История одной любви

Евгений лежал на кушетке в кабинете, укрывшись тёплым клетчатым пледом, и смотрел в окно, обрамлённое кружевной занавеской. Занималось серенькое утро и в его бледном свете уже можно было разглядеть обстановку в комнате. Она была проста: два шкафа, небольшой стол, маленький диванчик и два старинных кресла у камина. На полу лежал когда-то пёстрый, а теперь вытертый до основания в нескольких местах ковёр. Всё это было дядюшкиным наследством, и Онегин пока не имел охоты что-либо переменять. На каминной полке негромко тикали часы. Единственная свеча в трёхрожковом подсвечнике догорела до конца и застыла теперь бесформенной лужицей. Евгений в который раз обвёл комнату скучным взором. Как отличалась она от той, что служила ему кабинетом прежде. Вся жизнь его отличалась. После смерти отца, спустившего состояние на балы, модные туалеты и прочее, приличествующее дворянину, дом вместе с обстановкой пошёл с торгов за долги. Онегин вспомнил толпу кредиторов, осадивших его в то время. «Извольте уплатить по обязательствам вашего батюшки!» - кричали они и трясли векселями и заёмными письмами. Видит Бог, он пытался как-то договориться с ними, но что может двадцатилетний юноша, сам уже привыкший жить не по средствам, противопоставить этим прожжённым дельцам. Он отступился. Всё пошло с молотка, Онегину удалось оставить за собой лишь немногие, лично ему принадлежащие вещи. Он был разорён и общество, которое совсем недавно любезно принимало его, теперь отвернулось от банкрота. Но Господь был милостив к нему, если можно так выразиться. Его деревенский дядюшка, двоюродный или троюродный, Евгений и сам того не знал, приготовился покинуть этот несовершенный мир, и управитель послал племяннику умирающего письмо, в котором извещал его об этом. Ничто уже не держало Онегина в Санкт-Петербурге. Собравшись, он покинул город, и вместе со своим слугой, Гильо, приехал в деревню, успев лишь на похороны и став наследником всего, что нажил родственник. Перемена обстоятельств жизни ненадолго развлекла его, но жизнь в деревне пресна и однообразна до безумия, если не иметь к ней привычки или какого-либо занятия. Евгений не имел. Сначала разохотился он было внести разные новшества в привычный крестьянский уклад и даже заменил барщину оброком, чем раздосадовал всех своих соседей, но потом… Потом всё стало скучно. Бесцельно бродил он по запущенному саду, продираясь сквозь сплетённые кусты, по большому и такому же запущенному господскому дому, разглядывая узоры на штофных обоях, изразцы на печах и портреты царей, покойных и ныне здравствующего. Всё ему казалось ветхим, и сам себе он казался старым и пыльным, словно позабытая в тёмном углу растрёпанная книга, которую никто уж не станет читать, а кинут в печь и вся недолга. Часы в парадной зале пробили шесть ударов. Онегин вздрогнул и очнулся от невесёлых мыслей. С каминной полки донёсся нежный перезвон - кабинетные часы вторили своему большому собрату. За дверью послышались шаги, она отворилась, и вошёл Гильо. - Опять вы, барин, тут спали. Замёрзли, поди. Хоть и весна, да ночи-то ещё холодны, а от камина тепло только пока горит. Чем же спаленка ваша вам не нравится? - Я не хочу спать там, где умер мой дядя, да ещё на той же кровати, - резко ответил Евгений. – Разожги камин, вели нести кофе, сливки. Сахар не надо. Молодой человек сел, спустив босые ноги на ковёр, и прикрылся пледом. - Потом подашь одеваться. Пусть седлают моего жеребца. - А умыться, барин? - Потом. Не хочу сейчас. Вздохнув, Гильо поворошил в камине вчерашние угли, отметив про себя, что пора бы тут всё почистить, кинул туда несколько кусков бересты из стоявшего рядом ящика, а когда они загорелись, положил десяток берёзовых чурбачков. Потом он вышел, но тут же вернулся с подносом, на котором стояли серебряные кофейник и молочник и старинная фарфоровая чашка с блюдцем. Поднос был водружён на стол, дымящийся кофе налит в узорчатую чашку, разбавлен густыми сливками и поднесён барину. Онегин рассеянно помешал в чашке изящной ложечкой и стал пить небольшими глотками. Разгоревшиеся поленья потрескивали, от огня шли волны тепла. Кофе согревал изнутри. Когда чашка опустела, Евгений, подумав, велел налить ещё. - А может вам, барин, спальню в другой комнате устроить, коли та не по сердцу, - сказал Гильо, вновь наполняя чашку горячим напитком и добавляя сливки. – Рядом есть малая гостиная. Переделать там под ваш вкус, стены заново обтянуть. Столяр местный, говорят, мастер изрядный. Любую мебель сделать может, если растолковать ему как следует, что требуется. Онегин молча допил кофе и решительно встал с кушетки. - Одеваться. Гильо повиновался. Тотчас был принесён костюм для верховой езды и вскоре Евгений уже сидел в седле, выйдя с заднего крыльца. Горячий вороной жеребец плясал под ним, нетерпеливо перебирая стройными ногами и покусывая удила, но хозяин крепко держал поводья в своих руках. Конюх и Гильо стояли поблизости, ожидая, не будет ли каких распоряжений. Евгений огляделся. Кругом наросла уже свежая зелень, пахло травой, смолистыми листиками тополя, воздух был прозрачен и чист. Он вдохнул в себя все эти весенние запахи и вдруг почувствовал себя каким-то нечистым, словно вся та городская грязь ещё лежала на теле и душе его. - Пусть затопят баню, - сказал Онегин своему слуге, а потом неожиданно сам для себя добавил, - и пусть займутся домом как следует. Пора привести его в порядок. - Слушаюсь, барин, - поклонился Гильо.- Анисье скажу, она девушек своих быстро направит. Но молодой человек уже не слышал ответа. Вороной жеребец мчал его под горку, к реке. Копыта дробно простучали по мостику, потом глухо затопотали по дороге, ведущей между полей. На них уже копошились крестьяне. Завидев барина, они сдёргивали шапки, кланялись, провожали его долгими взглядами и опять возвращались к своему нелёгкому труду. Но Евгений не обращал внимания ни на самих крестьян, ни на их поклоны. Его глаза были устремлены вдаль, словно он имел какую-то цель, куда-то стремился и не замечал ни времени, ни расстояния. Опомнился Онегин лишь тогда, когда подъехал к приметной рощице. На самом её краю стоял огромный старый дуб, развесистый и дуплистый. Молодые листья на нём ещё только показали свои зелёные носики из почек. Здесь была граница его владений. Следующее поле уже принадлежало другому хозяину и вдалеке виднелась колокольня церкви в деревне Красногорье, где была соседская усадьба. Молодой барин спрыгнул с лошади, подошёл к дубу и с удовольствием вдохнул терпкие запахи влажной коры и распускающихся листьев. Взгляд его невольно устремился перед собой, на Красногорье. Ему вдруг стало интересно, кто там живёт. Когда Евгений приехал в свою деревню, то все соседские помещики посетили его, но отсюда никого не было, он это помнил точно. Вдруг Онегин увидел вдалеке маленькую движущуюся фигурку всадника. Вот она ближе, ещё ближе. Гнедая лошадь, на ней несомненно молодой мужчина и, судя по манере езды, уверенный наездник, не новичок. Лица Евгений не рассмотрел, слишком далеко. Кто это был? Хозяин? Гость? Или кто-то ещё? Не особо раздумывая об этом, Онегин повернулся спиной к дубу и пошёл в обратную сторону, ведя жеребца в поводу. Пройдя с полверсты, он сел в седло и неторопливо порысил домой. О виденном им мужчине Евгений вспомнил позже, за обедом. - Скажи, Гильо, не знаешь ли ты, кто живёт нынче в Красногорье? Слуга, переменявший в этот момент блюда, подумав, ответил: - Болтала тут дворня на кухне, что, мол, приехал туда хозяин. - Стар он или молод? - Да вроде молод, к вашим годам. - А собой каков? - А вот этого не скажу, барин. Разговору об этом не было. - Ладно. А сейчас вот что. Утром ты говорил, что спальню можно в другой комнате устроить, так пойдём, глянем. - Как изволите. Сейчас ключницу кликну, заперто там, сколько уж времени никто не заходил. Двери малой гостиной отворились со страшным скрипом и Онегин тут же распорядился их смазать. Комната оказалась неплоха. Два окна с видом на запущенный сад. Стенка большой русской печи, отделанная изразцами. Высокий потолок, мебель, укрытая чехлами. Вот только обои на стенах выцвели да пооборвались. - Пускай займутся этой комнатой. Она будет мне спальней. Мебель… А, бес с ней, с мебелью. Лишнее отсюда пусть унесут в чулан какой, потом я сам гляну. Вот только кровать местный мастер пусть новую сделает, пошире, помоднее, с резными спинками. Гильо, объяснишь. А дядюшкину – в огонь, ну или отдать кому, ежели охотники найдутся. - Найдутся, батюшка, найдутся, - заверила его Анисья. – Кровать-то ещё крепка, всего сорок годков на ней покойный спал. А комнатку живенько в порядок приведём. Чего у самих нет, на ближайшей ярмарке купим. - Да, - повторил Евгений. – Пусть займутся. Остальные комнаты поприбрать надо, да и сад тоже. У Онегина словно открылось что-то в душе, какое-то окно, и в него вливалась энергия и подвигала его к действиям. Он жаждал перемен, руководил этими переменами и Гильо радовался за своего хозяина. - Может, обживётся ещё, - говорил он ключнице, попивая вечером на кухне чай, - а там, глядишь, и женится. Вон у соседей наших дочки одна краше другой, на барина нашего заглядываются. Детки будут, хлопоты-заботы семейные, вот скука и уйдёт прочь. - Верно, батюшка, верно, - поддакивала Анисья. – Семейному-то оно завсегда лучше жить. Что такому знатному молодцу одиночкой куковать. Непременно жениться надобно. И они начинали в который раз перебирать и обсуждать соседских барышень. Но у их барина не было и мыслей о том, чтобы завести семью. Он с головой погрузился в дела и не замечал времени, впрочем, не изменяя своей привычке кататься по утрам верхом, а потом и купаться в реке, когда вода сделалась пригодной для этого. О соседе из Красногорья он совершенно забыл и был немало удивлён, когда однажды в обед Гильо подал ему письмо. Евгений сорвал облатку и развернул лист. Послание было написано красивым мужским почерком и стилем своим выдавало образованного человека. «Здравствуйте, сударь мой, господин Онегин. Пишет вам сосед ваш, из Красногорья, Ленский Владимир. За смелость мою прощения Вашего сразу прошу, что, не будучи знакомым Вам, решился в гости напроситься. У всех своих соседей я уж побывал, премилые все люди, хотя и скучноватые. Про Вас же мне всякой чепухи нарассказали, уверяли, что Вы странный и опасный чудак. Но только не верится мне что-то в это. Желал бы я с Вами лично повстречаться. Вполне возможно, что найдётся что-нибудь общее у нас, будет, о чём поговорить, кроме как о видах на урожай и приплод. Засим остаюсь сосед Ваш Владимир Ленский». - Слуга ответа ждёт, барин, - проговорил Гильо. - Не знаю, что и отвечать, - задумчиво обронил Евгений, вертя в руках листок. – В доме у нас беспорядок, не хотелось бы гостя принимать в этаком хаосе. Всё-таки первый раз, какое впечатление будет у человека. Слуга только подивился таким мыслям хозяина. Раньше тот нимало не беспокоился, какое он производит впечатление на соседей. Ему было всё равно, что о нём думают. «Видать, что-то всё-таки сдвинулось в душеньке, человеком становится», - подумал Гильо, а вслух же сказал: - Позвольте совет дать, барин. - Ну, говори, - оборотился к нему барин. - Напишите ему всё, как есть. Мол так и так, извините, в доме сейчас ремонт идёт и принять вас достойно не могу. - Но мне бы хотелось с ним познакомиться. Приятельство с человеком моего возраста, может близким по духу мне сейчас совсем бы не помешало. Так хочется увидеть новое лицо, услышать что-то свежее, интересное тебе, поговорить о книгах и писателях, а не о том, как телятся коровы и несутся куры. - Тогда, пожалуй, вам бы можно встретиться в условленном месте, приметном для обоих. Ведь такое, верно, сыщется где-нибудь на границе земель ваших. - Есть такое, - проговорил Онегин. – Пожалуй, так и сделаю. Подай мне перо, бумагу и прочее. Гильо отодвинул тарелки и чашки на другой конец стола и подал требуемое. Евгений быстро написал ответ, сложил лист, заклеил его облаткой и отдал слуге. Тот вышел, а молодой человек откинулся на стуле, в задумчивости грызя кончик пера. «Владимир Ленский. Интересно, каков он? Моложе меня или старше? И почему он поселился в деревне? Не хочет ни в одну столицу? Нет средств? Или устал от городов и просто решил пожить вдали от них? Завтра же всё узнаю». Оживлённый, он закончил обедать, после с удвоенной силой занялся различными домашними делами, а ближе к вечеру обошёл все хозяйственные постройки и велел конюху как следует вычистить его вороного и привести в порядок всю сбрую. Потом уселся в кабинете у камина с трубкой и стаканом красного вина и допоздна читал свою любимую книгу «Паломничество Чайльд-Гарольда», написанную его любимым лордом Байроном. Ночь для него миновала быстро, как для всякого, кто спит спокойным сном, без кошмаров и бессонницы. Поднялся он, как обычно, в шесть утра и отправился искупаться. Гильо глядел ему вслед и радовался хорошему настроению своего барина. Онегин написал в письме к соседу, что будет ждать у приметного старого дуба, на границе их владений. «Здравствуйте, любезный сосед мой, господин Ленский. Простите великодушно, что не могу пока принять Вас в моём жилище. Дом мне достался от дядюшки порядком обветшалым и сейчас прибирается. Вот будет всё в порядке – милости прошу. А для знакомства нашего мы можем встретиться у дуба, что виден должно быть из деревни Вашей, настолько он велик. Под его сенью можем мы пока беседовать на любые темы, которые нам будут интересны и приятны». Евгений очень надеялся, что его новый сосед поймёт, где он будет дожидаться встречи, и его расчёт более чем оправдался. Когда старый дуб оказался в пределах видимости, Онегин увидел гнедую лошадь, стоящую возле дерева, а потом и человека, прислонившегося к стволу древесного старца. Заслышав конский топот, мужчина отстранился от дерева и стал всматриваться в подъезжающего. И вот уже Евгений соскочил с коня и подошёл к молодому человеку, высокому, с чёрными волосами до плеч, с открытым, привлекательным лицом. Его стройную фигуру красиво облегал костюм для верховой езды, высокие сапоги и белые панталоны выгодно обрисовывали ноги. Чёрный цилиндр подчёркивал благородную посадку головы и только руки, затянутые в белые перчатки из тонкой кожи, немного беспокойно теребили короткий хлыстик. - Прошу простить меня, - заговорил слегка покрасневший мужчина первым, снимая цилиндр и изящно кланяясь, - что, не будучи представленным, осмелился писать вам. - Оставим церемонии, зачем они, - любезно ответил Онегин, кланяясь взаимно. – Давайте познакомимся и возможно станем добрыми друзьями. Расскажите о себе. - Владимир Ленский, - мужчина снова немного наклонил голову. – Живу в деревне Красногорье, как вам уже известно. Четыре года учился в Германии, теперь вот вернулся. Решил пожить на природе. Немного поэт, немного вольнодумец. Влияние Европы, знаете ли. Не знаю, что ещё сказать. - А сколько лет вам, сударь? - Восемнадцать, скоро девятнадцать исполнится. «А выглядит постарше. Я уж было подумал, что он мне ровесник или ему на год-два побольше», - мелькнула мысль у Евгения. - Я, может, повторюсь, - продолжал Ленский. – Я посетил уже всех своих соседей. Они все очень милые, простые люди, но не более того. Их не интересует ни проза, ни поэзия. Философия и история для них скучные науки, Шиллер и Гёте – незнакомые имена. Они зевают при упоминании Канта, а мне скучны их разговоры о скоте, покосах и погоде. Я желал бы обсудить что-то более возвышенное, чем постройка нового сарая или ремонт прохудившейся крыши. И ещё, - тут Владимир смущённо улыбнулся, - все стараются дочерей своих выставить в выгодном свете. У маменек на лицах написано: «Гляди, дочка, не упусти жениха». Сядет такая барышня возле тебя с гитарой, запоёт, да так, что не знаешь, как и убежать. Приличия не позволяют. Вот и хотел бы я с вами знакомство поближе свесть. Вы молоды, приехали сюда из Санкт-Петербурга, воспитания совсем иного, нежели местные обитатели, и я надеялся подружиться с вами, дабы иметь кого-то близкого по духу мне. - Не знаю, право. Вы возлагаете на меня столько надежд, сударь. Смогу ли я их оправдать? - Отчего же не сможете? - Не знаю. Мне бы тоже хотелось иметь собеседника, близкого по возрасту и вкусам. Но будет ли вам со мной интересно? Не наскучим ли мы друг другу? Я домосед и общества избегаю, а вы, верно, любите визиты делать. - Люблю. Вот и буду наезжать к вам, ежели не помешаю. Мне кажется, хорошая беседа у камина с трубкой и бокалом вина никому не будет в тягость. Но расскажите же и вы немного о себе. - Онегин Евгений. Но имя моё вы уж знаете, а характер мой соседи вам описали. Мне двадцать два года. Родился и жил в Санкт-Петербурге, но волею судьбы оказался здесь, в деревне. Евгений рассказывал, а Владимир во все глаза смотрел на мужчину, который был лишь немногим старше его, но испытал в жизни куда больше. И выглядел он так благородно, истинный дворянин. Высок, прекрасно сложен, в лице видна настоящая порода. И по речи чувствуется, что образован. Когда Онегин закончил короткий рассказ о себе, он поспешил откланяться, отговорившись делами в имении. - Когда же я буду иметь удовольствие вновь увидеть вас? – спросил Ленский. - Не знаю. Может… Давайте через неделю, здесь же. - Я буду непременно. Они распрощались и разъехались. По дороге домой Евгения вдруг охватило досадливое чувство, что он сделал что-то не так, как хотел. «Зачем я рассыпался бисером перед этим юнцом. Мы настолько различны, что не может быть между нами ничего общего. Для чего набивается он ко мне в приятели? От скуки?» От подобных размышлений у Онегина окончательно испортилось настроение и домой он воротился мрачнее тучи. Попавшейся на крыльце ключнице велел принести ему вина в кабинет и прекратить все работы по устройству дома. - Как же, батюшка, - всплеснула руками Анисья. – Уж в гостиной переделка начата, стены ободраны. Столяру за кровать новую вперёд уплачено. Барин досадливо передёрнул плечами. - Ну ладно, что начато, то пусть закончат, а нового не заводите более, пусть остаётся всё, как есть. И в саду больше ничего не делайте, пусть зарастает, - нервно сказал он и вошёл в дом. Остаток дня Евгений провёл сидя в длинном халате перед камином в кабинете, выпивая стакан за стаканом терпкое красное вино, глядя на огонь и думая. Думая почему-то о Ленском. «Зачем он вообще приехал в свою деревню? Что ему здесь делать? Жил бы себе в Москве или Санкт-Петербурге, с его интересами ему самое там место. Проводил бы время в модных салонах, стихи бы там декламировал, свои и чужие, идейки разные разъяснял вольнодумные, у девиц в альбомах рисовал. Так нет же, здесь объявился, меня смутил. А впрочем, чем он мог меня смутить? Я не деревенская барышня, через многое прошёл, чего ему и во снах не виделось. Но это ладно. Вот стоит ли знакомство с ним поддерживать? Ну, хоть для вида что ли». Часы на камине звонили раз за разом и после одиннадцати ударов в кабинете появился Гильо. - Когда лечь почивать изволите? – спросил слуга. - А хоть сейчас, - ответил Онегин. - Опять не раздеваясь? - Нужды в этом не вижу. Гильо застелил кушетку. Евгений сбросил домашние туфли и улёгся. - Подбрось в камин дров, оставь одну свечу и иди, - приказал он. - Позвольте полюбопытствовать, каковым вы нашли соседа нашего? - Ленского? Похож на восторженного брехливого щенка, ещё не познавшего прелестей жизни на цепи, - ответил Онегин и закрыл глаза. Слуга его, видя, что барин не расположен к разговору, вздохнул и вышел из комнаты. Неделя прошла в повседневных хлопотах. Дворня спешно заканчивала переделки в доме, от столяра привезли кровать, и девушки под руководством ключницы делали для барина новую перину и подушки. Евгений не касался всего этого, соблюдая им самим же и установленный для себя режим: подъём в шесть утра, конная прогулка, купание в реке и прочее. Ему казалось, что нарушь он свой порядок и жизнь его пойдёт вразнобой. В обещанный день он с неохотой, но решился на поездку к дубу. «Какое бы впечатление Ленский на меня не произвёл, в этом нет его вины. Всё дело во мне», - думал Онегин, по обыкновению стоя у заднего крыльца и дожидаясь лошади. Внимание его привлёк вдруг старый бурый пёс, лежавший на солнышке возле зарослей крапивы. Вокруг него скакал мелкий чёрный собачонок, щенок, и теребил, желая растормошить и поиграть. Но пёс продолжал дремать, не реагируя на тявканье, шутливые укусы и дёрганье за хвост и уши. Лишь изредка он зевал, раскрывая бледно-розовую пасть, в которой не было половины зубов, и глухо рыкал на щенка. «Вот так и я», - подумал Евгений. – «Ленский будет теребить меня, а я зевать и более ничего». Подвели жеребца. Онегин сел в седло и не торопясь отправился к старому дубу. Владимир его уже дожидался. К удивлению Евгения, на земле под деревом была расстелена скатерть, на ней стояли бутылка вина, невысокие тяжёлые стаканы, блюдо с нарезанными сыром, мясом и хлебом, прикрытые кисеёй. Из стоящей рядом корзинки выглядывало горлышко ещё одной бутылки. - Что это значит, Ленский? Я удивлён, - сказал Онегин, спрыгивая с коня и цепляя поводья за ветку дуба. - Вы знаете, сударь, я сам себе удивляюсь. Но, живя в Германии, мы очень часто с друзьями устраивали вот такие небольшие посиделки в пригородном лесу или даже в городском парке. Вот и сейчас. Я уж было сел в седло, но вдруг мне вздумалось устроить такой вот маленький пикник. - Однако вы затейник, любезный, - Евгений улыбнулся. - Давайте же присядем и выпьем за доброе знакомство наше. Какое вы предпочитаете, белое или красное? - Мне, право, всё равно, но если выбирать, то лучше красное. - Ах, я как будто знал! Выставил бутылку с красным, а белое в корзинке оставил. Вино было открыто, разлито, и в солнечных лучах казалось, что за стеклом играет жидкий огонь. Онегин и Ленский приподняли стаканы, глядя друг на друга, и Владимир сказал: - Я желаю выпить за то, чтобы мы не остались лишь приятелями, а стали добрыми друзьями и может даже больше. - Взаимно, - ответил Евгений, а про себя подумал: «Что он имел в виду под этим больше? Непонятно». Они выпили, Ленский снова налил, и второй тост прозвучал за здоровье. Вино убывало, была открыта и вторая бутылка. Вскоре и она была опустошена. Владимир, уже немного раскрасневшийся от выпитого, разлил остатки и вдруг сказал, глядя сквозь свой стакан на свет: - Давайте выпьем на брудершафт, мой добрый сосед. Мы в университете всегда поступали так, когда знакомились. Намного проще говорить друг другу «ты», чем «вы». «Вы» - это как-то скучно, отстранённо. «Вы» говорят чужим, незнакомым людям, а мы теперь не такие. Ну как, согласны? - Пожалуй, да, - после короткого раздумья ответил Онегин. Ответил согласием и сам не понимал, почему. Наверное, этот юнец уже начал развлекать его. Они переплели руки, выпили каждый из своего стакана и трижды поцеловались. На последнем, третьем поцелуе, Владимир, которому вино уже ударило в голову, слегка покачнулся и чмокнул Евгения не в щёку, а в уголок рта, и вроде бы даже не заметил этого. Но Онегин очень хорошо ощутил прикосновение тёплых, мягких его губ к своим, пусть даже самым краешком. И ощущение это почему-то поразило его. Конечно, поцелуи не были для него в новинку. Лёгкие, почти неощутимые, дружеские и страстные, быстрые и долгие, он испытал их все. Они были обыденной частью его прошлой жизни и не вызывали никаких чувств. Обычное, заурядное прикосновение и ничего больше. Но сейчас… У Евгения резко похолодели пальцы, как будто руки окунулись в ледяную воду. Потом его бросило в жар. Ленский весело говорил о чём-то, но Онегин не понимал слов, только бездумно смотрел на его шевелящиеся губы и заново ощущая их прикосновение к своим. - Евгений, ты совсем меня не слушаешь, - Владимир сделал обиженное лицо, но потом рассмеялся. - Прости, это всё должно быть жара и духота. - Да, да, - Ленский вскочил с места, - мы засиделись тут, друг мой. Давай прокатимся верхом. Хочешь, я провожу тебя до дома? Но только самой длинной дорогой. Хочу почитать тебе мои стихи, хочу, чтобы ты оценил их. Конечно, я из непризнанных поэтов, и не решился бы читать на большой публике, но тебе с охотою. Онегину сейчас больше всего хотелось сбросить душившую его одежду и искупаться в реке, но он согласился на стихи, сам не зная, почему. Наверное, потому, что Владимир смотрел на него с такой надеждой. - Право, мне некому больше их читать, никто их не поймёт, кроме тебя, - с благодарностью проговорил Ленский. Их лошади шли рядом медленным шагом. Юный поэт читал про любовь и кровь, розы и грёзы, ночной весенний сад и осени печаль. Я воспылал к тебе любовью страстной, Тобою только мои дни полны, Но ты же остаёшься безучастной, И дни моей любви уж сочтены. - Ну, как? – спрашивал он после прочтения очередного своего творения. Евгений не был силён в стихосложении, хотя и любил поэзию, но даже он видел недостатки этих стихов. - Повторяющиеся слова – это так нужно? – интересовался Онегин. - Именно так, - с жаром отвечал Владимир. – В этом стихе повтор – самое главное. - Ну, может быть, - миролюбиво соглашался его собеседник и Ленский читал ему очередной стих. Они проезжали мимо полей, где цвела рожь, мимо дубрав и берёзовых рощ, мимо небольших деревень. Но вот наконец показался и дом Евгения. Новоиспечённые приятели остановились на холме и спешились. - Какая милая усадьба! – воскликнул Владимир. – Как живописно всё вокруг, и речка, и сад, и сам дом. Ты писал, что занят переделкой. Скоро ли кончишь? Мне хотелось бы посмотреть, каков он стал внутри, узнать получше, чем ты живёшь. - Увы, мой друг, - рассмеялся Онегин, - моего там совсем мало. Большая часть вещей – наследство дядюшки, всяческая рухлядь. - Но и старинные вещи бывают интересны, если уж это не совсем полная ерунда. - Вот именно, что ерунда. Ну кому, скажи, нужны, календари за прошедшие года, обгрызенные трубки, истрёпанные карты и засаленный донельзя турецкий халат. - Твоя правда, - засмеялся ответно Ленский, - никому. - Вот я и велел всё выбросить. А переделки… Ну, всё зараз поправить невозможно, по частям делаю, под настроение. Я в этом деле не очень прихотливый. - Хотелось бы взглянуть на твой дом поближе. - Рановато ещё. Я думаю, недели через три, когда всё будет готово, можно и гостей звать. Вернее, одного тебя. - Я жду не дождусь! Не буду больше тебя задерживать сейчас. Давай через недельку опять под нашим дубом встретимся, - предложил Владимир. - Ну что же, давай, - улыбнулся Евгений. Они раскланялись. Ленский вскочил в седло и отправился в обратный путь, а Онегин пошёл к своему дому, ведя жеребца в поводу. Вечером он опять лёг на кушетку в кабинете и стал смотреть на одинокую свечу, горевшую в подсвечнике. Её свет, несмотря на яркость, почти не разгонял темноты. «Владимир похож на эту свечку», - внезапно подумал Евгений. – «Он горит, стараясь разогнать тьму в моей душе, но по силам ли это ему, да и зачем. Глупый, он сгорит дотла и погаснет, а его остатки я выскребу из себя и выброшу, как выбрасывают остатки свечи. Но всё же он немного развлёк меня, всё не так скучно. А как забавно сегодня получилось с брудершафтом». Онегин невольно тронул уголок губ, там, где Ленский коснулся его. «А если бы я чуть повернул голову, то мы бы поцеловались. Интересно, смутился бы он или нет. Говорят, в «просвещённой» Европе любовь между мужчинами не редкость, хотя это тщательно скрывается. Общество не одобряет такой любви, но оно не одобряет ещё множество вещей». Евгений презрительно скривился, повернулся на бок и вновь задумался. «А интересно, каково это – любить мужчину. К женщине влечёт нас естество, желание продолжить свой род, но что же влечёт к мужчине? Общие интересы или противоположные? Нет, это скорее дружба. Что же может соединить мужчин, чтобы они стали вместе?». Так и не найдя ответа на этот вопрос, Онегин заснул. Через несколько дней его новая спальня была готова. Комната, казалось, жаждала скорее принять своего хозяина. Кругом всё было свежим, чистеньким. На новой кровати – пышная перина, новые занавески на окнах, всё-всё было новым. Конечно, часть мебели была из дядиных закромов, но Евгений ещё её не видел и поэтому она всё равно казалась ему новой. И настроение у барина тоже было каким-то новым. Он снова был оживлён и деятелен. - А что, батюшка, остальные-то комнаты прибирать или совсем закрыть? – спросила его Анисья. - Прибирайте, - благодушно велел Онегин. - А сад что? – не отставала старая ключница. - Его совсем не надо. Частично только. Оставьте пару уголков поживописнее, - отвечал ей барин. Настал день, уговоренный для встречи с Ленским. Евгений с самого утра был как на иголках. Готовясь к прогулке, потребовал он свой лучший костюм и велел Гильо уложить ему волосы. Из сундучка были извлечены на свет Божий различные гребёнки, пилочки и щёточки, духи в вычурных хрустальных флаконах. Онегину захотелось вдруг выглядеть как можно лучше перед своим соседом и он весьма преуспел в прихорашивании. - Как я выгляжу? – спросил Евгений у Гильо, крутясь перед зеркалом и проверяя, нет ли морщинок на сюртуке и ладно ли сидит цилиндр. - Превосходно, барин, превосходно. Право, лучше и быть не может. - Тогда пусть подают мою лошадь, - сказал Онегин и немного поправил галстук. Всё должно быть идеально. На пронзительно-синем небе пылало солнце. Стояло позднее утро, и воздух уже успел прогреться и стать душным. Всю дорогу Евгений проскакал галопом, стремясь скорее добраться до дуба и укрыться в его тени. Но вот и место их встреч. Ленский ещё не появился. Онегин спешился, снял цилиндр и сюртук, вытер лицо надушенным платком, а потом стал обмахиваться им. Ветра не было совершенно, становилось всё душнее. Но вот со стороны Красногорья, куда смотрел, не отрываясь, Евгений, показался всадник, и вскоре Владимир уже стоял под дубом. - Ты уже здесь. Давно? Прости, что заставил ждать. Дела кое-какие объявились с утра пораньше. Не собирался ими заниматься, да вот пришлось. - Не страшно. Я, пока ждал, хоть немного охладился в тени, а то сегодня очень уж жарко. Они болтали о всякой всячине и вдруг Онегин спросил: - А чем ты занимаешься в те дни, когда мы не бываем вместе, как сегодня? - Обычные дела, как у всех помещиков. Отчёт управителя, налоги, жалобы крестьян. Прозаические будни, - пожал плечами Ленский. - А по вечерам? - О-о, - собеседник его немного смутился. – Вечера я обычно провожу у своих соседей, Лариных. Мой отец с покойным Лариным были большими друзьями. У них всё так мило, хотя немного старомодно и тяжеловесно. - Ларины? – Евгений наморщил лоб, припоминая. – Старушка мать и две девицы вроде? - Ну да. Старшая Татьяна и младшая Ольга. - Наверное, обе положили на тебя глаз. - Ну что ты! – засмеялся Владимир. – Татьяна немножко странная. Всегда печальная, неразговорчивая, сидеть с ней рядом тяжело. Всё кажется, будто держишь на цепи её или в клетке, как птичку. Вот младшая, Ольга, совсем другое дело. Всегда весёлая, хохотушка, но при этом скромна и послушна. Она совсем ещё дитя. Мы с детства дружили, играли вместе. Родители сговорили нас и мы поженимся. - Когда же? - Не знаю, может через год, а может раньше. Я пока не стремлюсь обзаводиться семьёй, но будущее только одному Господу ведомо. Сейчас охоты нет, а потом вдруг и жизни себе без милой Ольги не представлю. - Что же, между вами уже было что-то такое? Владимир покраснел и слегка нахмурился. - Не говори так про мою наречённую. Она невинна, как младенец. Я не позволю себе ничего, пока венцы не покроют наши головы. - А она? - В ней я уверен твёрдо. - Тогда прости. Слишком много я видел невинных девиц, которые на поверку оказывались вовсе не такими. Так что тебе повезло. Ленский просиял. - Ах, если б ты её увидел, то не стал бы говорить о ней такие вещи. - Тогда представь нас. - Охотно. Когда? - Выбери время сам, когда тебе удобней будет. Пока они разговаривали, погода переменилась. Свежий ветерок, поначалу слабый, усилился, по небу побежали тучи, одна темнее другой. - Друг мой, мы заболтались. Сейчас будет гроза! – воскликнул Ленский. В подтверждение его слов вдали громыхнуло. Онегин вскочил в седло. - Ты не успеешь! Давай ко мне! Евгений согласно кивнул. Владимир тоже сел на коня и пришпорил его. Они поскакали в направлении Красногорья, но всё-таки немного не успели. Барский дом был уже совсем недалеко, когда небеса разверзлись и на них хлынул холодный дождь, такой сильный, что обоих всадников будто из ведра окатили. Мокрые насквозь, они вбежали в дом и около них тут же захлопотали слуги. Верхнее платье и обувь были унесены сушиться, в гостиной мигом растоплен камин и на стол подано горячее вино со специями. Гость, одетый в хозяйский халат, укрытый большим тёплым платком, был усажен в кресло у огня со стаканом вина в руке. Ленский, в нижней рубашке и панталонах, босой, распоряжался, стоя в дверях гостиной. - Эй, кто там! Принесите же и мне одеться! А так же и перекусить чего-нибудь горячего! Лошадей в конюшню, обиходить, накормить! Платье гостя моего вычистить! - Владимир, не стой на сквозняке в сыром белье, простынешь, - посоветовал Евгений. - А-а, ничего не будет. Ленский продолжал стоять в дверном проёме, а Онегин смотрел на его неширокую красивую спину, узкие бёдра и поджарые ягодицы, облепленные влажной тканью, и это зрелище почему-то волновало его. Наконец был принесён тёплый халат и туфли для хозяина, горячие закуски и вино. Дождь длился недолго, но Евгению пришлось ждать, пока подсохнет его одежда. Ведь не ехать же в сыром по прохладе. Домой он воротился только вечером, договорившись предварительно о следующей встрече через два дня. В положенное время Онегин был на месте, но его там ждал мальчик с запиской. В ней говорилось: «Друг мой, прости меня великодушно, но я приболел. Ты был прав, что не советовал стоять мне на сквозняке. Я простыл, у меня жар. Чувствую себя отвратительно. Думаю, что лежать мне в постели ещё долго. Когда поправлюсь, обязательно извещу тебя. Извини, писать более не могу, тяжело. Твой Владимир». Строчки письма были неровными, буквы то налезали одна на другую, то отдалялись друг от друга. Евгений сложил записку и спросил у мальчика: - Что, барин очень болен? - Не знаю, ваше благородие, - ответил тот. – Слыхал только, что за доктором посылали, а Петровна, нянька ещё барина нашего, всю ночь за ним ходила. «Я должен его навестить». Онегин поворотил коня в сторону Красногорья и поскакал туда. - Барин не может принять, батюшка, - сказала крепкая пожилая женщина, очевидно, та самая Петровна. – Болен сильно. - А ты поди, спроси, - настойчиво повторил Евгений. Та всё-таки пошла и вскоре воротилась. - Подите, только уж прошу вас, недолго. Неможется барину, жар у него. - Я быстро. Онегин прошёл в спальню Ленского и сел около его постели. Больной полулежал в высоких подушках. Лицо его было бледно, только на щеках горели красные пятна. Веки были опущены, но ресницы подрагивали, доказывая, что он не спит. - Владимир, Володя, - прошептал Евгений, взяв своего друга за холодную руку. Тот приоткрыл мутные от жара глаза и посмотрел на него. - Женя, - еле слышно прошептал Ленский, - ты пришёл. - Да, я пришёл навестить тебя. Не говори, я вижу, что тебе плохо, но ты поправишься, обязательно поправишься. И мы снова будем ездить верхом, сидеть под нашим дубом. Купаться в речке. Ты хочешь искупаться? В тёплой, прогретой солнцем воде, где между ног так и снуют мелкие рыбки. Или вечером, когда дневная жара уже спала и вода становится, как парное молоко. Когда кузнечики стрекочут так, что глохнут уши, а в кустах дают вечерний концерт птицы. Искупаться в речке, заросшей белыми водяными лилиями, в отражениях звёзд. - Хочу, - прозвучал слабый ответ. Онегин оглянулся на дверь. Она была плотно закрыта. Тогда он привстал и коснулся сухих губ Владимира своими. - Поправляйся скорее, - шепнул Евгений ему на ухо и вышел. На крыльце он сказал вышедшей проводить его Петровне, что снова заедет через пару дней. Домой Онегин вернулся только к вечеру. Гильо встретил его на дороге, ведущей к усадьбе. - Слава Богу, барин, вы вернулись. А мы-то уж испереживались все, не случилось ли чего. - Ничего не случилось. Евгений не торопясь спешился, кинул поводья конюху и вошёл в дом. От ужина отказался, потребовал бутылку красного вина и опять засел в кабинете. «Зачем я поцеловал его? Чтобы снова ощутить, почувствовать то же самое, что и тогда? Волнение, давно забытое волнение в крови и во всём теле, то самое, которое испытывают влюблённые». То самое, которое он испытал один лишь раз, самый первый, и больше не испытывал никогда. Он больше никого не любил. Он раздавал направо и налево пустые слова восхищения, осыпал комплиментами, целовал руки и губы, дневал и ночевал в будуарах и альковах, изящно ускользал от очередной надоевшей ему прелестницы, изменяя ей с другой, и нисколько не переживал, если изменяли ему. Что же случилось сейчас? Онегин сидел мрачный, как та самая грозовая туча, что облила их дождём. Пробило одиннадцать. Предварительно постучавшись, в кабинет вошёл Гильо. - Где почивать изволите, барин? - Здесь. Слуга удивился. - Так ведь спаленка новая готова уже. Что ж туда не идёте? - Здесь! - Воля ваша, - Гильо отступился, поняв, что хозяин не в духе. И снова была застелена кушетка, снова зажжена одинокая свеча и снова Евгений лежал и смотрел на неё. Лежал и думал о Ленском. «Почему мне хочется быть рядом с ним? Откуда такое желание? Я знаю, что если бы это было возможно, я бы остался там, у него в доме, около него, чтобы каждый миг быть уверенным, что ему не стало хуже, видеть, что он поправляется. Сидеть рядом, читать ему его любимые книги, подавать пить или кормить его, такого беспомощного, слабого. Уговаривать выпить неприятные лекарства, обтирать лицо его влажной салфеткой. Потом, когда болезнь отступит, выносить его на руках в погожие дни в сад, в удобное кресло, усаживать, прикрывать ему ноги пледом и пить с ним душистый травяной чай с первым мёдом. Неужели… Неужели я влюбился? Влюбился в мужчину? И не мужчину даже, а в юнца, пускай красивого, пылкого, романтичного, но… Это же невозможно!». Невозможно? Онегин вспомнил прочитанный когда-то роман какого-то немецкого писателя, сейчас уж не помнил, какого, как впрочем, и название самой книги. В числе прочих историй там был и рассказ о двух приятелях, чья дружба переросла в любовь. В рассказе том описаны были и плотские отношения, но без излишних натуралистических подробностей. Евгений тогда кривился, читая эту модную в то время писанину, а сейчас сам оказался в похожей ситуации. Вспомнились ему и слухи, ходившие о любимом им лорде Байроне. «Что делать? Разорвать дружбу с Владимиром, не объясняя причин, значит жестоко обидеть его. Сказать правду? Как отнесётся он к этому? Будет шокирован, рассержен, перестанет со мной знаться, как другие соседи?». Свеча догорела и, мигнув, погасла. Комната погрузилась во тьму, разбавленную лишь слабым светом ущербного месяца и звёзд. Евгений смотрел на ночь за окном, слушал убаюкивающее шуршание листвы, и мысли его текли всё медленнее. «Пусть будет, как будет». Он завернулся в плед и уснул. Снов он не видел.