль это знает, иначе бы не говорил такого.       — С… с чего ты взял, что он что-то сделал? — чуть заикаясь, отвечает Новак-младший, делая неуверенный глоток из пузатого стаканчика.       — О, умоляю тебя! Когда он хоть что-то «не делал», Кастиэль?! Во всех неприятностях замешан Дин-о. И я не удивлюсь, если на самом деле Пизанская башня наклонилась из-за этого тупоголового кретина!       — Полегче, Габриэль. Ты говоришь о моем брате, — «не забыл» вставить свои «пять» копеек и Сэм, от чего Кастиэль еще больше сжимается на неудобном стуле, почти физически ощущая электрические разряды, что так и искрили между этими двумя.       — Иначе что, долговязый?! Вновь свершишь какую-то гадость?! — похоже, Габриэль не на шутку разошелся, — Или же нет, предашь! — каждое слово, как удар хлыста, но Сэм стойко терпел, и даже в лице не менялся, а лишь слушал, понимая, что Трикстеру необходимо выпустить пар. Пусть уж лучше он будет предметом злой иронии, чем Кастиэль.        — Не правда ли смешно?! Вновь пришел, и вновь надеешься втереться в доверие. Скажи, это у вас семейная фишка, а, Винчестер? Или хобби? Так, когда скучно, прийти к Новакам и разрушить все. Одного брата убить, а других свести с ума? — обидные, издевательские фразы так и лились из рта Гейба, пока Кастиэль, которому надоело это перечисление «грехов», не стукнул пустым стаканом по столу. И, казалось бы, что его старший брат не поймет намека, но тот сразу же, как по мановению волшебной палочки, заткнул свой рот и как-то виновато посмотрел на Каса.       — Прекрати, Габриэль, — не выдержав, обрывает игру одного актера Кастиэль, поднимаясь со стула, — Я тут не для того, что бы слушать правду. И для справки — он спас меня, — беглый взгляд на кровать, где обнявшись, мирно посапывали дети, чудом не разбуженные орами мужчин, — Нас. Да, порой Дин бывает груб, но я верю — в нем еще есть что-то хорошее, как и в Сэме. Иначе бы он нас не вышвырнул вон из дома, позволив тому нечто поглотить. Или же убил, как бывало раньше.        Шок. Вот что испытал Габриэль, слушая это монолог. Его маленький Касси не мог помнить ничего из того, что говорил. Он не мог помнить, ибо это причинит ему еще больше боли, чем есть сейчас. Но факты глядели прямо в лицо, и спорить с ними… Туше.        — Ты… ты вспомнил все? — срывающееся шепчет Новак-старший, нервно сжимая в руках махровую ткань халата. Кастиэль же просто кивает и трет левый глаз, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего. И правда, подумаешь, вспомнил. Это же его воспоминания, не правда ли?       — И… и что теперь? — опасаться и ждать этого момента было всем и ничем для Габриэля. Он боялся и жаждал этого момента.        И вот он наступил.        Только ничего от этого нет. Ни радости, ни горя, ведь в бездонной синеве глаз столько усталости и смирения перед будущим, что аж тошнит.        Голос Кастиэля хрип и надломлен, когда он произносит: «А что теперь? Все и так решено. За нас.», и Гейб понимает, что это окончание. Не будет больше перерождений после этой жизни. Все, финита ля комедия. Спасибо, что посмотрели ее, но продолжения не будет. Это последняя часть нашего фильма.        — Это будет концом, Габриэль. Для всех нас, — озвучивает его мысли Сэм, тяжело вздыхая и опуская голову на скрещенные руки так, что каскад длинных волос полностью скрывает его от присутствующих. — Либо они нас полностью согнут пополам, подчинив и убив вас нашими руками, либо же…        — Либо же мы их победим, — кивает Касси, вздыхая. Весь груз прожитых столетий каменной лавинной осыпался на его плечи, заставляя их еще больше ссутулиться под своим весом.       — Я хотел сказать «умрем», но этот план мне нравится больше, — со смешком отвечает Сэм, поднимая голову и улыбаясь широченной улыбкой. — И… Я думаю это ваше… — тушуясь, прошептал Винчестер, на мгновение исчезая с легким хлопком, как от петард и вновь появляясь с небольшой соломенной куколкой, которая был туго перевязана грубой бечевкой.        Глаза Габриэля широко распахиваются, и он вскакивает со своего места, чтобы подлететь к Винчестеру и грубо вырвать куколку из его рук. Пальцы Трикстера заметно дрожат, когда он пытается судорожно разорвать бечёвку, распутать куколку от ее грубых волокон. И Новак-старший уверен на все сто и один процент, что именно в этой перевязанной, соломенной куколке он найдет кольцо. То самое фамильное кольцо Михаила, что перешло к ним от Отца, и пропало много лет назад.        — Как, как вы смели сделать с ним такое! — шипит коротышка, сбрасывая обжигающе-горячую веревку на пол, давая ей там истлеть в синем пламени. — Как. Вы. Смели, Сэм! Оно было единственным, что осталось у нас от Него! То, что Они не уничтожили. Не забрали! — глухой рык и соломенная куколка осыпается беловатым пеплом, а кольцо, словно и не тронутое колдовским огнем с глухим стуком ударяется о паркетный пол номера, поблескивая платиновым боком и вбирая люминесцентный свет в голубовато-зеленый камень.        — Габриэль… Я… Мы… — пытается подобрать слова оправдания Сэм, но не может и вновь опускает виновато голову вниз, скрывая свои эмоции под каскадом волос.        — Что «Вы»?! Что «Ты»?! Что, ну же, отвечай, Сэм. Скажи, как тебе жаль, что ты угробил нашего брата. Знаешь, я не удивлюсь, если и исчезновение Люцифера ваших рук дело. Вы же, как там, — Габриэль делает театральную паузу, проводя указательным пальцем по тонким губам, — Ах да, собачки Кровавых Богов. Не так ли? — ехидная усмешка, и ореховая гладь глаз загорается жидким золотом.        Комнату заполняет запах озона, а на стене, подобно цветку, распускается тень четырех крыльев, огромных в своей немощности, ибо появиться в реальности они не могут.        — Габриэль… — хочет успокоить его Кастиэль, но тот лишь отдергивает загорелую руку, когда брат касается ее своей. — Успокойся… Сэм понял все и раскаивается…       — Он не умеет, — с жестокой усмешкой бросает Гейб и уже хочет исчезнуть из комнаты с легким шелестом перьев, но сильная рука не дает. Длинные пальцы обвиваются вокруг хрупкого запястья и легонько сжимая.        — Габриэль… Я не хотел. Я… я только сейчас понял, что сделал… — свистяще шепчет Сэм и смотрит на старшего брата Кастиэля тем самым взглядом, от которого начинают скрестись кошки на душе от жалости к этому человеку.        — Не стоит, Сэмюель, — прерывает так и не высказанные оправдания Кастиэль, подняв руку в своеобразном знаке «стоп», — Что сделано, то сделано. Главное, что ты понял и отдал эту куколку нам.        Винчестер угрюмо кивает и несмело смотрит на Габриэля, который так и пыщет праведным гневом: дай ему волю, и он разорвет Сэма голыми руками. Убьет его, вырвав сердце из груди и растоптав на грязном асфальте. Но такого не произойдет, ибо Кастиэль не позволит этому случиться. Хватит крови, и битв — мир создан не для Смерти. А для Жизни.        Но, как известно не всем нравится такой расклад, и не все довольны им. Кто-то желает прихода той боли и страданий, что, подобно легкому туману по утру, окружает наш мир. И пусть Кастиэль не до конца понимает, кто или что стоит выше двух братьев, двух марионеток с невидимыми нитками, но он поклялся найти… Найти и изничтожить, как когда-то изничтожили его. Сжечь все, что есть в этом нечто. И спасти, изгнав Тьму.

***

«Не обращайте внимания, мы просто раскрываем свои тайны, Если это любовь, то я не хочу быть любимым. Ты отравляешь комнату своим мерзким языком, Смотри, как я давлюсь им, чтобы после вырвать.» Sarcasm (оригинал Get Scared)

      Лиза — красивая, стройная, высокая, с каскадом темных, словно сама ночь, волос, стояла посреди перевернутой вверх дном столовой и взирала агатовыми глазами на своего супруга, разложенного, как какой-то препарируемый труп на чудом сохранившемся столе. Опасная, как и скальпели, разложенные рядом с ней на куске мягкой кожи, женщина методично проводила серебряным лезвием по бледной коже Дина, заставляя ее дымиться и источать неприятный запах. Чуть нажимая на хирургический предмет, девушка углубляла надрез, доходя до грудины. Капелька магии и вот, хрупкое лезвие надрезает кость, пронзая ее насквозь, словно она была чем-то мягким.        Серовато-грязный дым, отдающий серой, словно поволока, поднимался ввысь от безжизненного тела, скапливаясь под потолком и шипя, будто стая разъярённых кошек. Но Лиза не обращает внимание Ее тонкие, холенные ручки небрежно отбрасывают от себя окровавленный скальпель и длинные пальцы с аккуратным маникюром, сделанный только утром, подцепляют ровно-разрезанные края грудины, чтобы раскрыть ее, обнажить легкие и мешочек, что зовется сердцем. Небольшой, перепачканный красным и обвязанный грубой бечевкой, колдовской мешочек, опутанный древними чарами, словно крохотными, тонкими змейками, полностью заменял Дину Винчестеру его сердце, которого и раньше-то не было. Скорее всего тот, кто создавал этого мужчину из глины и огня с водой, обдувая потом всеми ветрами и одаривая ласковыми лунными лучами, полностью забыл о чувствах, не дав своему творению сердца.       Умело и уже как-то привычно подхватив пальцами мешочек, Лиз морщится, вытаскивая его — она знает, что Дин не умрет, просто… Не хотелось лишаться контроля над ним даже на такое крохотное время. Подцепив ногтями узелок, она развязывает его и придирчиво рассматривает содержимое.       — Что там? — звучит над ее головой сиплый голос, от которого прокатывается волна неконтролируемого страха по позвоночнику.       — Кастиэль смог сжечь все, — шипит змеей ведьма, морщась и небрежно сжигая мешочек в руке.       — Но ты же сможешь сделать новый? Не так ли, Элизабет? — легкий кивок служит ему ответом и девушка, брезгливо вытирая окровавленные руки о некогда белоснежную скатерть, открывает свой ридикюль и достает банку, в которой трепыхается маленькая феечка. Ее некогда величественные, сотканные из чистой магии крылышки, теперь поникшие и ободранные.       Поставив банку с феей на стол, Элизабет достает остальные баночки с травами и костями, ведь контроль — это не так просто, как кажется, тем более контроль кого-то такого, как Дин. Мановение руки и массивная крышка на банке открывается, но феечка не пытается сбежать — она знает, чем ей предстоит стать, и что ей не сбежать.       — Умница, — с едкой иронией хвалит малютку Миссис Винчестер, зажимая ее крылышки ногтями и шепчет заклятие, от которого другие ингредиенты взмывают в воздух и образуют своеобразный круг, в центре которого фея.        Лиза отпускает ее и отходит, наблюдая, как жадные тени, словно голодные псы скользят по стенам, желая поглотить жертву. И когда они достигают своей цели, ни феи, ни трав с костями больше нет, лишь на полу лежит еще теплый мешочек, вокруг которого клубятся тени, сыто урча.       — Все так просто? — со смешком спрашивает мужчина, про которого Брейдэн жалела бы и забыть.       — Только на первый взгляд.       — И что же там такого сложного? Поймать фейку, крылышки опалить да травку смешать? И это сложно, Элизабет? — усмехается мужчина, от чего его вытянутое лицо с впалыми щеками и глубоко посаженными глазами становиться еще ужаснее, вселяя в сердце ведьмы страх.        Девушка не отвечает на вопрос, а поднимает мешочек с пола и шепчет парочку неразборчивых слов. От чего сероватый дым, скопившийся под потолком, тонкой струйкой опоясывает мешочек, превращаясь в грубую бечевку, крепко на крепко завязывая орудие преступления. Когда же Лиза помещает «сердце» обратно в грудную клетку, ей кажется, что Дин смотрит на нее, но стоит морг нуть и наваждение спадает.       — Лечи его, — кивает девушка, отходя от стола и предоставляя Аластору пока еще мертвое тело ее возлюбленного. Холеные руки заметно подрагивают, когда девушка закрывает все баночки и прячет их в ридикюль, а агатовые глаза лихорадочно блестят, ведь она впервые добавила в заклятие то, что должно понравиться ее Богам больше простой ненависти к Кастиилу.        — Хах, с удовольствием, — шепчет демон, плотоядно облизываясь и подходя к столу. Его рыбьи глаза нехорошо блестят, и Лиза запоздало понимает, что Аластор одержим ее мужем. В прочем, так же, как и она сама. Но пора было уяснить, что Элизабет никому не отдаст Дина Винчестера. Ни Смерти, ни тем более Кастиилу.        Проходит неделя, прежде чем Кастиэль вместе с семьей возвращается в город. Сэм, по негласному согласию, едет вперед них, арендовав машину у одного автодилера. Никто больше не поднимал разговоров и вопросов о том, как и зачем убрали Михаила с дороги. Да и тем более это было не нужно. Ведь и без того натянутые отношения между Габриэлем и Винчестером так и сыплют искрами в разные стороны, обещая огромнейший пожар — лишь спичку поднеси. А Кастиэль этого не желал, прекрасно понимая, то от этого будет еще хуже. Да и зачем?        Слякотная погода, что установилась на территории, которая прилегала к Ло-Энду никак не напоминала пышущие жаром и ярким, сочным зноем лето. Скорее осень с ее слякотью, корявыми лужами и желто-красным листопадом мертвой листвы. Мокрая, до жути противная и холодная стена дождей, словно барьер, опоясывала границы пригорода Ло-Энда, а плотный, молочно-белый туман, стелющийся над дорогой, нес в себе терпкий запах хвои, который услышать было не так трудно.        Въезжая на главную дорогу города, Габриэль хмурился, замечая точно-такой же взгляд в зеркале заднего вида: Кастиэль без слов понимал брата. Некогда красочная, «приветливая» табличка с изображением среднестатистической семьи города была какой-то блеклой, тусклой, ненастоящей. Улыбка альфы, некогда доброжелательная и обаятельная, располагающая к себе, теперь казалась не более, чем хищным, манящим к себе оскалом, а омега, прижатый к его боку — куклой. Даже большие, багрово-алые буквы, выделенные черной каемкой, казались зловещим предзнаменованием.       «Добро пожаловать в Ло-Энд! Численность города составляет десять тысяч человек. Надеемся, вы задержитесь у нас подольше.» — эта фраза никогда не звучала так угрожающе-надменно, как сейчас.        Глубокий вздох и яркий свет от машинных фар озаряет темноту глубокого вечера, разрывая ее собой. Машина, плавно повторяя изгибы дороги, медленно въезжает в город, который будто бы вымер. Может все дело было в дожде, но ни одного зеваки, которые даже в дождь сновали туда-сюда, не было на улицах. Неяркий, почти тусклый свет уличных фонарей полностью поглощен молочным маревом, пробиваясь через него лишь бледным, тонким силуэтом.        Аккуратный Jaguar C-X16 серебристого цвета, непонятно каким образом заменивший маленькую Porsche Гейба, почти невидимый в густом тумане, плавно скользил по извилистой дороге. Его мощные, светодиодные фары пусть и не могли развеять полностью туман, но можно было быть уверенным, что ни в кого не врежешься этим вечером. Косой, холодный и противный дождь, бьющий по оконным стеклам, дополнял всю эту атмосферу нелепой осени в середине лета.        — Это странно, Касси… — шепчет Габриэль, не желая разбудить детей и сворачивая на аппендикс главной дороги, что вел к их поместью. — Погода словно взбесилась. Лишь снега не хватает для полного счастья.        «Ведьма», — не вопрос — утверждение. Кастиэль словно ощущает, чует ее запах в воздухе родного города: гниль и адский смрад, отдающий серой и огнем. Таких, как она раньше сжигали, поливая сухой хворост святой водой, от чего тот вспыхивал, как от керосина и зажженной спички, опаляя Ведьму голубым пламенем.        — Ты думаешь…? — Новак-старший недоверчиво смотрит на брата, и сам прекрасно ощущая, как воздух города наполнен смолой и серой.       — Я знаю, Гейб, — тяжело вздыхая, отвечает Кастиэль и, поерзав на мя гком сиденье, вглядывается в даль, которую, так же, как и будущего, нет.       — Ох черт, приятель… Только ее нам не хватало в этом клоповнике, — комментарии Трикстера, как и всегда, емки и попадают в самый центр их цели. Весь этот город, пропитанный магией и запретами, прямо ходячий магнит для сверхъестественного, а в особенности для того, что живет намного дольше тех же самых фей и оборотней. Например, для Кровавых Богов и Ведьм, что им поклоняются, принося на своих алтарях им дань.       Скрипучие, покосившиеся и держащиеся лишь на одном честном слове кованные ворота широко распахнуты и дорога, выложенная из грубого щебня, противно скрипит под толстыми шинами серебристого красавца. Тут, в поместье Новаков, туман темного отступает, от чего мрачные очертания старинных фонарей, выстроенных вдоль подъездной дорожки, будто бы шеренга солдат по стойке смирно. Махина-дом, окруженный плотной стеной лесов, приветствует своих владельцев широко распахнутыми парадными дверями и темными провалами окон. Братьям не надо концентрироваться, чтобы почувствовать чужаков в своем доме, а точнее, остаточный след, словно специально оставленный незваными гостями на потеху хозяевам.        Плавно тормозя около каменной лестницы порога, Новак-старший оборачивается назад, чтобы взглянуть на племянницу и ее лучшего друга, который во сне, словно маленький клещ (а они бывают большими?), вцепился в ее ручку, будто бы боясь отпустить. Что-то странное было в этом пятилетке, что-то до боли в сердце знакомое, но и такое же отталкивающее, словно…        Но додумать Габриэль не успевает. Из глубины дома, сильным порывом, вырывается ветер, подхватывая в своих порывах клубы пыли и старины. Кас, нахмурившись, тянется открыть дверь машины, чтобы выйти наружу, но брат останавливает его, положив свою руку на его ладонь и безмолвно шевеля губами: «Я сам».        Дверь поддается легко, будто бы только и ждала, когда ее откроют. Вязкая, мокрая грязь противно хлюпает под ногами, облепляя со всех сторон начищенную кожу тяжелых ботинок Гейба. Он морщится, брезгливо подёргав ступней, тщетно пытаясь хоть как-то избавиться от грязно-черного слоя, но лишь добивается того, что забрызгивает крохотными точками грязи и светлые джинсы. Недовольно бурча себе под нос проклятья, Трикстер делает шаг вперед и понимает, что не может ни двигаться, ни говорить, и что его поза обязательно вынудит Кастиэля выйти из машины.        «Чертчертчерт!»        Как бы Габриэль не пробует сделать шаг дальше — ничего. Словно кто-то парализовал его, лишив контроля над телом.       И вновь сильный порыв ветра вырывается из дома, неся в себе крики и шепот давно исчезнувших из этого мира людей.       И пробирает он Габриэля до самых костей, да так, что хочется заскулить со страха, но невозможно — голосовые связки, так же, как и язык, не слушаются его.        — Гейб? — звучит приглушенный салоном машины, взволнованный голос Кастиэля, щелк — дверь открыта.        Ветер, как и дождь, резко стихают, а молочно-белый туман начинает рассеиваться на территории поместья, словно его что-то вытесняет вон, прогоняет неведомой, неизведанной, но мощной силой.       «Тебе тут не место!» — словно кричит это нечто.       А туман лишь скалиться и шипит, с неохотой уходя и забирая с собой запах гнили и хвои. И лишь сера, что пропитала теперь этот одержимый город, оседает на рецепторах языка маленькими, серыми кристалликами, словно так и надо, словно она тут не просто гость, а владычица.        — Гейб… — шепчет Кас, подходя к брату и только сейчас Трикстер замечает слабое серебристо-голубое сияние, окутавшее силуэт. Но оно так же быстро рассеивается, как и появляется, так что, стоит Гейбу моргнуть (!), как все то прекрасное, необычно-нежное сияние исчезает, словно растворяясь во тьме запущенного сада, что так раньше любил Кастиил.       — Это был ты? — хрипит Гейб, пытаясь прийти в себя и вернуть контроль. Кастиэль лишь кивает и делает шаг за шагом, поднимаясь по серому, мокрому мрамору лестницы. Его плечи широко расправлены, а спина идеально-прямая, словно в позвоночник вставлена палка. Нет больше той сутулости и неуверенности в каждом шаге, как было какой-то месяц назад. Теперь… теперь перед ним стоит воин. Пусть изломленный, пусть искореженный и с нежной, словно хрупкий бутон цветка, душей, но воин.       Но это больше не Кастиэль — неуверенный в своих действиях и жизни подросток. Это Кастиил — Сын Луны и Серафима, что в итоге стоял у Начала всего сущего и вконец был изгнан братьями своими, предавшими его. Но Кастиил, каким бы сильным и смелым не был — был ребенком, что никогда не мог жить больше, чем отводила ему злодейка-судьба. И сейчас, когда он все вспомнил было ясно лишь одно — времени осталось мало, и смерть уже заносит свою косу над ним вновь, чтобы забрать себе причитающийся дар в виде одного угольно-черного пера из крыла Новака-младшего. Но… Но знаете, все же было что-то общее между Кастиэлем и Кастиилом. Что-то неуловимо-печальное в глазах; кротко-невинное в жестах; мягко-ласковое в чувственных изгибах пухлых губ. И конечно же любовь.        Любовь к Дину Винчестеру.       Широко раскрытые парадные двери без препятствий впускают Кастиэля в родовое имение, холл которого встречает полной тишиной и темнотой. На первый взгляд кажется, что ничего не изменилось, и никого не было тут, а двери просто распахнул тот самый порыв ветра. Но Кас не глупец, он прекрасно знает, что ждет его дальше в этом доме. И это нечто находится в столовой — именно там, где Дин отослал их из дома.        Со второго этажа, радостно махая крылышками, синенькая птичка летит прямиком к Касу и тот удивленно улыбается, протягивая руку, что бы крохотные коготки на лапках могли с удобством обхватить указательный палец.        Раздувая округлую голубую грудку, птичка ворковала, потираясь клювиком о центр ладони и смотря черными бусинками глаз так хитро что невольно назревал вопрос: «А не человек ли она?». Но никто не даст вам ответа. Ведь то была семейная тайна.        — Мэгги, — мягко произносит Кастиэль и улыбается, гладя крошку-птичку, — Слава Богу ты жива, Мэгги…        «Да что со мной будет, Кларенс?! Я же птичка!» — скользит в насмешливых темных глазках птички вопрос, на который Кас неодобрительно качает головой и позволяет пташке перебраться на его плечо.        Тихое хмыканье и Кастиэль продолжает свой путь, прекрасно зная, что Гейб не пойдет за ним — один из них должен охранять детей. И раз это не Кастиэль, то его брат. Шаг, еще шаг и Новак-младший проходит через арку в полностью разгромленную столовую. Некогда обитые дорогой парчой и шелком стулья валялись в разных местах — сломанные и искореженные, словно кто-то специально бросал их через всю комнату об стены. Толстый ворс персидского ковра был заляпан копотью и сажей, а белоснежная скатерть измазана в густой крови. Хрусталь люстры потемнел и треснул, больше не сверкая своим былым великолепием. Вся комната будто бы отражала самого Кастиэля — такая же разбитая и в руинах.        Аккуратно обходя битое стекло и мебель, Новак чуть морщится от затхлого запаха гнили, но окна открыть не решается. Не до этого сейчас. Темно-бурые, с отливом в синеву, пятна украшали дорогой ковер, намекая своей клейкой, желеобразной консистенцией на что-то опасное, страшное. Очередной глубокий вздох, Кастиэль делает легкий пас рукой и пятна начинают громко шипеть, словно стая кошек, испуганные приходом пса.        — Ну же… — шепчет юноша, с видимым усилием поднимая руку ладонью вверх, от чего въевшиеся пятна оделяются от толстых волокон ковра и ползут друг к другу, оставляя после себя еле заметный след. Но что-то мешает, прерывает заклятье, не давая ему добраться до самой сердцевины, соединив все пятна в одно единственное, что даст ответ.       Кастиэль не сдается, закусывая губу от усилия и сжимает ладонь в кулак, больно впиваясь полумесяцами ногтей в кожу, от чего маслянистое основание всех следов преступления задрожали и неожиданно взорвались, осыпаясь на все тот же ковер темными ошметками плоти фей. Их крылья, некогда прелестные, почти прозрачные, как летние ветерки, обдувающие молодую рябинку, обугленными узорами, проявляются на чистой, незатронутой борьбой стене. Стене, где впервые проявились тени, жадно тянущие свои корявые ручонки к Новаку.        «Если бы ангелы твои оставили меня.       Там, где в тихой пустоте нить держит тонкая.       Если бы ангелы смогли однажды рассказать.       Сколько лун не назови, я буду ждать.»       Такие знакомые, но и одновременно такие забытые строчки, написанные в дневнике неровным, корявым почерком. Почерком, что отличается от почерка Кастиэля. Невольная дрожь пробегает по спине, а бисеринки пота скатываются по шее, холодя разгоряченную кожу. Как могли эти слова оказаться тут, в этом времени?! Как они могли проявится сейчас, когда, казалось бы, все пошло на убыль. Когда Милостивая, но и Мстительная Судьба даровала им шанс на жизнь.        «Ты забываешь, Кастиил, что она Безумна в своих стремлениях к игре.»       Проведя заметно дрожащей рукой по бледному лицу, юноша сглатывает и на мгновение зажмуривается, надеясь, что это не более, чем помутнение рассудка, иллюзия. Но нет. Надпись такая же четкая и реальная, как и длинные пальцы рук, что до боли сжимают кожу на запястье — способ убедиться, что ты не спишь.        — Кастиэль! — доносится сквозь толщу мыслей озадаченный и взволнованный голос Гейба, вырывая младшего брата из дебрей страха и паники.       — Ты как, нормально? Помощь нужна?!       — Да… То есть нет. Не нужна, Габриэль. Еще пара минут и я выйду. Не переживай и пригляди за Клэр и Самадриэлем, — вернув контроль над собой, отвечает Кастиэль и стремительно подходит к надписи на стене, которая, в прочем, начала медленно осыпаться, превращая истлевшие крылышки феек в противных, толстых опарышей, что устилали пол, подобно ковру.        Кас морщится и скользнув взглядом по желтовато-белым личинкам, лишь силой мысли поджигает их, давая сгореть в синем пламени. Оно, словно язык голодной собаки, срывается с опущенных рук, скользя плавно, словно рисуясь перед хозяином, по завертевшимся паразитам, поглощая их, не оставляя ни следа. Но пламя, жадное, неугомонное, выполняющее лишь волю Кастиэля, резко взрывается вверх, переплетаясь в красивом, но таком опасном полете с птичкой, что сидела на плече Новака.       Обвиваясь друг о друга, пташка и пламя, что меняет свои цвета, словно два любовника, сливаются воедино. Искря в разные стороны частичками звезд, они сливаются в одно целое, равномерно поглощая друг друга, утопая в друг друге. И сияние, что исходит от них, режет глаза, а тело немеет, прошибаемое судорогами. И хочется спрятаться куда-нибудь. Но Кастиэль ничего не чувствует из этого, ведь это его, родное. То, чем он мог быть, не умри раньше времени.       Глубокий вдох, заполняющий легкие литрами воздуха, прикрытые глаза с трепещущими веками и раскинутые в разные стороны руки, словно он хочет кого-то обнять. Сильный порыв ветра, будто бы раскалённая магма проходит сквозь Кастиэля, рыча, подобно злому дракону, но ничего. Юноша даже не шелохнулся, лишь легкая полуулыбка скользнула по его губам, когда ветер, ворчащий, будто бы столетний старик, в последний раз проходит сквозь него и сворачивается клубком где-то глубоко в его душе, найдя там тот самый покой, что искал на протяжении всего этого времени.       Синяя пташка, окруженная призрачным пламенем, медленно пикирует вниз, и, словно коршун, выставляет вперед свои лапки, растопырив коготки и ловит в них мелкую тень-прислужника, что обязана подслушивать все, что будет сказано Новаками. Довольно чирикая, малышка, раскрывая крохотный клювик с остервенением рвет и пожирает визжащую тень, заглатывая ее части так, словно ест самое вкусное лакомство из всех возможных.       «Мэгги», — укоризненно качает головой Кастиэль, приоткрывая глаза, но все же улыбаясь той самой мягкой, блаженной улыбкой, что так привыкли видеть в прошлом.       Птичка лишь взмахивает крылышками и вновь садиться на плечо, сыто щуря темные глазки. Пламя, тем временем, начинает медленно гаснуть и вскоре совсем исчезает, оставляя после себя лишь крохотные, словно мазки кисти неряшливого художника, серебряные крапинки на маленьких перышках. Кастиэль проводит по ним пальцами, ощущая мягкость и воздушность пера так, словно касается самого мягко, что есть на свете.        — Хорошо поработала, милая, — шепчет Кастиэль и позволяет Мэг исчезнуть, растворившись в сизом дыме, как от сигарет.       Тяжелый вздох и на мгновение Кастиэль теряет контроль над собой, пошатнувшись в сторону и чуть не упав. Слишком много сил было задействовано для очистки дома. Но это того стоило, ибо теперь тут безопасно, и не одна шавка, предательски-миролюбиво виляющая хвостом не посмеет и близко подойти к кованным, покосившимся от времени и погод воротам. Тяжело оседая на холодный пол, Новак думает лишь о том, как же недовольно звучит ветер и туман, что опоясали их город. А потом наступает тьма, что несет в себе благословенный покой.       Ночь, темная и окутанная туманом, что вселял в души простых смертных непонятную тоску, а под час и гнев, зловеще скалилась корявыми тенями веток деревьев в высокие арочные окна хозяйской спальни. Дин бездумно проводил пальцами по длинным волосам Лизы, чисто механически замечая их мягкость и шелковистость. Но на этом все. Они не вызывают трепета и желания зарыться в них носом, вдохнуть их аромат и запомнить его на долгие часы. Тяжелый вздох невольно срывается с полных губ, а пальцы чуть сжимают темный локон, от чего Элизабет, до этого мирно спящая рядом просыпается и сонно моргает агатом глаз.        — Все хорошо, Дин? — иступляюще-нежно шепчет она, поправляя сползшую с плеч тонкую материю одеяла и плотнее прижимаясь обнаженным боком к боку мужчины. — Ты хмурый.        — Просто сон плохой приснился, Лиза, — не вдаваясь в подробности, вздыхает Дин и улыбается привычно: дерзко и с оттенком развязности, прекрасно зная, какое впечатление оказывает она на жену. И правда. Какой-то миг и тонкие руки крепко обнимают его, а горячее, с аппетитными округлостями тело еще плотнее прижимается к Дину.       Невольное желание стрелой пронзает Винчестера и он, привыкший идти у него на поводу, с легкостью опрокидывает жену на спину и нависает над ней.        Такая ждущая, готовая.        Его.        Но вот незадача, вместо столь привычных и родных агатов пронзительных, колдовских глаз он видит тяжелый аквамарин, а загорелая кожа плавно сменяется чистейшей белизной, граничащей с болезненною бледностью. И Дин хотел бы узнать, кто… что это за человек, губ вкус которых преследует его сейчас, когда он целует, покрытые бальзамом губы Лизы. И почему мягкие округлости под руками ощущаются жесткими костями.        Дин хотел бы знать кто это.        Кто тот, полностью занявший место Лизы в его постели. И почему аквамарин столь насыщен и легкий аромат морского бриза тонкой струйкой стучится в оконное стекло, принимая призрачный облик юноши в легких, восточных шароварах и с колотой раной в груди? И почему он ничего не знает об этом человеке.