You...

Pov Avril avril Lavigne — my happy ending Я сижу в такой уютной и уже совсем родной гостиной в окружении самых близких для меня людей. В камине мирно полыхает огонь, согревая и без того тёплую атмосферу вокруг. Сейчас все выглядят очень счастливыми, но ярче всех светятся голубые глазки мальчика с волосами цвета вороньего крыла и самой широченной улыбкой, какую мне только удавалось увидеть на этом белом свете. — Томас, милый, можешь взять самый большой кусок торта, — ласково мурлычет Тей, гладя только что задувшего свечи и загадавшего желание мальчика по лохматой макушке. — Нет, мамочка, пусть лучше Лили и Роузи выберут, или же вы с мамой. Я не против и самого обычного, — говорит именинник, косясь на аппетитный торт с шестью свечами. — Ох ты ж мой маленький джентльмен, — хохочет блондинка, чмокая мальчишку в щёчку. — Девочки, советую вам воспользоваться таким поводом, братик же не всегда будет таким добрым. Две белокурые малышки — одна голубоглазая, а вторая — зеленоглазая — начинают заливисто хихикать после того, как Момсен подмигивает им. Какими болезненными для меня ни были те роды, я несказанно рада, что эти двойняшки появились в нашей с Тейлор жизни. Они олицетворяют собой всё самое прекрасное на этом свете. Я до сих пор помню, каким было выражение лица моего солнышка, когда четыре года назад я принесла в наш дом счастливую новость о пополнении семьи на две крошечные, но такие светлые, что они способны осветить собой весь мир, жизни. Такой счастливой она была и в тот день, когда я освободилась из плена царства Морфея. Она плакала и смеялась около получаса, пока я извинялась перед ней, обзывая себя всевозможными неприличными словами. Тогда она легонько била меня по щекам своими тонкими пальчиками и говорила, что во всём виновата только она. Моя маленькая девочка послала врачей к чертям собачьим, залезая ко мне в больничную кровать и обвивая моё порядком исхудавшее из-за комы тело руками, покрывая мою шею нежными и тёплыми, словно летний бриз, поцелуями. Она всё горячо шептала мне на ухо, что больше никогда и не за что не отпустит. И со словами «Я люблю тебя больше всех на свете. Я никогда не позволю чему-то столь ужасному, как моя агрессия в тот чёртов день, выйти наружу и ранить тебя снова. Никогда... не в этой жизни, слышишь? Люблю... тебя» уснула, уткнувшись щекой в моё плечо. Уже тогда я понимала, что впереди нас ждёт всё только самое светлое, а если тьма и захочет поглотить нас, — мы со всем справимся, потому что мы наконец-то будем жить... друг для друга. С того дня, как мы с Тейлор забрали этого брошенного родной матерью мальчика с детдома, прошло пять с половиной лет. Помню, только приблизившись к колыбели и заглянув в неё, Момсен встретилась взглядом с заинтересованными глазками цвета летнего неба, от чего лицо её озарила самая добрая улыбка на свете, а уста промолвили: «Привет, Томми». Она с такой любовью смотрела на малыша, которому от силы исполнилось полгода, не прерывая зрительного контакта ни на минуту, целуя его в макушку и всё шепча: «Томас, мой маленький Томас», как будто смакуя звучание этого имени на языке, а он, будучи самым грустным малышом, нашедшим пристанище в этом сером, как и небо за окном, здании, не переставал улыбаться, что я сразу поняла — они нашли друг друга. И тут пред моими глазами всплывает иная картина: мы с Тейлор открываем двери столь желанного дома на холме, по крутой лестнице которого, ведущей на верхние этажи, уже семенит неугомонный трёхлетний мальчишка, в то время, как мы с моей уже женой не перестаём лучезарно улыбаться нашей новой жизни. Привязанность к этому дому возникла мгновенно, только мы переступили его порог. Я так ясно помню последние месяцы своей беременности, когда Тей не отходила от меня ни на секунду, постоянно гладя мой живот своей утончённой кистью руки, на пальце которой красовался тот самый подарок на её двадцатидвухлетие, который сейчас связывал наши жизни, делая нас семьёй, словно это было только вчера. За эти шесть лет я убедилась в истинности двух самых главных аксиом — Тейлор самая лучшая мать и жена на свете и поэтому я попросту не представляю своей жизни без неё. Всё пребывая в собственных раздумьях и воспоминаниях, я и забыла о присутствии наших дорогих друзей — Фрэнсис, которая сейчас занята воспитанием четырёхлетней Эффи, в чём ей помогает её муж Келлин; Линдси, которая уже как два года была счастливой в браке с Билли Джо; десятилетней Бэндит, которая в свои десять лет уже решила, что поступит в ту же академию искусств, что и её папа; Джерарде и Фрэнке, которые только недавно вернулись с кругосветного путешествия. Все они, определённо, были счастливыми, что не могло не радовать нас с Тей. Устроившись на заднем дворе дома, сидя на траве и укутавшись пледами, поскольку вечер довольно-таки прохладный, мы с моими близкими провожаем последний день лета, наблюдая за волшебным закатом. Завтра у Томаса первый день в школе, мальчик и вправду ждёт не дождётся новых перемен в своей жизни. А я на все сто и один процент уверена, что с него вырастет мечта любой девушки, так он хорош во всём. И в то время, как я об этом думаю, кто-то легонько касается моего плеча, прося этим обратить на себя внимание. Обернувшись, я вопросительно смотрю на прижавшихся друг к другу сестрёнок и их старшего братика. — Мамочка, — подаёт голос мальчик, — мы с девчонками хотели спросить, почему ты захотела поженится именно с мамой... почему ты не нашла себе какого-то дядю? — сыночек выглядит растерянным, но по нему видно, что его очень интересует вопрос. Увидев, что все взгляды устремлены на меня, я, немного подумав, решаюсь выпустить на свободу — точно заточившуюся в плену клетки птицу — ту истину, которую вот уже как семь лет прячу под семью замками своей души: — Потому что ни с одним мужчиной я не чувствовала себя такой счастливой, как с вашей мамой, милые мои. Сейчас я и вправду чувствую себя самым счастливым человеком, который и не догадывается о том, что через полсотни лет посвятит в эту истину ещё и своих внуков, а то и правнуков, всё так же лучезарно улыбаясь и нежно держа за руку любовь всей своей жизни.