Помехи

      — Что с тобой? — спросила Канами, разглядывая Мисаки. Они сидели за столиком кафе на улице.       Мисаки проглотила лапшу.       — Что ты имеешь ввиду?       — Не знаю. Ты выглядишь... счастливой.       — А обычно я несчастна? — Мисаки слегка нахмурилась, но почему-то это выражение ощущалось теперь как неестественное.       — Я не это имела ввиду, — нетерпеливо ответила Канами. — Не пойми меня неправильно, но обычно ты гораздо более... ну, напряжена. Я привыкла и уже не обращаю на это внимания, но сегодня ты так расслаблена, что это кажется странным.       Мисаки не могла не признать, что ее подруга права. Она сама даже не замечала, насколько взвинчена была последнее время из-за возросшей активности контракторов, терактов, своей одержимости ВК-201 и... растерянности вызванной Хэем. Но за последние три недели все изменилось.       Мир остался прежним. Никуда не делись контракторы, которых необходимо было выследить и арестовать; пророчество госпожи Хошими оставалось загадкой, а лидеры ИПР, несмотря на свой манифест, не спешили выйти из тени. И она ни на шаг не приблизилась к пониманию их целей.       Единственное, что изменилось — Хэй.       Наутро после первой ночи, что они провели вместе, она проснулась, почти убежденная, что ей все приснилось. Кровать была пуста, и во всей квартире не осталось ни следа его пребывания. Вот только она обычно — да что там, никогда! — не ложилась спать обнаженной, а встав, обнаружила свою вчерашнюю одежду в ванной, аккуратно сложенную на столике. На ней осталось несколько капелек крови с плитки на полу — теперь безупречно чистой. Она едва могла сдержать улыбку, одеваясь на работу.       Если ей и нужны были дальнейшие доказательства, что это был не сон, то она получила их едва выйдя из лифта на работе. Она встретила Оцуку в холле на этаже Четвертого отдела. Та несла стопку папок, но едва только взглянув на Мисаки, ахнула и потащила ее за руку в уборную.       — Ждите здесь! — сказала ей девушка. — У меня в столе есть тональный крем. — И выскочила обратно в коридор.       Мисаки нахмурилась и повернулась было, чтобы пойти вслед за ней. Но тут взгляд ее упал на отражение в зеркале — и на красный след у основания шеи, который откровенно выглядывал из-под воротничка. Лицо Мисаки почти сровнялось цветом с этой отметиной — отчасти от мысли, что коллега ее заметила, но прежде всего от воспоминания о том, как именно она получила эту метку.       — Никому ни слова! — велела она Оцуке, когда та вернулась с тюбиком тонального крема. И запоздало добавила: — Спасибо.       Оцука ответила сияющим взглядом и обещала молчать.       Это был очень медленно тянущийся рабочий день, по большей части состоящий из анализа рапортов и заполнения отчетов. Мисаки обнаружила, что постоянно отвлекается на мысли о грядущем вечере. И о том, будет ли она выглядеть совсем жалко, если повесит платок на окно в первую же ночь. Подчиненные заметили ее рассеянность, и время от времени она ловила на себе их любопытные взгляды. Гримаса недовольства успешно заставляла их вернуться к своим делам, но отчего-то суровое выражение не задерживалось на ее лице надолго.       Когда пришло время обеда, она начала беспокоиться, что он не принимал новое соглашение всерьез. Или, по крайней мере, не настолько всерьез, как она. Будет ли он вообще ждать условного знака в первую ночь? В первую неделю?       В конце концов Мисаки решила, что ей плевать, как это будет выглядеть, и, едва добравшись вечером до дома, выкопала из ящика комода розовый платок и привязала его к жалюзи так, чтобы его было видно из окна снаружи. Она устроилась перед телевизором гадать, что из этого получится, и ждать. Через час она услышала тихий стук во входную дверь.       — Я не знала, придешь ли ты, — сказала она, впуская его. Он был одет как Ли, но смущение и нерешительность показались ей ненаигранными.       — Я же сказал, что приду, — ответил он, войдя в квартиру. Руки он держал в карманах и стоял, не поднимая на нее глаз. Мисаки подошла к нему вполотную и принялась расстегивать пуговицы на его рубашке — наверное, в равной степени для того, чтобы разогнать свою нервозность, как и его.       — Ты сказал «может быть», — она стянула его рубашку с плеч.       — Я солгал.       — Я знаю, — едва она успела выговорить это, как задохнулась от его поцелуя.       Неугасающее взаимное влечение быстро перевело в уютную близость неловкость их первых нескольких ночей, когда ни один из них толком не знал, что сказать или как себя вести.       Мисаки каждый вечер вешала платок на окно, едва вернувшись домой, а по утрам снимала его. Хэй приходил почти каждую ночь, а если его не было, то на следующее утро ей на стол ложился рабочий отчет, свидетельствующий о том, что он был на задании. Иногда он появлялся у входной двери, одетый в уличную одежду, непритязательный и незамеченный соседями. Если время было позднее, он проникал к ней через балкон, в экипировке Черного Жнеца, мрачный и сосредоточенный. Но независимо от того, под какой личиной он приходил — у нее дома он всегда был Хэем: молчаливым, напряженным и страстным.       Поздними вечерами, когда Мисаки не была уверена, придет он или нет, она ложилась спать в обычное время и просыпалась, улыбаясь, от того, что он ложится под одеяло рядом с ней. Он всегда уходил до того, как она просыпалась утром, но она не возражала. Прощаться с ним, пусть даже на день, не хотелось.       Однажды, проработав до поздней ночи, она была уже настолько усталой, добравшись до дома, что свалилась в кровать, позабыв вывесить платок. В ту ночь она не видела Хэя и поутру не обнаружила никаких следов его пребывания Хотя отчасти она хотела бы, чтобы он проявил больше настойчивости, если не сказать агрессивности, и брал ее, не дожидаясь ее позволения, но все-таки она была бесконечно благодарна за уважение к ее границам. Несмотря на то, что баланс силы был целиком и полностью на его стороне, она знала, что с ним она в полной безопасности.       В те вечера, когда ни ему, ни ей не надо было работать допоздна, Хэй появлялся к ужину. Первый раз Мисаки даже не подумала о том, чтобы предложить ему что-нибудь: ее снедал другой голод. Но когда они отдыхали, обнявшись, и ее голова лежала на груди Хэя, его желудок так громко заурчал, что она засмеялась. Ее смех оказал на него неожиданное действие, и к тому времени, как они закончили, она тоже умирала от голода.       Мисаки обычно питалась полуфабрикатами или ресторанной едой на вынос — даже пустая конспиративная квартира в Роппонги была лучше приспособлена для жизни, чем ее собственная — и первый совместный ужин с Хэем оказался грустным и жалким мероприятием. На следующий день Мисаки позвала Канами помочь ей с покупкой продуктов. Если Канами и удивилась внезапному интересу Мисаки к домашнему хозяйству, то ничего не сказала. Хэй также ничего не сказал, обнаружив через пару дней, что ее шкафы и холодильник ломятся от настоящей еды, но ужин, который он приготовил, был лучше, чем в любом ресторане.       Он всегда молчал. Поначалу Мисаки разговаривала просто из-за нервозности, пустой болтовней о прошедшем дне заполняя то, что казалось ей неловкой тишиной. Однажды, отвлекшись от разбивания яйца (это было единственное дело на кухне, которое Хэй ей доверял, обычно же она предпочитала просто стоять рядом и смотреть на его руки, пока он готовит, и он никогда на это не жаловался), она увидела, что он смотрит на нее. Она осознала, насколько длинна и невнятна была ее путаная речь, и извинилась. Но он ответил только:       — Мне нравится слушать, как ты говоришь, — и взгляд его приобрел мягкое выражение, подсказывающее, что он сказал это искренне. Это выражение на его лице было самым близким аналогом улыбки, и она дорожила такими моментами.       Прежде у Мисаки никогда не было настоящего любовника. У нее пару раз были отношения, в которых дошло до физической близости, но эмоционально она всегда держала дистанцию. Даже с близкими друзьями всегда оставалась в роли сильного, на которого можно было положиться. Обратное не обязательно было верным. Это научило Мисаки рассчитывать только на себя, но ее это никогда не смущало.       Хэю же она доверяла абсолютно и рассказывала ему все, что было у нее на душе. Рассказывала о трудных делах, рассказывала о том, что чувствует, когда отец пытается подергать за ниточки ее карьеры. Рассказала ему об Алисе. Он никогда не пытался советовать ей и не судил ее, но мог одним словом или прикосновением, даже просто взглядом дать понять, что действительно слушает ее и понимает. Неважно, насколько утомительным был рабочий день, ее удерживала на плаву мысль о том, что она увидит его, не этим вечером — так следующим, и найдет покой в его объятиях.       Так что спустя три недели от начала ее нового соглашения с Хэем все состояние Мисаки изменилось настолько, что Канами не могла этого не заметить.       — Что ж, — наконец сказала Канами, когда стало ясно, что Мисаки ничего не собирается объяснять, — осталась последняя распродажа, на которую я хочу попасть — и на этом сегодня можно закончить.       Мисаки и не думала протестовать, и Канами удивленно подняла бровь, но ничего не сказала.       Распродажа оказалась именно в том магазине, где Мисаки некогда застала Хэя за покупкой женской одежды, и воспоминание заставило ее улыбнуться. Пока Канами рыскала по рядам с обувью, Мисаки забрела в отдел белья. Она нашла то самое место, в котором видела его, выбирающего бюстгальтер. Сама Мисаки никогда особенно не интересовалась нижним бельем. Она покупала практичные модели, а если ее бюстгальтеры подходили к трусикам, то это только потому, что все они были сшиты из белого полиэстра (те, что для работы) или хлопка (для выходных). Но сейчас витрины привлекли ее.       За спиной у Мисаки раздалось покашливание и, когда она обернулась и увидела улыбающуюся Канами, сложившую руку на груди, то внезапно осознала, что находится в отделе для новобрачных.       — Вот, значит, в чем дело, — немного обиженно, несмотря на улыбку, сказала Канами. — На самом деле ты не порвала с Ли, не так ли?       Мисаки вздохнула, признавая свое поражение. Неужели у нее все на лбу написано?       — Нет, порвала. То есть, он порвал, а я согласилась, — это то, что она сказала Канами на следующий день после событий в Йокогаме, когда подруга позвонила ей, чтобы узнать, как пошли дела в баре после того, как она ушла. И тогда это было правдой. — Но через несколько дней я опять столкнулась с ним и... — она почувствовала, что краснеет. — Мы с тех пор часто встречались. Но мы хотели бы не очень об этом распространяться.       — Не очень распространяться? Ты не сказала об этом ни слова — почему?       Мисаки очень неуютно себя чувствовала, встав перед необходимостью лгать лучшей подруге, но возможности сказать правду у нее не было.       — Я не могу сейчас это объяснить. Пока это действительно наилучший вариант.       — Почему «пока»? Погоди, ты хочешь сказать, что у него есть другая девушка? Он что, женат? Это об этом он солгал?       — Нет, — Мисаки замялась, пытаясь подобрать хоть сколько-нибудь осмысленные доводы. Если бы он был женат — это и то легче бы объясняло ситуацию, чем правда. — Просто... нас действительно тянет друг к другу, но не думаю, что у нас есть будущее.       Она бы никогда не смогла найти в себе сил сказать это Хэю. Она с трудом могла признать это перед собой.       — Ты сказала, тебе кажется, что вы слишком разные.       Мисаки кивнула:       — Я просто пытаюсь наслаждаться тем, что есть, сколько смогу.       Она понятия не имела, как долго может продлиться их тайный роман. Со своей стороны, она не смущалась невозможностью открыто ходить на свидания или похвастаться бойфрендом перед друзьями; в конце концов, не настолько ей было важно мнение окружающих. Хватало того, что она может расслабиться дома в его объятиях.       Казалось, Хэю этого тоже достаточно. Поначалу она не вполне понимала, что именно он выносит из этих отношений. Риск, на который он шел, встречаясь с ней, казался неоправданно высоким для простого секса. И он казался равно довольным, когда они засыпали перед телевизором на диване, и когда проводили ночь за страстными занятиями любовью. Ее настолько смущало, что ему словно было все равно, как обернется вечер, что она даже начала подозревать, что его страсть, несмотря на свою силу, была актерской игрой, а его единственной целью — ее довольство. И молчание.       Он никогда сам не инициировал секс, но ждал сигнала от нее и полностью позволял диктовать, насколько грубых или нежных ласк она от него ждала. Еще более подозрительным было то, что обычно он целиком и полностью концентрировался на ней и ее удовольствии. Ему было почти дискомфортно, когда она пыталась сделать что-то специально для него. И его собственная разрядка всегда наступала после ее.       Но однажды ночью, когда они лежали на диване, уже в полусне после целого вечера нежных, но невинных объятий, он тихо прошептал ей на ухо:       — Спасибо тебе.       — За что? — она подняла голову и взглянула на него. Он расслабленно лежал с закрытыми глазами       Хэй крепче обнял ее.       — За то, что с тобой я снова чувствую себя человеком.       И с тех пор сомнения ее больше не тревожили.       Голос Канами отвлек ее от грез наяву.       — Что ж, он точно сделал тебя счастливой, с этим не поспоришь. Я только не хочу, чтобы потом тебе было больно.       — Он не сделает мне больно, — сказала Мисаки. Чего она не стала добавлять — «намеренно». В глубине души она понимала, что чем дольше тянется их связь, тем скорее, что она закончится болезненно для них обоих, но просто не хотела об этом думать.       Канами посмотрела на нее с жалеющей улыбкой, словно знала, о чем Мисаки пыталась умолчать.       — Что он любит? — Канами начала снимать с вешалок самые откровенные комплекты белья, из тех, что могла найти.       — Я не думаю, что его вообще волнует, какое именно на мне белье, — ответила Мисаки, смутившись при виде вещей, которые ей показывала Канами. И это было правдой — Хэй обращал внимания на ее одежду не больше, чем было необходимо, чтобы ее снять.       Канами только цокнула языком.       — Это потому, что ты не носишь ничего интересного — я же видела твой ящик для белья, помнишь? Как насчет этого? — она протянула нечто, названия чему Мисаки даже не знала, нечто красное, кружевное и с большим количеством лямок, чем у Хэя было ножей. Мисаки с отвращением закатила глаза, но цвет ей кое-что напомнил.       — Знаешь, я впервые встретила Ли на дне рождения Алисы, когда она заставила меня надеть то красное китайское платье, — сказала Мисаки. — Кузина Ли рассказала мне, она заставила его признаться, что он считает меня красивой в платье, но в костюме я больше похожа на себя.       Это пока был единственный комплимент, который она от него получила, и он сказал это как что-то само собой разумеющееся, так что она не думала, что имелось ввиду что-то большее, чем просто ответ на вопрос. Но даже от этой откровенности она едва не потеряла дар речи. Он не был склонен к пустым хвалебным речам, а она в них не нуждалась; его страстного взгляда, рук и губ, скользящих по ее коже, было достаточно, чтобы она знала, что красива и желанна. И все-таки было приятно это услышать.       — Хм, — сказала Канами, обдумывая слова Мисаки. — Он прав. Пожалуй, он мне уже больше нравится. Кажется, я знаю... — она пошла в сторону другой витрины, и Мисаки последовала за ней.       Комплект, который она в конце концов купила, был почти таким же практичным, что и те, что у нее уже были, но вырез был ниже, а неуловимо-соблазнительный шелковистый материал оторочен тончайшей полоской кружева. Мисаки надела его в ту же ночь и почувствовала, что Хэй оценил ее усилия, когда раздевал ее дольше обычного, и его прикосновения были особенно нежны и осторожны.       — Я сегодня была в магазине, в котором мы с Канами помогали тебе выбирать женскую одежду, — рассказала она ему потом. Они лежали на ковре в спальне, Мисаки на груди Хэя, чтобы не колоться о жесткий ворс. Хэй же, кажется, не испытывал никакого неудобства, он расслабленно вытянулся на полу, заложив руку за голову. — Что ты там делал? Эти вещи были для Инь?       Она никогда прежде не задавала ему таких личных вопросов, а он никогда не затевал разговоров сам. Когда они были вместе, ни прошлого, ни будущего не существовало — только настоящее. Меньше всего она хотела, чтобы он подумал, что она выпытывает из него информацию, но тут любопытство ее одолело.       Он не ответил, только погладил ее по спине. Она уже почти задремала, когда он наконец заговорил. Он рассказал ей всю историю; правда оказалась еще более смехотворна, чем та ложь, которую он скормил им тогда — и при этом более правдоподобна. Мисаки улыбнулась.       — Не знаю, почему я это сделал, — заключил он. — Это было очень глупо.       Мисаки поцеловала его в ключицу.       — Нет, не было. Очень глупо то, что ты не понимаешь, почему нет.       Он вопросительно взглянул на нее, но она не стала развивать тему. Конечно, абсурдно было даже представить, что Черный Жнец поможет сумасбродному мальчишке сбежать с куклой, в которую тот, по его словам, влюблен. Но это было именно то, что сделал бы Ли, настоящий Ли — в этом она была уверена. Две его ипостаси были неразделимы, но он отказывался признать это. И все-таки он должен был увидеть это сам, чтобы поверить. Ее подсказки бы тут не помогли.       Где-то спустя неделю он сказал, что ему придется уехать на несколько дней. Она не видела его три ночи подряд. Согласно отчетам отдела Астрономии, звезда ВК-201 и несколько других были активны последние две ночи, так что она знала, что он на задании. На третью ночь две звезды упали. Сообщений о совершенных преступлениях ее отдел не получил.       Он пришел на четвертую ночь. Было поздно, она уже легла, хотя еще не заснула. Последнее время он научился немного лучше проявлять свои желания и нужды, и когда скользнул под одеяло и прижался к ее спине, она ожидала осторожных ласк, как бы спрашивающих, хочет ли она его сейчас. Но вместо этого он крепче обнял ее и прижал к себе.       — Все в порядке? — наконец спросила она, проведя пальцами по тонкому шраму на предплечье. Та рана, которую она для него перевязала, зажила без следа, и она втихомолку страшно гордилась этим.       — Я видел, как сегодня утром умер контрактор, — сказал он, зарывшись лицом в ее волосы.       Мисаки помнила отчет: за пару часов до рассвета упала звезда AL-908, а примерно через час после восхода солнца — KS-184. Последний Мессье-код она узнала: он принадлежал контрактору, связанному с гибелью бывшего напарника Хуана, полицейского. Интересно, не дело ли это рук Хуана, и почему Хэя это тревожило.       — Что произошло?       — Она покончила с собой.       Мисаки повернулась в его объятиях. Она в жизни не слышала ничего подобного — ни один контрактор не стал бы действовать вопреки инстинкту самосохранения. Мисаки не думала, что даже Хэй смог бы пойти против него — несмотря на весь риск той жизни, что он вел прежде и продолжал вести.       — Ты уверен? — спросила она.       — Она выбежала перед грузовиком. Намеренно.       — Почему?       В темноте спальни Мисаки с трудом видела его лицо, но, судя по голосу, он нахмурился.       — Она сделала это, чтобы защитить человека, которого любила.       Влюбленный контрактор? Мисаки гадала, не размышляет ли он об их отношениях. Они никогда не говорили о любви. О прошлых отношениях они не говорили тоже. Романы Мисаки были слишком бессмысленными и короткоживущими и не стоили упоминания. Она не сомневалась, что у Хэя прежде были любовницы, но не знала, сколько, и какого рода отношения его связывали с ними. Она не спрашивала, но отчего-то ей казалось, что в прошлом он пережил какую-то глубокую обиду.       Несмотря на то, что их отношения несомненно не сводились только к сексу, она не могла дать себе честного отчета, какие именно чувства испытывает к нему. Ли был человеком, которого она могла бы полюбить; но несмотря на вожделение, которое вызывала у нее другая, темная сторона Хэя, она понимала, что не сможет по-настоящему ее принять. Убийство как последний способ самозащиты было единственным видом убийства, которое она могла бы одобрить — и то, с трудом. Она не могла бы бесконечно закрывать глаза на то, чем он занимался в те ночи, когда приходил к ней поздно или не приходил вовсе.       И она не знала, какого рода чувства испытывает к ней Хэй. То, что он хочет ее и нуждается в ней — в этом не было сомнений. Но любовь ли это? Знал ли он вообще, что такое любовь? Она не хотела получать ответы на эти вопросы. Все, чего она хотела — чтобы этот «медовый месяц» длился вечно. И знала, что это невозможно.       — Мне жаль это слышать, — она не смогла найти никаких других подходящих слов. Но и этих было достаточно.       Всего они оставались вместе чуть больше двух месяцев.       Приближался пик солнечной активности, и Мисаки не могла стряхнуть тягостные предчувствия. Словно что-то маячило на горизонте, что-то еще не видное, но уже начавшее оказывать влияние на мир. В центре всего стояло ИПР, Мисаки была в этом уверена. Хотела бы она знать, что о них думает Хэй. Зная его, она вполне могла предположить, что он сочувствует их целям. Он встречался с их предводителем в ту ночь, когда она застала их у святилища. С другой стороны, это не выглядело дружеской встречей, и она сомневалась, что стоит заговаривать об этом.       Потом Четвертый отдел арестовал человека, который назвался членом ИПР и сказал, что в его инструкции входит устроить взрыв в американском посольстве. Вся эта история выглядела чертовски неуместной, а реакция начальника на ее подозрения отчего-то занозой засела в мозгу. Так что, когда подозрительная активность перед посольством привлекла внимание охраны — и ее собственной команды — и единственным следствием стал взрыв в одном из зданий, она уже была уверена в своей правоте. ИПР не имело отношения к взрыву — за ним стояла команда Хэя. Это была та же тактика, которую он использовал в китайском посольстве.       Когда Мисаки добралась домой в ту ночь, она была в ярости. В ярости на американцев, не желающих сотрудничать, в ярости за то, что отправилась за Ноябрем в посольство, в ярости на ПАНДОРу за вмешательство и в ярости на Хэя, хотя не могла бы точно сказать, почему. Она чуть было не решила не вывешивать платок в ту ночь.       В конце концов, она все-таки повесила платок. Хэй появился у нее на балконе через несколько минут, словно пришел раньше и только ждал знака. Ну конечно, он добрался сюда раньше нее! Что еще ему делать этой ночью после того, как он подорвал все, что мог?       Ее злость и разочарование обернулись дикой страстью; она начала срывать с него одежду, едва только он прикрыл дверь. Ее страсть нашла в нем равный отклик — что-то тревожило и его.       — Меня сегодня арестовала ПАНДОРа, — сказала Мисаки позже, переводя дыхание. Они сидели на кухне, прислонясь к шкафчикам. Мисаки не помнила, как они попали сюда, хотя разбросанная по полу гостинной одежда (и ножи) давали определенные намеки. Жар кожи Хэя служил приятным контрастом холодным плиткам пола.       — С тобой все в порядке? — спросил он. Голос его был хриплым и усталым.       — Угу. Я только очень зла. Можешь рассказать мне что-нибудь об ИПР? Это важно.       — ИПР? — он посмотрел на нее непонимающе.       — Это аббревиатура. В переводе значит “Вечерняя примула”, — он напрягся, и она увидела, как помрачнело его лицо, и он уставился перед собой невидящим взглядом. — Для тебя это что-то значит?       — Это ничего не значит, — и горькое ударение на слове «ничего» подсказало ей, что это ложь, а отблеск гнева в глазах — что это что-то личное. То же самое выражение глаз у него было, когда она так глупо обвинила его в убийстве семьи. Допытываться дальше значило бы только оттолкнуть его.       — Забудь, — сказала она и опять положила голову ему на плечо, закрыв глаза в новом приступе разочарования. В конце концов его напряжение ушло. Он отнес ее в спальню, где они заснули, не размыкая объятий.       После этого дня все стало еще хуже. Применение силы со стороны ПАНДОРы раздосадовало всю ее команду, а исчезновение Ноября 11 еще больше усилило ее страхи. Большую часть дня она пыталась придумать стратегию, которая позволила бы получить от Хэя информацию об ИПР — или, по крайней мере, об их лидере. Но без большого успеха. Она надеялась, что однажды он почувствует желание довериться ей, но за то время, пока они были вместе он едва ли рассказал ей что-нибудь о себе.       Он часто спал беспокойно. Обычно ей достаточно было погладить его по щеке, чтобы он утих, но однажды ее прикосновение разбудило его, но не до конца. Он прижал ее к кровати, и его рука сомкнулась у нее на горле, прежде чем он успел осознать происходящее. У Мисаки не осталось ни синяка, но выражение ужаса на его лице поразило ее до глубины души. Он тут же отпрянул от нее и скатился с кровати, и она поймала его и прижала к себе. Она больше боялась, что он уйдет, чем что причинит ей вред. Пусть это и было очень глупо.       — Дурной сон? — прошептала она, не выпуская его из объятий.       — Контракторы не видят снов, — сказал он. Солгал. Возможно, хотел уберечь ее от знания об отвратительных подробностях его прошлой жизни, или это было слишком болезненно, чтобы рассказывать.       — Может быть, тебе поможет поговорить об этом?       — Нет, — ответил он. Остаток ночи он проспал спокойно.       Нет, ждать, пока он созреет до откровенного разговора, было бессмысленно. К сожалению, ничего лучше она не смогла придумать, и втайне радовалась необходимости отвезти Апрель и Июля в их отель прежде, чем отправляться домой. Но сердце ее наполнилось ужасом, когда Июль вдруг сказал, что нашел Ноября — и, повернувшись в сторону, в которую он показывал, они увидели вдалеке башню небоскреба, в которой, этаж за этажом, гасли окна. Хэй тоже был там. И она была уверена, что, добравшись до места, обнаружит тело одного из контракторов — или обоих сразу.       Мисаки и Апрель вбежали в здание, заполненное светом синхротронного излучения. Хотя Мисаки никогда не видела ничего подобного, но каким-то образом знала, что Хэй будет в самом центре этого сияния. Добравшись до верхнего этажа, она так и не заметила Ноября поблизости. В дверном проеме сгорбившись сидел пожилой человек, но Мисаки смотрела только на Хэя, который стоял на коленях посреди коридора, тяжело дыша.       Отработанным полицейским голосом Мисаки потребовала от него лечь на пол в надежде, что он найдет возможность ускользнуть, и что его плащ сможет отразить очередь из полуавтомата, который она держала в руках. Но он не сдвинулся с места. Мисаки, шаг за шагом, подходила ближе, ожидая от него какого-нибудь знака. Она уже гадала, не решил ли он все-таки позволить ей арестовать его, и жалела, что он не предупредил ее заранее.       Сквозь трещину в маске она увидела его отчаянный, загнанный взгляд, который заставил ее застыть не месте.       Апрель оттащила ее назад как раз вовремя; кто-то — возможно, Хуан — выпустил дымовую шашку, а когда удушающий дым рассеялся, Хэй исчез.       И опять она почти решила не вешать платок этой ночью. Доктор Шредер в возбуждении поведал ей, что сила ВК-201 стерла с лица Земли большую часть Южной Америки, и это известие потрясло ее до глубины души. Если это правда, смогла бы она даже взглянуть на него? Она бы попыталась арестовать его на месте, а он бы убил ее при этом — или, по крайней мере, серьезно ранил, а после этого исчез навсегда.       Но она не могла — просто не могла — поверить в это. Невозможно было представить, что Хэй, которого она знала, сознательно вызвал трагедию таких масштабов.       А если это не было его осознанным решением, то могло бы объяснить, что за демоны преследовали его по ночам. И Мисаки решила, что хватит с нее закрывать глаза на его темную сторону. Так что она повесила шарф на окно, твердо решив добиться от него правды, неважно, насколько это его разозлит и как долго он будет отпираться.       Но когда он открыл дверь в квартиру — он никогда не стучался, когда время было настолько позднее, а он слишком устал, чтобы взбираться к ней на балкон; замок не был для него преградой — он выглядел настолько измученным, что глаза его были совершенно пусты. И решимость покинула ее.       Она провела его в спальню, не говоря ни слова, и они рухнули на кровать, не раздеваясь. Хэй крепко прижимал ее к себе, медленно вдыхая запах ее волос, и через несколько минут заснул. Мисаки хотела бодрствовать всю ночь, чтобы поговорить с ним до того, как он уйдет утром, но все-таки тоже заснула. А когда проснулась, он уже исчез, как всегда.       Если бы она знала, что это последняя ночь, которую они проведут вместе, она бы приложила больше усилий.       Следующий день был самым тяжелым за последнее время. Новость о гибели Ноября причинила ей горе: она считала его другом, и его последние загадочные слова витали у нее в голове весь день. Доверять инстинктам? Что это значит? Ее инстикты однозначно говорили ей, что Хэй бы никогда не обрек миллионы людей на смерть, неважно, что бы это ему сулило. И все-таки доктор Шредер уверял ее, что именно это и произошло пять лет назад, во время предыдущего цикла солнечной активности.       Этот цикл солнечной активности должен был достичь своего пика на следующее утро, и весь город жужжал в тревожном ожидании — пусть даже никто не знал, чего именно ожидает. Ее инстинкты говорили, что близится катастрофа, которая изменит мир. Будет ли это изменение к добру или к худу, она могла только гадать. Хотела бы она, чтобы кто-нибудь утешил ее, сказал не беспокоиться, сказал, что все будет хорошо. Но никто не мог этого сделать.       На закате Мисаки положила букет цветов на место гибели Ноября и попыталась представить, что бы он сказал ей. Вероятно, отпустил бы дурную шутку о конце света. Она пошла обратно к машине — на сердце было тяжело — когда вдруг увидела знакомую фигуру человека, идущего под мостом. Хэй.       Почувствовав на себе ее взгляд, он поднял голову, и от его выражения у нее захватило дух. Это не Хэй оглянулся на нее с таким печальным и растерянным видом. И не Ли Шеньшунь. Это был Ли Тянь.       Она, не раздумывая, кинулась к нему по ступенькам и схватила его за руку.       — Ты... ты голоден?       Эта встреча оказалась самым близким подобием свидания, которое у них когда-либо было. На людях он не показывал, что их связывает нечто большее, чем случайное знакомство, и она решила подыграть. Но ее настроение поднялось даже просто от того, что они были вместе. И когда она обиняками говорила о своих проблемах, она знала, что он понимает ее и разделяет ее чувства. Она даже начала верить, что когда-нибудь он все-таки оставит свою организацию.       Он не позволял маске Ли соскользнуть ни на секунду, и ее это смешило. И чем больше она смеялась, тем сильнее улучшалось и его настроение. К концу вечера он казался почти спокойным, словно весь мир больше не лежал у него на плечах, хотя и ясно было, что что-то его все еще тревожит. Она хотела бы, чтобы он поговорил с ней открыто, но этого не случилось. Может, от того, что боялся, что за ними следят, может, просто не был готов — этого она не знала.       Сама Мисаки почувствовала надежду. Пусть она все еще не вполне понимала смысл происходящего, но гнев, разочарование и ужас последних дней померкли. Когда он сказал, что мечтал бы остаться в Токио навсегда, она гадала, подразумевал ли он остаться с ней.       Она хотела бы просидеть рядом с ним на скамейке возле бейсбольных клетей всю ночь, ожидая, пока выйдут звезды, и разговаривая иносказаниями. Но ее телефон зазвонил, отзывая ее на работу. Поцеловать бы его на прощание — и она была уверена, что он этого хочет не меньше. Но, возможно за ними следили, так что она вместо этого пожала ему руку. Он слегка улыбнулся.       Его прощальные слова прозвучали, как эхо слов Ноября: «Доверяй инстинктам». Это было именно то, что ей нужно было услышать. Она отправится к доктору Шредеру, чтобы выяснить у него правду о произошедшем в Южной Америке. А когда доберется до дома, то снова увидит Хэя. У нее было предчувствие, что сегодня он наконец перед ней откроется.       Правда.       Оказалось, правда в том, что ПАНДОРА — всего лишь вывеска для Синдиката, организации, собирающейся уничтожить всех контракторов и кукол. Ее собственный начальник был членом Синдиката и уже несколько лет обхаживал ее, пытаясь завербовать к ним.       Правда в том, что ВК-201 пять лет назад стер большую часть Бразилии с лица Земли в попытке остановить их, а теперь ИПР вела ту же битву в Токио.       ВК-201, Месье-код, изначально принадлежавший молодой женщине. Сестре Хэя, контрактору, которая исчезла вместе с Райскими Вратами. Мисаки немедленно увидела связь — интересно, видел ли ее Хэй. Судя по тому, как он говорил о сестре те несколько раз, когда он это делал — нет.       Синдикат был той организацией, на которую работал Хэй, но Мисаки не могла поверить, что он был в курсе их планов. Вся ее интуиция кричала, что нет. Хэй не знал — иначе бы порвал с ними, как только ему стало бы это известно. Он бы не стал работать на организацию, планирующую уничтожить целый класс людей, к которому принадлежал он сам.       …Но что если Хорай и Нисидзима правы? Что если он узнал об их планах и присоединился к ИПР, чтобы остановить Синдикат ценой миллионов жизней? Это бы объяснило его угнетенность в последние дни. Сегодня вечером на его плечах действительно лежал груз, достойный целого мира. Она в который раз пожалела, что он не поговорил с ней откровенно, хотя она понятия не имела, что могла бы ему ответить. И понятия не имела, что за выбор он бы сделал: контракторы или люди.       Последние несколько часов перед рассветом стали самыми длинными в ее жизни. Она ничего не могла сделать. Секунда шла за секундой; она не могла остановить время, неважно, как сильно ей этого хотелось.       Включились камеры из центра Врат. Хэя там не было. Он не собирался наносить удар, он скорее бы позволил Синдикату победить, чем превратился в чудовище, которым они его считали.       Мисаки бросилась вперед в отчаянной попытке остановить доктора Шредера, нажимающего на кнопку — он собирался убить Хэя, убить Инь, и Мао, и Апрель, и Июля, — но директор поймал ее. Речь шла не о самозащите: это был превентивный удар, который они собирались нанести независимо от того, существовала ли угроза или нет. Они настолько гордились своим триумфом и своим превосходством, что даже и не думали послушать ее.       Доктор Шредер нажал на кнопку; все в комнате застыли, затаив дыхание. Но... ничего не случилось. Лаборанты засуетились, пытаясь понять, что пошло не так. А потом на экранах загорелся значок тревоги, указывающий на синхротронное излучение в самом кольце Сатурна. Мисаки едва не рассмеялась от облегчения. Хэй.       Ей не было нужды сходить с ума от ужаса. Она должна была доверять Хэю. Ну конечно, он не стал бы спокойно стоять в стороне, позволяя Синдикату завершить свой план. Он бы боролся, чтобы защитить свою команду и людей, которые были ему небезразличны. А она должна делать то, что в ее силах.       Крыло здания обрушилось. Хорай застрелил Эрика Нисидзиму прежде, чем Мисаки успела вмешаться. Прихвостни Синдиката кинулись наружу, и Шредер вместе с ними. Неужели Хорай всерьез думал, что Мисаки поможет ему прикрыть произошедшее? Неужели думал, что она на его стороне?       Мисаки успела записать признание своего начальника на диктофон, но он протянул руку и схватил ее за горло.       — Итак, — произнес Хорай, насмешливо улыбаясь, — ты выбрала третий путь, да?       Железная рука сжалась сильнее. Она не могла с ним справиться; диктофон выпал из ее руки, перед глазами плясали цветные пятна, а легкие горели.       Внезапно она услышала звук короткого замыкания; один из ножей Хэя, появившийся, как из ниоткуда, засел в руке Хорая. Его ладонь разжалась; Мисаки упала на колени, отчаянно пытаясь надышаться. Хэй внезапно появился прямо перед ней — лица она не могла увидеть за маской. Откуда он знал, что она здесь? Хэй играючи справился с Хораем, и когда он прижал ладонь ко лбу побежденного противника, Мисаки поняла, что Хэй собирается убить его.       — Нет! — выдохнула она.       Он повиновался ей, как всегда. Он бросил Хорая на полу, но, вместо того, чтобы остаться рядом с ней, побежал прочь. Она не могла этого допустить: теперь, когда о существовании Синдиката стало известно, и он открыто выступил против них, для него было бы лучшее время сдаться.       — Постой! — крикнула она ему вслед. Но на этот раз он не послушался.       Она схватила пистолет Хорая и прицелилась в спину Хэя, желая привлечь его внимание. Но, даже зная, что оружие не принесет ему вреда, она не смогла заставить себя выстрелить.       — Подожди, Ли!       Он остановился, услышав имя. Она имела ввиду его настоящее имя, и они оба это знали. Солнечные блики заиграли на маске, когда он повернулся к ней.       — Человек по имени Ли умер, — произнес он пустым голосом Черного Жнеца. И пропал из виду.       Она была слишком потрясена, чтобы как-то отреагировать. Когда ее команда ворвалась в комнату, она все еще стояла на коленях, глядя туда, где он исчез.       Город погрузился в хаос, и полиции потребовался целый день, чтобы восстановить хоть какое-то подобие порядка. Мисаки радовалась необходимости работать: это позволяло отвлечься от мыслей о Хэе. Мир действительно изменился: о существовании контракторов наконец стало известно, и теперь время покажет, смогут они или нет по-настоящему встроиться в человеческое общество. Она была на этот счет оптимистична.       Под угрозой пожизненного заключения Хорай рассказал все, что знал о Синдикате, но Мисаки быстро стало ясно, что организация эта гораздо более обширна и разделена, чем она могла себе представить. На то, чтобы выявить ее членов и заставить их предстать перед судом, потребуется много тяжелой работы. И даже если это получится? Хорай не скрывал своих сомнений в том, что контракторов когда-нибудь сочтут полноценными гражданами. А если контракторы — не люди, то был ли их геноцид преступлением?       Больше, чем когда-либо, Мисаки хотела услышать, что об этом думает Хэй. Почему он сделал такой выбор? Верил ли он, что контракторам есть место в мире или просто, поставленный перед выбором из двух равно ужасных вариантов, предпочел не выбирать? «Они просто фальшивки», — так он ей сказал о звездах прошлой ночью. Он лгал, Мисаки была в этом почти уверена.       Она была совершенно уверена, что он лгал, что человек по имени Ли навсегда исчез — даже если он сам пока этого не понял.       Когда ее подчиненные прервались для ужина, Мисаки не присоединилась к ним. Вместо этого она пошла в квартиру Хэя. Его квартирная хозяйка отвела ее наверх, сокрушенно качая головой от мысли о его неожиданной и скоропостижной депортации. Мисаки не удивилась, что он уже исчез. Она оглядела квартиру, залитую оранжевым закатным солнцем, и вспомнила свои предыдущие визиты сюда. Теперь здесь не осталось ни следа бывшего жильца. Не было ничего, что она могла бы взять в память о нем. Он провел в этой квартире некоторое время, но никогда по-настоящему здесь не жил.       Сердце замерло, когда в она увидела в окне Хэя, идущего по мосту через канал. Мисаки выбежала из квартиры, сбежала по лестнице, выскочила на мост. Когда она крикнула ему вслед, он повернул за угол. Его шаги слегка ускорились. Она метнулась вслед за ним, но улица была пуста.       Мисаки долго стояла на месте. Он должен был уйти, разумом она это понимала. Из допроса Хорая было ясно, что, пока Синдикат существует, они не откажутся от планов по «окончательному решению вопроса контраторов». Хэй без колебаний выступил против них, и теперь они приложат все усилия, чтобы уничтожить его. Именно об этом будущем он предупреждал свою кузину и ее, когда говорил о том, что случится, доведись ему порвать с Синдикатом. Его связь с Мисаки поставила бы ее под удар, если бы Синдикат когда-нибудь узнал о них. А этого Хэй не мог допустить.       И все-таки ей было немного обидно, что он не попрощался с ней.       Телефон зазвонил. В ближайшие месяцы — да что там, годы! — работы будет больше, чем обычно. Возвращаясь к машине, Мисаки остановилась у табачной лавки. Инь исчезла, оставив после себя не больше следов, чем Хэй. Мисаки надеялась, что он смог взять Инь с собой — ей не нравилась мысль, что кукла останется в руках Синдиката, предоставленная самой себе. И для Хэя лучше было не оставаться в одиночестве. Инь за ним присмотрит.       Мисаки вернулась домой уже заполночь. Она не стала включать свет, вместо этого прошла до спальни в темноте и в изнеможении свалилась на пустую, холодную кровать.       Но тут же снова встала. Нашарила розовый платок на стуле, где обычно оставляла его, и привязала его к жалюзи.       Просто на всякий случай. Он всегда сможет прийти к ней, если захочет.

Конец