История одной любви

Две недели Онегин почти ежедневно навещал Ленского. Владимир медленно поправлялся. Он отчаянно скучал и всегда радовался встречам с другом, оживляясь при его приходе. - Здравствуй, Евгений! Здравствуй, дорогой друг мой! Мне так невесело одному. Нянюшка уже замучила своей опёкой и заботами. На воздух не выпускает, в одеяла кутает, как младенца. С тобой-то может и пустит в саду посидеть. - Ну, если ты оденешься потеплее, - улыбнулся Онегин, - то я уговорю твою няню. И они сидели в саду, пили чай с мёдом, вдыхали ароматные запахи цветов. Как-то раз Владимир сказал Евгению: - Послушай, у меня в голове постоянно держится одна мысль. Никак не могу от неё избавиться. Я помню, что ты приходил ко мне в первые дни моей болезни, когда мне было совсем плохо. Ты говорил со мной, но тогда в голове моей туман был, я мало что помню, но… Мне тогда показалось, что ты однажды поцеловал меня. Правда ли это или всего лишь сон, грёзы больного тела? Ленский внимательно посмотрел на Онегина, но тот не отвёл глаз и спросил ответно: - Почему это тебе так интересно? - Не знаю. Просто… это ощущение, оно было таким… странным, даже необычным, что запомнилось, несмотря на недуг. Ведь я ещё ни с кем… Владимир опустил глаза. Евгений ждал, что тот спросит снова, был ли этот поцелуй на самом деле или нет, но его друг молчал и только смотрел в сторону. Дни шли, и однажды Онегин напомнил Ленскому об обещании познакомить его с Лариными. - Да, да, конечно! – воскликнул Владимир. – Поедем сегодня же. - Без предупреждения? - Они будут рады познакомиться с новым человеком, а ты увидишь Ольгу. И Татьяну. - Ну что же, если ты в них так уверен, едем. - Уверен, друг мой, уверен. Этим же вечером Евгений был с благосклонностью принят в доме Лариных. Не обратив поначалу никакого внимания на Татьяну, он стал разглядывать её младшую сестру. Голубоглазая и белокурая девушка была очень похожа на свою мать, хлопотавшую около гостей. Темноглазая и тёмноволосая старшая сестра её держалась несколько в стороне и молчала, не перебивая радостного щебетания Ольги, обращённого к Ленскому. Она смотрела на Онегина, и он казался ей воплощённым героем всех прочитанных ею романов. Высок, строен, хорош собой, учтив. Что же ещё нужно провинциальной девушке, никогда не встречавшей прежде таких мужчин, чей круг знакомства был ограничен соседями-помещиками. Нет, Татьяна была не такова. Ей хотелось чего-то возвышенного, романтического, душевного. Она жаждала любви и уже любила его, ещё не зная, кто же он, её придуманный возлюбленный. Девушка хотела, чтобы у них всё было, как в тех романах, которыми она зачитывалась и до сих пор держала под подушкой. И вот обычный летний вечер решил всё. Герой был явлен, и Татьяна им покорена. Евгений наконец обратил внимание на старшую сестру и задал ей несколько приличествующих вопросов. Она отвечала односложно и даже, как показалось Онегину, неохотно, и разговор вскоре оборвался. За ужином их посадили друг против друга, но Евгений не замечал тех осторожных взглядов, которые Татьяна бросала на него украдкой. Он смотрел на Ленского, который мило говорил с Ольгой и держал её за руку. Она же открыто, по-детски, улыбалась юноше и не торопилась отнимать руки своей. Онегин почувствовал, как в его сердце маленькой огненной змейкой вползла ревность. Он ревновал Владимира к Ольге, он не хотел, чтобы она говорила с ним, улыбалась ему и даже сидела возле него. «Что со мной? Я странно себя ощущаю, будто в груди что-то жжёт. Я больше не могу так, сегодня же объяснюсь с ним. И дальнейшая жизнь моя будет зависеть от его слов. Примет или нет он любовь мою, а не дружбу. Я не могу долее находиться рядом с ним, зная, что на другого человека смотрят глаза его, другому он улыбается и, быть может, скоро другие губы поцелуют его, другие руки коснутся его волос, лица, тела. Чужие руки, не мои». - Друг мой, Владимир, не пора ли нам? Уже поздно. Хозяевам на покой укладываться надо. - Да, да, ты прав. Идём. Доброй ночи. Онегин и Ленский откланялись и уехали. Кони мчали их мягким галопом прямо по полям и лугам, без дороги. Из-под копыт взлетали испуганные полевые птицы, какие-то насекомые. - Давай поедем по дороге, Евгений. Не дай Бог лошадь в кротовью или мышиную нору ногой угодит. И куда мы едем? Куда ты меня стремишь? - Хорошо, поедем по дороге. Сворачивай налево. А куда мы едем? На реку, что около моего дома. Ты, может, не помнишь, но во время болезни я спрашивал тебя, не хочешь ли ты искупаться вечером. Ты захотел и вот теперь мы едем. - Но ведь уже ночь, - возразил Владимир. - Пусть ночь, но какая прекрасная. Ночь и в самом деле была чудесной. Полная луна заливала ярким светом всю землю, была отчётливо видна чуть ли не каждая травинка, каждый камешек. Было очень тепло, земля остывала после дневного зноя и отдавала жар свой воздуху. - Погода, наверное, скоро переменится, - сказал Онегин. - Отчего ты так думаешь? – поинтересовался его спутник. - Такие тёплые ночи предвещают скорые дожди, а дожди – это прохлада. И тебе тогда уж нельзя будет купаться. Их лошади мерно рысили по дороге. Вот миновали они старый дуб, место их первых встреч, поля, деревни с тёмными избами, где не было ни одного огонька. Вот и холм, тот самый, на котором стояли они в прошлый раз. Друзья спустились к мосту, перешли на другой берег и спешились. Барский дом был тёмен, лишь на кухне горела свеча. «Должно быть это Гильо ждёт меня», - подумал Евгений, но вслух ничего не сказал. Ленский оглядывался вокруг. - Как удивительно всё выглядит при лунном свете, - произнёс он. – Необычно и как-то сказочно. Вода в реке словно мерцает. - Хочешь окунуться в это мерцание? – спросил его друг. - Да. Онегин привязал лошадей к старой берёзе, росшей на берегу, и повёл Владимира к хорошо знакомой ему тихой заводи, где любил купаться сам. Вскоре одежда их уже лежала на траве, а сами они в одних только нижних рубашках и штанах вошли в тёплую воду. Ленский зашёл по грудь, протянул вперёд руки и зачерпнул воду ладонями, сложенными горстью, потом разжал пальцы и мерцающие в лунном свете струйки пролились обратно в реку. - Как красиво, - проговорил он. - Здесь растут и лилии, только ночью они закрыты, - сказал Евгений. - Как жаль. Они замечательно смотрелись бы в лунном свете, - отозвался Владимир. – Белые лилии в белом лунном свете. Он плеснул водой себе в лицо. Его рубашка, и без того уже намокшая, облепила тело. Ленский, балуясь, ударил ладонями по поверхности воды раз, потом другой. В мелких бегущих волнах колебались отражённые луна и звёзды, дробясь на мозаичные кусочки. «Как же он хорош сейчас. И как юн». Онегин чувствовал, что теряет голову. Кровь прилила к его лицу, оно горело. Он сделал шаг, другой, оказался позади своего друга и положил руки ему на плечи. Владимир замер. Евгению показалось, что он даже перестал дышать. Онегин придвинулся ближе, легко сжал плечи друга и наклонился к его уху. - Тот поцелуй, - тихо проговорил он. – Это правда. - Зачем? – так же тихо спросил Ленский, заметно напрягаясь. - Я скажу тебе. Только обещай выслушать меня, не перебивая и не пытаясь убежать. Мне нужно высказаться и ты должен будешь дать мне ответ свой. От этого будет зависеть моя жизнь. - Хорошо, я слушаю. - Я люблю тебя. - Ты шутишь! - Нет, я серьёзно. Владимир вздрогнул, но промолчал. - Я знаю, что это звучит для тебя странно, но это так. Поверь, для меня это также неожиданно. Я никогда не думал, что могу влюбиться в мужчину. Не флиртовать и не играть в чувства, а влюбиться по-настоящему. Ты нужен мне ежедневно, ежечасно, в твоё отсутствие на меня нападает хандра, с тобой же я словно летаю, я счастлив и доволен жизнью. Я готов на всё, чтобы ты позволил приблизиться к себе, вот так, как сейчас, и быть рядом с тобой постоянно. Лицезрение того, что говорил ты с Ольгой, улыбался ей, резало меня ножом по сердцу. Что тебе Ольга? Разве сможет она полюбить тебя, как я люблю. Она всего лишь наивная провинциальная барышня, чьё образование заключено в паре десятков французских романов, прочитанных ею. Что сможет дать она тебе? Скучные вечера, капризных ревущих детишек, разговоры о соленьях-вареньях, жалобы на нерадивость слуг. И ты привыкнешь к этому. Останутся в прошлом поэзия и философия, будут позабыты Шиллер и Кант. Ты будешь слушать не возвышенные строфы, а просьбы о деньгах на новое платье или шляпку, о поездке на зиму в столицу или ещё что-то подобное. Мы же с тобой равны, пускай и есть разница между нами. Похоже на противоречие, но это так. Я так тебя люблю, что готов пожертвовать всем, что имею, стать таким, как ты захочешь, выполнить любое желание твоё, лишь бы ты остался возле меня. Онегин говорил и говорил, голос его постоянно менялся, он то становился волнующим и жарким, то жалобно-просительным. В самом конце своего признания Евгений медленно стянул рубашку с правого плеча Владимира и стал целовать влажную кожу, легко касаясь её губами и постепенно продвигаясь к шее, уху, скуле. - Евгений, ты сумасшедший. Мы же друзья. Голос Ленского был растерян и взволнован. - Да, я сошел с ума и продолжаю это делать. Ты – вина этому и причина. Я схожу с ума, когда ты рядом и когда тебя нет, но пока я ещё осознаю себя. Скажи только слово, оттолкни меня и я уйду. Дружбе нашей тогда настанет конец, потому что я не могу быть твоим другом, ибо я желаю большего. Владимир несильно дёрнулся, но руки Онегина удержали его. Евгений повернул его к себе лицом. - Что же ты молчишь, Володя? Ленский опустил глаза, избегая взгляда своего друга. - Евгений, ведь это грязно, это грех. В Библии сказано… - Я знаю, что сказано в Библии, - перебил его Онегин. – Только о любви нет там ни слова, а любовь не может быть ни грязной, ни греховной, к кому бы ты её не испытывал. Скажи мне честно, Володя, что чувствуешь ты ко мне? Это сравнимо с чувствами к Лариной? - Я… не знаю. Я растерян, не готов к… такому… таким известиям. Я не могу определить чувства свои. Разве можно сравнивать то, что я ощущаю к тебе и к Ольге. - Что можешь ты ощущать к ней? Вас сговорили в детстве ваши отцы, ты вырос с мыслью, что однажды она станет твоей женой. Ты привык к этому. Ты чувствуешь всего лишь привычку, а не любовь. - Я уже совсем ничего не понимаю. Но, Евгений, такие отношения невозможно скрыть, об этом узнают и что о нас подумают,- голос Владимира был едва слышен. - Если это так важно для тебя, мы можем уехать в Европу, в любую страну, какую ты пожелаешь. Мне думается, что там наши отношения никого волновать не будут. - Я… не знаю. - Давай попробуем, прошу тебя, - Онегин осторожно обнял друга за талию и привлёк к себе. Тот опять напрягся и словно сжался весь. - Расслабься, - прошептал Евгений. – Я обещаю, что ничего не сделаю против твоей воли. Он приподнял Владимира за подбородок и провёл пальцем по его губам. Они не были сухими, как в прошлый раз, когда Ленский болел. Теперь губы его были мягкими. Онегин прижал к себе своего друга и почувствовал, как сильно колотится его сердце, как отвердели соски и вздрагивает всё тело. - Я обещаю, что тебе будет хорошо, - проговорил Евгений. Он провёл языком по губам Владимира и тот приоткрыл их. - Ты молодец, - шепнул Онегин и приник к ним. Его жадный рот захватывал то верхнюю губу Ленского, то нижнюю, язык его проникал внутрь и сплетался там с себе подобным, дразня и лаская его. Правая рука Евгения, ещё не решавшегося прикоснуться к голому телу, скользила по мокрой рубашке, задевая твёрдые соски, по плечу, вплеталась в волосы, перебиралась на спину, спускалась ниже, сминая ягодицы сильными пальцами. Онегин чувствовал, как тело Владимира отвечает ему. Его рука скользнула к паху, накрывая отвердевающий член, слегка сжимая и отпуская его, и снова сжимая. Ленский дрожал. Ему вдруг стало не по себе от этих новых для него ощущений. Он не был невеждой в подобных вопросах, друзья-студенты в Германии достаточно его просветили, но, то было только на словах. До дела он так и не дошёл. И вот теперь… Крепкая мужская ладонь ласкает самое сокровенное его место. Ласкает в воде, через ткань белья, но от этого чувства почему-то только острее. - Почему ты дрожишь, любовь моя? - с нежностью выговорил Евгений. – Ты замёрз? Тебе нельзя охлаждаться. Идём же на берег, я согрею тебя. Они вышли из реки. Вода сбегала с них ручьями, и Онегин первым разделся донага, выжал рубашку и штаны и повесил их на ближайшем кусте. - Давай, снимай и ты одежду, в мокром скорее застудишься, чем так. - Может, не надо? – робко спросил Владимир. Он видел возбуждение Евгения и ему было как-то нехорошо. Но не оно страшило его. Собственное тело предавало Ленского. Голова его ещё была во власти сомнений, а тело жаждало прикосновений, пугающих и волнующих одновременно. Онегин подошёл к Владимиру и потянул с него рубашку через голову. За ней последовали штаны, упавшие мокрой тряпичной кучей. Евгений выжал их, встряхнул и тоже развесил по кустам. Обернувшись, он увидел, что Ленский стоит, обхватив себя руками, и смотрит на него. Онегин подошёл, остановился в шаге и коснулся его. - Володя, ты совсем холодный. Я могу согреть тебя, если ты хочешь. Ты… знаешь, как. Я хочу этого, а ты? Как ты? У Владимира кружилась голова, сердце его трепетало, колени собирались подогнуться, если он сделает хоть один шаг, но рассудок его уже был затуманен желанием, этим новым, неизвестным ему прежде ощущением. В паху у него всё горело, хотя член и яички сжались от холода. Евгений ждал и Ленский сказал «да». Онегин шагнул к нему, обнял и прижал к себе, согревая своим телом. Владимиру он показался таким горячим, что холод, охвативший было его, сразу отступил. Он нерешительно положил свои руки на плечи Евгению. - Я не смогу уже остановиться, не смогу сдержать себя в своём желании, - проговорил тот. – Ты понимаешь это? - Да, - последовал ответ. – Я всё понимаю. Я… тоже хочу этого, Женя. У Онегина от этих слов словно что-то замкнуло в голове. Все опасения и сомнения остались где-то за гранью здравого смысла. В страстном порыве он впился в губы Ленского. Не разрывая поцелуя, они опустились на колени, потом легли на траву. Евгений покрывал неистовыми поцелуями тело того, кого он так желал, не веря себе, что это стало возможным. Он вобрал в рот поникшую было плоть своего любовника и она вновь воспряла. Онегин ласкал её плотно сжатыми губами по всей длине, облизывая головку, ерошил чёрные кудрявые волоски, целовал пушистые яички. - Какой ты мохнатенький, любовь моя, - сказал он, проведя языком по тёмной дорожке, тянущейся к пупку, и потёрся щекой о пах Владимира. Ленский не отвечал. Он лежал, глядя в небо, и ночные светила качались и прыгали у него перед глазами. Его пальцы вцепились в траву и судорожно сжимались, выдирая её с корнями. - Что же ты молчишь, милый мой? Скажи хоть что-нибудь, - торопливо говорил Евгений, целуя грудь и шею своего любовника. – Хорошо ли тебе так? Владимир закрыл лицо руками, пахнущими свежесорванной травой. - Мне стыдно, - произнёс он тихо. - Чего же? - Мне стыдно оттого, что так хорошо, что ты видишь меня… там, ласкаешь так, что всё дрожит внутри. Онегин, часто дыша, отнял руки Ленского от лица и сказал: - Пожалуйста, смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза, когда продолжу ласки свои там… дальше. Позволишь ли ты? - Да-а. - Прости, любовь моя, если тебе сейчас будет немного неприятно, может даже чуть-чуть больно. Это только сначала. Ведь ты же ещё ни с кем?.. Боже, какую глупость я спрашиваю! - Ни с кем. Никогда и ни с кем не было у меня ничего и сейчас всё, что происходит… А-ах! Пока Владимир говорил, Евгений согнул его ноги, раздвинул и опустился между ними, устроив ягодицы любовника на своих коленях. Смочив палец слюной, он коснулся входа и медленно, но не останавливаясь, вставил его полностью. Ленский негромко ахнул. Онегин начал осторожно растягивать его, в едином ритме лаская твёрдую плоть Владимира и двигая пальцем внутри него. - Расслабься, милый мой, ты очень сильно сжался. И смотри же на меня. - Я… постараюсь. Но не проси смотреть, уволь, не буду. Мне стыдно. - Не надо стыдиться, ведь я же люблю тебя, поэтому и делаю это. Ни с кем другим мне и в голову бы не пришло. Сопротивление мышц понемногу слабело, они помягчели, и Евгений вставил второй палец, затем третий, не прекращая ласкать член Ленского, пробегая по нему пальцами другой руки, дразня головку, чтобы отвлечь своего любовника. Пальцы Онегина задевали внутри чувствительные места, и Владимир негромко вскрикивал и прогибался в пояснице, невольно подаваясь навстречу. Внезапно плоть его напряглась, дёрнулась, и белёсая струя семени выплеснула на руку Евгения и живот самого Ленского. Последний при этом со стоном выгнулся и расслабленно лёг на коленях своего любовника. Онегин, чей член болезненно ныл от желания плотского единения, спросил: - Как тебе было, любовь моя? - Никогда я раньше не испытывал ничего похожего, поэтому не знаю, с чем можно это сравнить, - последовал невнятный ответ. - Желаешь ли ты и мне такого удовольствия? - Желаю. - Тогда я проникну своей плотью в твою. Не дожидаясь ответа, Евгений развёл ноги своего любовника как можно шире, подсунул одну руку ему под поясницу и приподнял его бёдра. Другой рукой он взял свой член, приставил его к входу Владимира и мягко надавил, вталкивая свою плоть, раздвигая сжавшуюся было чужую. Ленский зашипел сквозь зубы. - Потерпи немного, милый мой. Я осторожно, не буду торопиться. Скоро тебе опять будет хорошо, вот увидишь. Расслабься, прошу. Говоря это, Онегин гладил Владимира по животу и ногам, чувствуя, как ослабевает напряжение мышц. Ленский рвано выдохнул и сказал: - Давай же, ты ведь хочешь. Евгений закинул его правую ногу на своё плечо и сделал первое осторожное движение. Владимир дёрнулся, но промолчал, закусив губу. Глаза его, смотревшие на луну, заблестели. - Я представляю, милый мой, любовь моя, что тебе сейчас не очень-то хорошо, но прошу ещё раз, потерпи. Я потихоньку. И я счастлив, что стал у тебя первым. Онегин взял руку Ленского и поцеловал середину ладони, зелёной от травяного сока. Затем возобновил движения, стараясь, чтобы они были как можно более плавными. Рука его покрыла опавшую плоть Владимира, и он ощутил, как она снова наполняется желанием, наливаясь и увеличиваясь в его ладони. Евгений начал поглаживать её, стараясь попадать в такт своим движениям. Ленский чувствовал, как член Онегина скользит внутри него, сначала преодолевая сопротивление, потом всё легче и легче. Боль, показавшаяся поначалу нестерпимой, почти ушла, смешавшись с удовольствием, какого он никогда не испытывал прежде. Он уже не стремился вытолкнуть чужую плоть, он желал её, желал принять в себя как можно глубже. Стонущие выдохи и возгласы обоих мужчин разносились над водой. В ответ река чуть слышно плескала о берег и шуршала камышами. Небо на востоке слегка зарозовело, стало прохладнее, но любовники не замечали этого. Их разгорячённые тела бились друг о друга в ожидании разрядки. Первым кончил Евгений, содрогнувшись и излившись внутрь своего любовника. Ещё не совсем придя в себя, он начал ласкать Владимира, не выходя из него. Вскоре и тот издал негромкий протяжный стон, и снова белёсая струя брызнула на его живот. Он расслабленно соскользнул было с коленей Онегина, но тот поднял его и, обняв, прижал к себе. - Любимый мой, хочу только с тобой быть всегда. Я весь твой и всё, что есть у меня, твоё, только и ты будь моим и ничьим больше. Я на всё соглашусь, только бы ты любил меня. Любовники сидели на земле обнявшись до тех пор, пока утренний ветерок не напомнил им об их наготе. - Оденемся и идём в мой дом, - сказал Евгений. – Я велю затопить баню, там мы прогреемся, я могу тебя и веником похлестать, чтобы выгнать холод изнутри. Знаешь, я полюбил это. Так легко делается после того, как тебя берёзой или рябиной обиходят. Потом будем пить квас, горячий чай с мёдом, обедать, сидеть у камина со стаканом вина. Или играть. Хоть в карты, хоть в бильярд. Я обнаружил, что у дядюшки была бильярдная, которой он почти не пользовался, так, для гостей держал. - Постой, а что подумают твои люди, если я явлюсь ранним утром, да ещё в таком виде? – с сомнением спросил Ленский, одеваясь и невольно морщась от боли. - Пусть думают, что хотят, это не их дело. Мы молоды, веселы, свободны. Гуляли до утра, теперь вот отдохнуть ко мне заехали. Идём же. - Н-ну, ладно. Онегин взбежал по берегу до берёзы, где были привязаны их лошади. Владимир неловко поднялся следом. Евгений бросил на него обеспокоенный взгляд. - Как ты себя чувствуешь? Я… был несдержан и теперь тебе нехорошо? Ленский криво улыбнулся и сказал: - А ты сам-то как думаешь? Как может тело ответить на вторжение извне, да ещё таким образом? Расплата за удовольствие, испытанное недавно, получите и распишитесь. Онегин подошёл к нему, обнял и коснулся его губ своими. - Прости, - произнёс он, чуть отстраняясь, - я потерял голову в эту ночь, я причинил тебе боль. Но это только оттого, что люблю, что желаю обладать тобой, полностью, без остатка. Ты отдохнёшь у меня несколько дней и здоровье твоё поправится. Евгений взял руку Владимира и приложил к своей груди слева. - Ты слышишь? Сердце не умеет лгать, это не язык. Оно колотится так быстро, потому что я взволнован. Несмотря на то, что между нами было, я всё равно ещё ни в чём не уверен. Жизнь моя будет зависеть от твоего решения. - Я не могу так сразу, Женя. Мне нужно всё обдумать. - Я понимаю и не тороплю, но прошу, не затягивай с ответом. - Я постараюсь. - Ну, а пока ты мой гость, мой любимый гость. Последние слова Онегин прошептал любовнику на ухо. Они не торопясь дошли до господского дома. Услышав, что во двор зашли лошади, на крыльцо выскочил Гильо, встрёпанный, с покрасневшими глазами. - Барин! Вы живы! - А с чего бы мне помереть? - Как не вернулись вы вчера вечером, так я не знал, что и думать! - Полно, полно. Ведь я не мальчик, который нуждается в присмотре. Я взрослый человек, могу и погулять с другом ночку-другую. Вели лучше гостя моего устроить, чтоб отдохнуть нам. Потом мы в баньке попаримся, чайку-кваску попьём, поболтаем обо всём. - Слушаюсь, барин. Ленский был устроен в гостевой комнате, его лошадью занялся конюх. Евгений лёг на кушетку в кабинете и сразу заснул. Встал он после полудня. - Что друг мой? – спросил Евгений у своего слуги. - Спит ещё, барин. - Пусть завтрак нам накроют, я разбужу его. Онегин вошёл в гостевую. Плотные занавески на окнах не могли полностью сдержать дневной свет и в комнате царил светлый полумрак. Владимир спал, и лицо его было спокойным и умиротворённым. - Просыпайся, мой милый. Евгений легко поцеловал его в висок. Ленский открыл глаза, взгляд его был рассеян. - Это ты. А сколько времени? - Недавно двенадцать пробило. Не нужно больше спать, тяжело голове будет. Сейчас позавтракаем и в баньку. Наверное, уж готова. - Зачем в баньку? - Погреться, холод из костей твоих выгнать, чтобы ты не заболел больше. День нынче выдался прохладный, пасмурный, сменилась погода, как я и говорил. В тепле сейчас посидеть самое то. Поговорим, чайку там попьём с вареньем. Ты любишь варенье? - Я не охотник до сладкого. - А я люблю, но не всякое. Пуще всего из земляники лесной, особенно если она на припёке росла. Ягода мелкая, суховатая и вкус с горчинкой, а варенье из неё душистое, летним лесом пахнет. Попробуй непременно. - Хорошо, друг мой, - отозвался Владимир и сел в постели. Онегин склонился и поцеловал его в губы. За дверью раздался еле слышный скрип. Любовники моментально повернулись на этот звук. Хозяин подошёл к двери и выглянул в коридор. Он был пуст. - Не волнуйся, душа моя, - успокоил он своего гостя. – Этот дом стар, должно быть это половица подо мной просела, когда я сюда шёл, а теперь выправилась. - Хорошо, если так, - обеспокоенно сказал Ленский, вставая. – Я не хочу, чтобы кто бы то ни было узнал о нас. В тёмной глубине коридора Гильо как можно тише отходил назад. «Возможно ли, мой барин и наш сосед? Но, это явно был звук поцелуя». Мысли метались в голове слуги, но тут он заслышал шаги своего хозяина и поспешил навстречу. - Завтрак на столе, барин. - Хорошо. Ты никого здесь не видел? - Нет, барин. Гильо приложил все усилия, чтобы выговорить это обычным голосом. - Ну ладно, мы сейчас будем. За столом хозяин и гость не столько ели, сколько разговаривали. И в бане они больше развлекались, хлеща друг друга вениками и обливая водой, чем мылись. Евгению было невыносимо смотреть на обнажённое тело Владимира, но и отказаться от этого зрелища он не мог, любуясь им, таким желанным. Не время было и не место для любовных утех, но естество всё-таки взяло верх над здравым смыслом, когда Ленский вылил на себя ведро воды, и она сбежала по его спине, ягодицам и ногам быстрыми струйками. Владимир отжимал свои чёрные волосы, когда Онегин неслышно подошёл сзади, повернул его к себе, прижал к бревенчатой стене и впился в губы. Удивлённый Ленский не без труда отстранил его. - Ты что? Нельзя здесь. Нет. - Почему нельзя? Уже отвердевший член Евгения упирался в низ живота Владимира, а его рука по-хозяйски ласкала плоть любовника. - Не место здесь. И там… неловко ещё. - Я не трону тебя там. Я только здесь, рукой. Онегин обхватил оба члена своей ладонью и начал быстро двигать ею, закрыв рот любовника поцелуем. Не имея возможности издать какие-либо звуки, тот лишь изгибался, удерживаемый за спину другой рукой. - А-ах! Ленский всё-таки сумел разорвать поцелуй и вскрикнул на вдохе. Тут же следом кончил и Евгений. - Люблю, люблю тебя, - быстро говорил он, касаясь губами шеи и плеч своего любовника. - Тише, нас услышат, - шептал Владимир и гладил Онегина по волосам. Потом они сидели в удобных креслах, пили чай с вареньем из лесной земляники и говорили ни о чём. Платье Ленского было вычищено и он мог бы уехать в своё имение, но Евгений удержал его. - Погости хоть пару дней, - попросил он. – Я уж и записку с мальчиком отправил, чтоб о тебе не волновались. - Но… Прилично ли? – засомневался Владимир. - Пожалуйста, - просительно посмотрел на него Онегин. - Ну хорошо, - сдался его любовник. Они не скучали эти дни. Евгений не тревожил Ленского, но постоянно с какой-то жадностью поглядывал на него. Того же эти взгляды весьма смущали. В последнюю ночь, когда разошлись они по своим комнатам, Владимир не ложился. Он был уверен, что Онегин скоро придёт. И тот пришёл, едва в доме всё затихло. Лицо его было грустным. - Ты ещё не лёг? – сказал он с порога. - Нет. - Ты завтра уедешь, любовь моя. - Нехорошо долее оставаться в твоём доме, - отозвался Ленский. – Довольно я уж пожил здесь, пора и к себе. - Позволь же мне любить тебя сегодня, - сказал Евгений и, взяв Владимира за руку, поднял его с дивана, на котором тот сидел. Ленский не ответил. Обняв обеими руками любовника за талию, Онегин повторил свою просьбу. - Может, не стоит, - тихо проговорил Владимир, отвернувшись, но не пытаясь вырваться. - Но почему же, милый мой? Тебе было плохо со мной? – спросил Евгений, стараясь заглянуть в глаза своего любовника. - Нет, не было, - закусив губу, ответил тот. - Так в чём же причина? Ленский повернулся к нему и в глазах его блеснули слёзы. - Как ты не понимаешь, - тихо, но с явной злостью, проговорил он. – Как бы ни было мне хорошо с тобой, связь наша противоестественна и греховна. Я сознаю это, как и то, что в любой момент, как ты коснёшься меня, готов уступить, отдать себя в твои руки, такие нежные и ласковые. Уступить, чтобы ещё раз ощутить на своих губах твои губы, почувствовать вкус твоих поцелуев. Моё тело в любой момент готово предать меня, не слушая голоса рассудка. Кроме того, отношения наши в любой момент могут быть раскрыты. Какого мнения о нас будут наши соседи? Скрываться же долго я не смогу. Под конец своей речи Владимир смотрел на Онегина почти жалобно. - Пойми же меня, Женя. Я не смогу выдержать такой жизни. Я всегда жил открыто. - Мы уедем, уедем отсюда, любимый мой, - Евгений целовал Ленскому руки. – Меня ничто не держит здесь. - У любви нашей всё равно не будет будущего, - негромко сказал Владимир. - Так я… небезразличен тебе, Володя? - Я… не знаю. Ленский расслабленно стоял перед Онегиным, опустив голову, но, когда тот начал целовать его, сначала осторожно, потом всё более настойчиво, внезапно ответил на поцелуи, словно что-то решил для себя. Возбуждение уже начало охватывать его, он уже желал единения со своим любовником и все мысли вылетели у него из головы. Наспех сдёрнутая одежда лежала на диване, они же устроились на кровати и Евгений не торопясь прошёлся по всему телу своего милого, покрыв всего его поцелуями. Не обошёл он вниманием и отвердевшую уже плоть в чёрных завитках волос. - Повернись, душа моя. Я хочу расцеловать каждую косточку на спине твоей, каждую ямку. И войти в твою жаркую глубину. Владимир, лежащий с закрытыми глазами, молча перевернулся на живот. Он уже не мог бороться с собой, своим вожделением, желанием плотской любви. «Прости меня, Господи. Прости мне этот грех мой, ибо слаб я». Пальцы Онегина между тем скользили внутри него, посылая чувственные волны на самой границе с болью. Но вот они исчезли, оставив после себя пустоту, которая скоро была вновь заполнена. Евгений осторожно приподнял бёдра Ленского и тот опёрся локтями о постель. Пустота внутри вновь появилась и вновь исчезла. Время словно остановилось для Владимира. Он чувствовал скольжение плоти в себе, чувствовал руки, то мнущие ягодицы и бёдра, то ласкающие его член в такт движениям. Ленский постанывал и то опускал голову вниз, чтобы увидеть, как рука Онегина двигается вдоль его плоти, то поднимал её, и всё это время незаметно для себя ускоряя ритм, уже насаживаясь на член любовника, желая его всё больше. Первым кончил Евгений, вскрикнув с коротким придыханием и выпустив плоть Владимира из своей руки. Тот сам довел дело до конца и упал на постель плашмя, часто дыша. Рядом устало опустился его любовник. Онегин погладил Ленского по спине, но тот не шевельнулся, лишь вздрогнул, когда рука перешла на ягодицы. Евгений повернул любовника лицом вверх и поцеловал его в губы. - Спасибо тебе, Володя. Я люблю тебя, - проговорил он. - Иди к себе, прошу, - тихо отозвался Владимир, не открывая глаз. Онегин оделся и вышел, а Ленский так и остался лежать на спине с закрытыми глазами, из которых медленно, одна за одной, выползали слезинки. Утром следующего дня Владимир покинул дом Евгения. Распрощались они как друзья, но под конец Онегин спросил: - Когда я буду иметь удовольствие увидеть тебя снова? - Не знаю, - ответил Ленский, сдерживая перебирающую в нетерпении ногами лошадь. – Я напишу. Скоро конец лета, дел много. Он уехал. Евгений каждый день ждал его письма, но только через неделю мальчик принёс записку из Красногорья. «Я жду тебя у нашего дерева завтра». Онегин с трудом дождался этого завтра и уже в восемь утра стоял под дубом и смотрел на Красногорье. «Совсем как тогда, весной», - вдруг вспомнилось ему. – «Тогда я тоже стоял вот так и видел Володю издалека, ещё не зная, кто он». Сегодня он опять всматривался вдаль, с нетерпением ожидая своего любимого. Ленский появился через час. Он подскакал к дубу, спешился, и любовники встали друг против друга на расстоянии нескольких шагов. Евгений молчал, не зная, чего ожидать, а Владимир – что сказать. Наконец последний сделал шаг вперёд, совсем небольшой, но Онегин правильно понял его значение. Он подбежал к любовнику и обнял его. - Володенька, я так скучал по тебе, - проговорил Евгений, прижимая того к себе. Поколебавшись, Ленский тоже обнял Онегина, положив свою голову ему на плечо. - Я тоже. - Володенька, милый мой, любимый. Евгений целовал Владимиру лоб, виски, глаза. Тот не отворачивался, а когда дело дошло до губ, охотно ответил. Старый дуб стал свидетелем их любви в этот день и в другие дни тоже. Граница их владений стала местом их встреч. Онегин был бы рад видеть своего милого Володю хоть каждый день, но тот отговаривался делами. - Какие же дела у тебя, душа моя? – спросил Евгений, целуя ему руку. - Самые повседневные. За поместьем присмотр нужен, не стоит во всём на управителя надеяться. Соседей навещаю иногда, нельзя же совсем визиты прекратить, это может вызвать ненужные разговоры. - Ты… и у Лариных бываешь? – в голосе Онегина чувствовалось напряжение. - Бываю. - И что они? - Что? Ничего особенного. Ленский устремил взгляд перед собой и продолжил: - Ольга всё также весела и мила, Татьяна молчалива и печальна. Вот только, когда маменька их про тебя спросила, её лицо как будто оживилось. - Что же она спросила? – поинтересовался Евгений. - Вижу ли я тебя, как ты поживаешь, да почему к ним не заезжаешь. - Что ты ответил? - А что я мог сказать? Что мы… Владимир повернулся к своему любовнику. - Сказал, - продолжил он, - что вижу иногда, пару раз поговорили. Что ты здоров и в имении твоём всё благополучно. Ей и этого было достаточно. Онегин не стал больше ни о чём спрашивать и они ещё долго сидели молча под старым дубом, прежде чем распрощались, уговорившись встретиться через три дня. Назавтра перед обедом Гильо подал барину неподписанное письмо, заклеенное розовой облаткой. - Откуда это? От кого? – спросил его Евгений. - Не знаю, барин. Одна из девушек, что во дворе сейчас были, подала его мне. Сказала, что подбежал к ней незнакомый мальчик лет двенадцати, сунул письмо, протараторил, что для барина и исчез. Онегин вскрыл письмо и пробежал его глазами. Лицо его при чтении выражало то удивление, то досаду. В конце оно сделалось печальным. «Бедняжка, наивный ребёнок», - подумал он, складывая бумагу в несколько раз и пряча её в карман. – «Бедная Татьяна. Она признаётся мне в любви. Мужчине, которого видела один раз, о котором не знает абсолютно ничего. Я не должен подавать ей надежды. Каков бы я ни был раньше, сейчас я не стану играть чувствами девушки. Мне нужно объясниться с ней, но так, чтобы не ранить уж слишком её сердца». На следующий день, ближе к вечеру, Евгений приехал к Лариным. Взволнованная Татьяна, всё это время не находившая себе места, выбежала в сад, едва увидев его подъезжающим к их дому. Она вовсю уже корила себя за необдуманный поступок и боялась встречи с тем, кому вчера написала о своей любви. Бледная и дрожащая, она бродила по самым дальним аллеям, по самым узким тропинкам, надеясь избежать страшной встречи, избежать пугающего её объяснения. «Несомненно, он приехал только для этого. Мне просто нужно погулять подольше, он не найдёт меня здесь и уедет. Мне нужно подождать этого, а только потом вернуться домой». Так думала бедная девушка, но везение оставило её. Она столкнулась с Онегиным, когда свернула с узкой тропки на аллею. И без того бледная, Татьяна сделалась как мел, её затрясло, как будто она увидела призрак. Девушка сделала шаг назад. - Постойте, Татьяна Дмитриевна, не убегайте. Нам нужно поговорить. Она остановилась и опустила голову, сцепив перед собой руки. Евгений не стал подходить ближе, чтобы не пугать девушку и заговорил, стоя в нескольких шагах от неё. - Я получил ваше письмо. Татьяна вспыхнула, снова побледнела, прижала руки к груди и словно вся сжалась. - Не отпирайтесь, только вы могли так написать. Но я не хочу, чтобы вы обманулись на мой счёт. Я не достоин любви вашей и чувства ваши пропадут понапрасну, если будут обращены на меня. Поверьте, я не лгу. Я не могу любить вас, а причин этому вам лучше не знать. Забудьте меня, я не создан быть супругом и отцом. Вы полюбите другого и будете с ним счастливы, со мной же – никогда. Девушка молчала, по-прежнему не поднимая головы. - Идёмте в дом, - продолжил Онегин.- На улице стало уже довольно прохладно. Он подошёл к Татьяне и предложил ей руку. Она покорно оперлась на неё и они молча пошли к дому. Евгений побыл у Лариных ещё немного и уехал. Встречи его с Ленским продолжались, но сделались реже по причине прохлады и дождей. Сырая земля не располагала даже к сидению на ней, не говоря о чём-то большем. Теперь они могли видеться только когда бывали друг у друга в гостях. Онегин не изменял своим чувствам. Он всё так же любил Владимира, всё так же желал его, и на каждом их свидании говорил ему об этом, со страстью лаская своего возлюбленного. Ленский отвечал ему взаимностью, пусть и не пылкой, но иногда бывал не то чтобы холоден, а словно как-то отстранён и рассеян. Однажды Евгений спросил его о причине такой рассеянности. - Мне кажется, Володя, что иногда в наши встречи ты думаешь о чём-то совершенно постороннем. О чём? - Да, - задумчиво отозвался Ленский. – Скажи мне, Женя, веришь ли ты в судьбу, в потусторонний мир, в духов. - К чему такие вопросы? – удивился Онегин. - К тому, что в последнее время у меня бывают странные предчувствия. Мне очень хорошо с тобой, но так не может быть долго. В жизни любого человека есть чёрные и белые полосы. Моя белая полоса уже довольно длинна и мне кажется, что скоро настанет чёрная, и я расплачусь за своё счастье. - Ну что ты, милый мой, не думай о таком. Зачем ты изнуряешь себя подобными мыслями? Евгений прижал любимого к себе. Владимир положил свою голову ему на плечо и проговорил негромко: - И всё-таки, если вдруг я умру, то и тогда буду невидимым около тебя. Почему-то мне думается, что будет именно так. Ты тогда не забывай меня. - Хорошо, Володенька, хорошо, - Онегин погладил любовника по чёрным кудрям, - но лучше ты живым около меня подольше оставайся, прошу тебя. - На всё воля Божья.