Поиграем со смертью?..

«Quae fuerant vitia, mores sunt». «Что было пороками, теперь нравы».

***

Проснулся я в одиннадцать утра и с удивлением обнаружил, что выспался. На дворе должно было значиться десятое июля, то бишь четверг, а четверг в нашем клубе — всегда выходной. Работаю я, кстати, по сменам: неделю пашу, как раб на галерах, неделю живу в своё удовольствие. Но четверг в любом случае День Свободы и Независимости, так что я ему рад, как Хеллоуину. Вот и сейчас я мог бы проваляться в койке до вечера, но слова жнеца, сражённого моими феромонами (чтоб они исчезли!), заставили меня соскрести свои останки с жертвенного алтаря, он же — моя койка, и пойти умываться. Душ я благоразумно решил не принимать — умею иногда думать логически. Вдруг закинут в эпицентр Ледового Побоища, когда на мне из одёжки одна пена мыльная будет? Оно мне надо? После мыльно-рыльных процедур моя сиятельная персоналия отправилась к Динке. Демонов у нас дома не наблюдалось, жнецов тоже, и я решил было провести день в тишине, покое и безделье, но потом подумал, что смс могла и не дойти, а подругу надо предупредить. «Надвигается беда», как говорится, хоть и не такая, как в романе Брэдбери (и я не знаю, что хуже). А потому я отправился наверх. Дверь мне открыла сама Динуська, и я мысленно поблагодарил Харона, увезшего в загробный мир жнецов: Грелля Спирс потащил, как оказалось, на доклад, Нокс был на свидании с очередной жертвой, на этот раз — шинигами, а Гробовщик не отчитался о пункте назначения и просто смылся с утра пораньше. Короче, у Динки тоже была тишь, гладь, да благодать, и мы до обеда бухали чай с оладьями. Эх, хорошо Динка готовит! Ну да ладно, еда едой, а главным было вот что. Мы с подругой собрали Мешок Первой Необходимости, куда запихнули аптечку, верёвки и прочие полезности, вскрыли её чулан, где хранился наш запас ножей (как метательных, так и флик-лезвий), и распихали ножички по собственным останкам, а точнее, под рубашки надели специальные пояса, куда и запихали всё это железо. Вот, не зря мы с Динкой, когда подружились, решили вместе тренироваться работе с холодным оружием! Мне казалось, это не пригодится в жизни, а вон как всё обернулось… Ещё я подумывал за отцовским пистолетом спуститься, но Динка сказала, что Иннуська наверняка его уже спионерила, так что смысла в этом было как в попытке обхитрить Гермеса. Ну а дальше мы тупо ждали неизбежного, причём Динка, которой надо было топать на работу, печально вздыхала, поглядывая на часы. Кстати, я так и остался в кедах и чёрном спортивном костюме, включая куртку на «молнии» и серую футболку, а эта балда решила выпендриться и напялила кроссовки, спортивные штаны и главное — рубашку с длинным рукавом. И ладно б какую свободную, тогда бы я и слова против не сказал! Фигу. Это была обычная офисная блуза, только чёрная. На моё же возмущение Динка ответила, что руки оголять не хочет — вдруг холодно будет? Ага, так я ей и поверил! Это её пунктик — не носить короткие рукава и юбки. А свободную рубашку в прошлый пространственно-временной континуум засосало, точнее, самураи с рыбаками испоганили. Вот ведь дикий народ, племя гор… точнее, побережья. Правда, под рубашку Динка напялила (с моей подачи) футболку и обещала «если что» начхать на свои пунктики и драться без ограничителя в виде узких рукавов. Ну хоть какой-то плюс! Когда часы пробили двенадцать, мы начали собираться на работу. Точнее, Динка собиралась на трудовые подвиги, а я решил её проводить. Нет, я не джентльмен, просто нам сейчас расставаться было не с руки. Минут через десять мы, наконец, вырулили во двор, и как только зашли в переулок, повторилась недавняя история. Мой мозг взорвался от боли в затылке, глаза заволокло белой пеленой, а ноги подкосились, как у алкаша с бодуна. И я полетел в пустую тёмную бесконечность, у которой не было ни начала, ни конца, ни пола, ни потолка, ни прошлого, ни будущего. И только острое одиночество давило на виски, как боль — на затылок… Очнулся я всё с той же тупой болью в башке и подумал, что меня бесит такая реакция организма на перемещения. А в фильмах никто сознание не терял! Чего мне так не везёт?! Под щекой ощущалась холодная земля и, кажется, трава, а судя по температуре воздуха, мы попали в место с мягким климатом, где сейчас царило лето, ну, или поздняя весна. Зря куртку спортивную надевал… Разлепив глаза, я с удивлением обнаружил перед своим носом высоченное дерево с мощным стволом и, усевшись, начал оглядываться. Глаза слезились, картинка расплывалась, в ушах цвела вата, но кое-что всё же в унылом пейзаже заметно выделялось и добавляло минусов создавшемуся положению. Это «что-то» было красным пятном, которое ко мне стремительно приближалось и верещало нечто нечленораздельное. Говорю же: уши у меня заложило. А лучше б вообще оглох — хоть Сатклиффа не слышал бы… Ну почему на этот раз с нами именно он пошёл?! — Лёшечка, как ты себя чувствуешь? Я старался переместить вас поаккуратнее, но твой организм ещё не совсем привычен к подобным вещам, вот он и отказывается нормально реагировать! Ах, жаль, что у тебя не пошла кровь носом — такое часто бывает! Но раз уж не пошла, плохо, что остальные симптомы налицо. Но ничего, ты скоро привыкнешь, и перемещения не будут причинять неудобства, поверь! Где у него логика? Давно разложилась, наверное. Потому как умерла при рождении этого гражданина… А он у нас старый, дряхлый ходячий труп! — Я в норме, — поморщившись, прохрипел я, поражаясь на свой голос, странно осипший и какой-то чужой, безэмоциональный. Грелль что-то говорил, но я не слушал — осматривался в поисках сомнительно-прекрасной половины нашего общества. Динка обнаружилась справа от меня — она уже продрала глаза и, лёжа на спине, пыталась осмотреться. Инна же лежала «мордой в пол», точнее, в землю, и признаков жизни не подавала. Подползти или нет? Да ладно, сама оклемается. Главное, жива, остальное — дело наживное. — Где мы? — прервал я пространное повествование жнеца о том, как быстро человек может привыкнуть к перемещениям во времени и пространстве. — Сек-рет, — по слогам изрекла эта красная плесень и подмигнула мне. Убил бы… Жаль, не смогу. — Дин, что думаешь? — переадресовал я вопрос более адекватному члену этой экспедиции. — Пока не знаю, — вздохнула мисс Ходячая Энциклопедия, идущая на красный диплом исторического факультета, и соизволила принять вертикальное положение. Я тоже поднялся и с удовлетворением отметил, что Инка начала приходить в себя. Она в этих серых брюках и белой кофте с чёрным рюкзаком на спине черепаху напоминает, вот правда. Хотя, судя по тому, сколько в этом самом рюкзаке полезностей припасено, она — хомяк. Но это уже детали. Пока мы с Диной осматривались, пытаясь вычислить место пребывания, сестричка моя, чтоб ей во сне Дима Билан частушки матерные пел, прочухалась и, усевшись, пробурчала: — И почему я всегда сознание теряю, а вы нормально перемещаетесь? — Потому что мы круты, в отличие от тебя, неспортивной, — хмыкнул я и зарылся в большой куст неизвестной этимологии. И почему в прошлом всегда воздух такой чистый, что башка кружится? Не хотел бы я тут жить… — Да мы тоже сознание потеряли, — сдала меня с потрохами Динка. Предательница! Что за бабская солидарность, Асмодея вам в друзья?! — Лёшечка, пойди, убейся об стенку, — любезно пожелала мне Инка. — А ты тогда не забудь после моих похорон себя в жертву на алтарь оживления положить, — хмыкнул я и вылез из кустов, в которых ничего интересного, к сожалению, не обнаружилось. Видать, даже для ягод не сезон был, а жаль. Вон, Сатклиффа бы накормил — может, его понос пробрал бы… Инка хмыкнула и потёрла глаза, явно не собираясь вставать. Кажись, она пыталась дождаться, когда головокружение пройдёт, но времени у нас было — кот наплакал, судя по тому, что вечно вопящий Грелль говорил всё тише и тише. Он, кстати, вещал о том, что моя сестра не права, и если бы я «убился об стенку» зрелище было куда менее приятное, чем если бы он меня своей бензопилой раскромсал. Зашибись, фантазия у извращенца… Но я его не слушал (мозг целее будет), и, выбравшись из куста, помог сестре подняться. Пинком. Да, вот такой я молодец — потыкал её ляжку носком кеда. И знаете, помогло! Она зад от земли оторвала. Я ж говорил, что молодец? — Какое кошмарное отношение к женщине! — возмутился жнец, всплеснув руками, и завел байду о том, что мужчина не должен так вести себя с дамами. Причём себя он явно причислял к этим самым «дамам»… Это будет худшая наша тур-поездка во времени. Но, может, он хоть из-за моего «кошмарного отношения к женщине» свою идею фикс отбросит? Надежда, не умирай!.. Но её всё же убила «игривая попытка погрозить пальчиком» мужика, спутавшего свою гендерную принадлежность. — И где мы? — задала вопрос дня Инка, прерывая тем самым мои мысленные стенания. — В лесу, — поработал я Капитаном Очевидностью. Сестрица смерила меня уничтожающим взглядом, а я показал ей язык. Квиты. Но я, кстати, сказал правду — мы стояли в густом, тёмном смешанном лесу с высоченными деревьями и довольно густым подлеском. Ничего примечательного в пределах видимости не наблюдалось: везде были деревья, кусты, трава и где-то высоко над нами — удивительно чистое, мирное, пронзительно-синее небо. Ляпота! Вот только шёпот, на который перешёл жнец, настораживал и не давал разнежиться. И через минуту я понял, почему Грелль не хотел орать. Где-то за деревьями послышался неясный гул голосов, и мы, в этот раз оклемавшиеся от перемещения куда быстрее, чем в прошлый, сгрудились кучкой. Голоса приближались, и стало ясно, что разговаривали мужчины. Много мужчин. К их тихому смеху и праздной болтовне примешивалось фырчание лошадей и шорох копыт, сминавших землю. А может, последнее мне лишь казалось. Голоса становились громче, речь отчетливее, и первое слово, которое я услышал, заставило меня сжать кулаки. «Краснокожие». Ненавижу расистов! Но, кажется, я понял, где мы… Солдаты приближались, а я всё отчётливее понимал, что мы меж двух огней: пойдём налево — встретимся с ними, направо — окажемся у индейской деревушки, к которой и направлялись эти расисты. А хотя нет, «завоеватели» будет точнее. Из разговора стало ясно, что они намереваются напасть на индейцев и уничтожить деревню, и некоторые фразы я, наверное, до конца жизни не забуду. «Давно пора, а то я все деньги просадил. На скальпах можно отлично заработать!» «Надеюсь, сегодня улов будет богатым. Главное, детей не упустить — они у этих отродий шустрые». «Эти краснокожие отбросы опять будут сопротивляться. Нет бы они все тихо сдохли! Зря, что ли, им чумные одеяла столько времени продавали?» «Но женщины у них горячие! А как они вырываются всегда!» «Эта земля будет нашей. Краснокожим тут не место. Их место — на стене трофеев!» «Позабавимся сегодня, парни!» Забава. Игра. Бизнес. Человеческие жизни — просто способ заработать и развлечься. Вот так, ничего больше. Разменная монета в игре под названием «жизнь». Великая американская мечта — жить весело и беззаботно. Мечта, построенная на крови, скальпах и боли. А ещё на ненависти и подлости. Чумные одеяла, которые захватчики продавали мирным индейским деревушкам. Набеги на незащищённые поселения. Покупка земли за сущие гроши. Великая американская мечта работает только на благо великих американцев — разбойников, покинувших Европу в поисках лёгкой наживы. Они её нашли. Как и новый дом. Дом для нации, не имевшей корней на материке, который она захватила. Да пошло оно всё! Я схватил Инку за руку и прошипел, едва слышно, но она поняла: — Мы идём в деревню. Мы предупредим их. И мне плевать, что ты скажешь. Мы не побежим. — Ты дурак?! — побледнев, одними губами спросила она. Сама ты дура. — Нет. Не дурак. И не последняя сволочь. — История всё равно не изменится! — это типа глас разума, Инн? — Нам выжить надо, они всё равно все давно мертвы! — какая «милая» отговорка. — Мы их не спасём — Клод ясно сказал, что мы не сможем повлиять на историю! — Зато мы будем знать, что сделали всё, что могли. Инка хватала ртом воздух, а я повернулся к Дине. Подруга лишь кивнула и смущённо улыбнулась. Вечно она так — куда пнёшь, туда и покатится. Безвольная абсолютно! До поры, до времени… Хотя надо отдать ей должное — она могла Инку поддержать, а поддержала меня. И на том спасибо. Да нет, правда спасибо. Потому что не знаю, изменится история или нет, но мы спасём хоть кого-то. Не в истории и не ради неё — здесь и сейчас, ради тех, кто может выжить. В этой реальности, в этом времени. Рядом с нами. Я подошёл к притихшему Сатклиффу, смотревшему на меня с обожанием, и тихо спросил: — Они едут к деревне? Она справа от нас? Жнец призадумался, явно ломая комедию и делая вид, что сомневается, можно ли ему отвечать, а затем кивнул и прошептал: — Лёшечка, ты нарываешься на проблемы. Хотя вы все равно не избежали бы встречи с солдатами из-за ландшафта… Но я тебя в любом случае спасу. — Сам спасусь, — поморщился я и, махнув «слабому» полу рукой, помчал в направлении индейской деревни. Солдаты приближались медленно, словно оттягивали неминуемый финал, а голоса их звучали всё тише. Деревня становилась ближе с каждой секундой. Мы же бежали изо всех сил, оставляя далеко позади ехавших, скорее всего, медленным шагом солдат. — Осторожно, — Дина вцепилась в моё запястье и затараторила не хуже Грелля: — Они наверняка расставили посты вокруг деревни. Надо быть осторожными. Главное не нервничать и говорить чётко. Мы — бледнолицые для них, нам не будет веры. — Плевать. Да, мне плевать. Главное предупредить их. А там как-нибудь выкарабкаемся. Долго — безобразно долго — мы бежали по мягкой траве, скрадывавшей шум шагов, огибали трескучий кустарник, проносились мимо толстых многовековых деревьев. До ужаса чистый воздух вспарывал лёгкие, заставлял голову сходить с ума, кружиться, как на карусели. Нервы были ни к чёрту, а логика ушла и не оставила нового адреса. Динка была спокойна и сосредоточена, Инна хмурилась, явно мечтая свернуть в сторону, Грелль, довольный жизнью, маньячно ухмылялся, и на его лице явно читалось предвкушение. Чёрт, неужели бой всё же будет?.. Нам не поверят, да? Боль. Острая, нестерпимо-жгучая. Ноги тут же подкосились, и я упал на траву, успев лишь схватиться ладонью за шею. Из неё что-то торчало. Что-то твёрдое, острое… как игла. Толстая, длинная, словно шило или половина спицы. Больно. И нет сил дышать… Темнота.

***

Открыв глаза, я сразу понял, что нам каюк. Вытоптанная земля сменила траву, боль в шее пульсировала, словно подгоняемая кровотоком, а руки, стянутые за спиной, онемели. Голова «плыла», в глаза словно песку насыпали, но, что интересно, речь столпившихся вокруг индейцев я понимал так же, как и солдат в лесу. Словно они чисто по-русски говорили. Бедный мой мозг, как же над ним потусторонние силы поиздевались… Индейцы стояли вокруг нас плотным кольцом. На женщинах и девочках были странные свободные длинные платья серых и коричневых тонов (иногда даже синих), украшенные кучей бус, и даже в волосах, длинных, угольно-чёрных, порой мелькали вплетённые бусины. Мальчишки щеголяли в серых свободных рубашках и кожаных ноговицах — не скреплённых между собой штанинах, поверх которых красовались набедренные повязки. Мужчин было почему-то очень мало, и у меня промелькнула мысль о том, что большинство ушло сражаться. Но тишина, не нарушаемая ничем, кроме гула голосов смуглых людей с непривычной моему взгляду внешностью, говорила, что бой ещё не начался. Значит, солдаты выбрали для нападения время, когда почти все мужчины покинули деревню?.. — Осторожно, — прохрипел я, и шушукавшиеся индейцы посмотрели на меня полными немого удивления глазами. — Сюда идут солдаты. Скоро будет нападение… Вперёд выступил высокий пожилой мужчина с ирокезом на голове и кучей бахромы на коричневой куртке, скрывавшей типичную местную свободную рубаху. Он хотел было что-то сказать, но в этот момент со стороны леса раздался резкий звук, похожий на хлопок. Выстрел. В следующую секунду по небольшой толпе мирных жителей прошла волна немого ужаса. Женщины хватали на руки детей, девочки жались к матерям, мальчики искали взглядом воинов, а тот самый пожилой мужчина вдруг словно разом постарел, и следующим, что я услышал, был его приказ. Они собирались драться. Не бежать, а сражаться, хотя мужчин было до ужаса мало. А дальше началась суета, которая больше смахивала на попытку муравьёв спастись из горящего муравейника. Индейцы бегали от вигвама к вигваму, что-то кричали, доставали луки… А я, моя сестра и Дина просто лежали со связанными за спиной руками в центре индейского поселения, состоящего не больше, чем из тридцати вигвамов. Чёрт. Почему я такой идиот? Почему нас повязали? Почему мы не предупредили их заранее?! А выстрелы уже стали постоянным фоном. И тут Динка, лежавшая слева от меня, села, а затем пролезла ногами в кольцо связанных за спиной рук, и узел оказался прямо перед ней. А после этого я имел сомнительное счастье наблюдать за тем, как подруга совершала довольно странные движения руками, и как на удивление быстро верёвка, связывавшая её запястья, прекращала давить на кожу. Одно завершающее движение, и Динка освободилась, выскользнув правой рукой из некогда плотного верёвочного кольца. — Гудини, — прокомментировал я, быстро сев. — Вроде того, — безразлично бросила подруга и начала быстро развязывать узел на моих путах. Инна тем временем попыталась повторить подвиг Дины и переползти через собственные руки, но получалось у неё откровенно фигово (может, рюкзак мешал? Его с неё не успели снять), а потому она просто отползла к одному из вигвамов. Индейцам же на нас было наплевать — бой уже начался, и со стороны леса доносились лишь выстрелы и крики. Быстро развязав меня, Дина начала освобождать Инку, а я наконец-то встал и обернулся. Чёрт. Лучше бы я этого не видел. Никогда. Как в замедленной съёмке люди в темно-синих мундирах и фуражках скакали по полю, отделявшему лес от деревни. Индейцы, заняв оборону у края посёлка, стреляли в них из луков — метко и быстро. А в ответ летели пули. Град пуль, куда более смертоносных и быстрых, чем стрелы. Винтовки и револьверы против луков и томагавков. Честная борьба, правда? Толпа мужчин, восседавших на лошадях, против нескольких десятков женщин и мальчиков, не достигших и тринадцати лет. Мужчин на стороне индейцев было очень мало — человек десять, включая стариков. И они все сражались. Даже дед лет семидесяти, а то и старше, дрожащими руками натягивал тетиву и неизменно попадал в цель. И в этот момент впервые в жизни я почувствовал, что готов разрыдаться — я увидел мальчишку лет пяти, который выскочил не пойми откуда и закрыл собой женщину. Мать?.. Грохот револьверного выстрела и женский крик я не забуду никогда. Как и ухмылку небритого человека, сидевшего на лошади и прицелившегося снова — чтобы добить женщину, что-то кричавшую и схватившую томагавк мёртвого сына. А может, и не сына. Просто ребёнка, который её спас. — Бежим! — меня дернули за руку и поволокли куда-то. Я даже не понимал, куда. И мне было наплевать. Просто в ушах звенел этот крик. Полный ужаса, ненависти и отчаянной решимости. Она продолжит драться. Она не бросит этот чёртов томагавк и не побежит. Она умрёт. И она будет права. — Двигай ногами, Лёша! А то и мы попадёмся, — Инна тащила меня на буксире, Дина бежала рядом, а где-то за нашими спинами кричали младенцы в вигвамах, стонали раненые и грохотали выстрелы. — Да пошла ты. Я свой голос даже не узнал. Но зато понял, что уже не бегу, а стою и сверлю взглядом опешившую сестру. Не понимаю. Я не понимаю её! Как можно быть такой… стервой? — Да пошла ты. Если мы не смогли спасти матерей, поможем хотя бы детям. Я попытаюсь. А ты беги. Проваливай отсюда. — Ты рехнулся?! У тебя даже оружия нет!.. А дальше я не слушал. Просто развернулся и побежал обратно к деревне, где уже горели ближайшие к лесу вигвамы. А солдаты пытались пробиться к ним мимо оставшихся в живых женщин. Тот старик, что неизменно попадал в цель, лежал ничком в луже крови, так и не отпустив лук. Та женщина, которую спас мальчик, была похожа на переломанную куклу, а на синем платье виднелись отпечатки копыт. Красные языки пламени взлетали к слишком синему, безоблачному небу. Даже оно против этого посёлка. Даже небо. Дождя не будет. Жизни — тоже. Добежав до деревни, я понял, что я — идиот, а индейцы — вовсе нет. Те, кто сражался у леса, просто прикрывали отход женщин, пытавшихся спасти младенцев. Они тащили вопящие свертки, а за подолы увешанных бусами платьев цеплялись дети, ещё не способные держать оружие. Они бежали прочь от деревни, к лесу, который и справа, и слева огибал её, словно беря в подкову. Инка хотела оттащить меня налево, женщины с детьми пытались уйти вправо. Вот она, логика моей сестры — взяла курс подальше от тех, за кем точно погонятся. Пусть дети будут приманкой, зато мы выживем. Бесит! Я кинулся следом за небольшой группой пытавшихся скрыться, на ходу доставая метательные ножи. Я их не особо метко бросаю, конечно, но если удастся вышибить из седла… М-да. Хреновый из меня стратег. И наплевать. Женщин и детей я не брошу. — Лёшечка, ты такая героическая личность, оказывается! Чтоб тебя! Его только не хватало! — Да пошёл ты. — И так иду, — хихикнул не пойми откуда взявшийся Грелль, бежавший сейчас справа от меня. — Только ты ведь понимаешь, что не сможешь помочь этим смертным? — Заткнись, — вот сейчас я его ненавижу больше, чем когда-либо… — Лучше я сдохну, помогая им, чем буду жить, зная, что спасся, сделав приманкой младенцев! Сатклифф промолчал — и на том спасибо. А лес всё приближался, и женщины успели скрыться за деревьями, вот только за нашими спинами послышался топот копыт и крики. «Кто это?» «Что за странная одежда?» «Они на стороне краснокожих?» «Убить их!» Ну вот и всё. А до деревьев я так и не добежал. Почему?.. Тёмная полоска леса приближалась, до ближайших кустов было рукой подать, но за моей спиной уже наверняка взводил курок солдат американской армии. И я сейчас здесь тупо сдохну, так ничего и не сумев сделать. Тоже мне, герой, кинулся на амбразуру в одних подштанниках! Вот только я не мог поступить иначе. Я сжал в руках метательные ножи и уже собирался обернуться, как вдруг за моей спиной раздался оглушительный механический рёв. Я вздрогнул и посмотрел через плечо. Грелль Сатклифф с абсолютно безумной, но довольной ухмылкой на губах бежал прямо за мной, а в его руках неистово выла огромная бензопила. Красный корпус. Дрожащее лезвие. Блики на металле. Странный, монотонный механический вой, непохожий на рёв обычных пил. Словно живой. Или, может, как раз мёртвый?.. — Лёшечка, не тормози! — рассмеялся жнец и подмигнул мне, а за нашими спинами послышались крики: «Что это? Что за оружие? Не важно, стреляем!» Грохот. С десяток пуль полетело в нас, а я всё же развернулся и бросил нож в одного из солдат. Что интересно, попал ему в плечо. И почему-то в этот момент не испытал ни чувства вины, ни жалости. Они никого не жалели, почему я должен?.. Вот только мой нож солдата, кажется, не сильно ранил, потому как он уже передёргивал затвор винтовки, а вот пули, которые должны были меня прикончить… Они до нас просто не долетели. Грелль всего одним взмахом Косы Смерти под названием «бензопила» уничтожил их ещё на подлёте. Но, что самое странное, мы с Греллем были не одни. Справа от меня стояла Дина, которую жнец, кажется, тоже защитил, а чуть дальше лежала Инна, похоже, опять споткнувшаяся и упавшая в самый подходящий момент. — Инка, беги! — рявкнул я и, схватив Дину за руку, помчал к лесу. Снова. Грелль же, отбивая пули бензопилой, мчался за нами и смеялся. Я никогда не забуду этот смех, как никогда не забуду тех слов, что слышал в лесу. «Краснокожие». Безумный хохот, безжалостный, наслаждающийся боем, весёлый, но безжизненный. Это смерть. El Dia de los Muertos! — Быст-ре-е! Задорный голос, чеканящий слоги, смех, заставляющий мурашки маршировать по спине. Бег, вырывающий из лёгких весь воздух. Ужас. Влетев под спасительную сень деревьев, мы с Динкой кинулись туда, куда, как я думал, пошли индейцы — в сторону чащи. Инка бежала рядом с нами, и на её лице читалось искреннее недоумение по поводу моих действий, за которое хотелось дать ей в глаз. Грелль же выключил косу, но убирать её не стал и просто мчался следом за нами, а его красный плащ развевался на бегу, словно крылья странной, окунувшейся в ванну с кровью летучей мыши. Солдаты, скорее всего, спешились, потому что лес становился всё более непроходимым, и у нас появилось небольшое преимущество, но явно недостаточное для того, чтобы сбежать. Так же, кстати, как и у женщин, которые несли младенцев и не могли бежать быстро из-за того, что с ними были маленькие дети, которым не хватило места на руках. — Инн, проваливай, беги вперёд, — прохрипел я, не останавливаясь. — Тебе нельзя с солдатами пересекаться, ты драться не умеешь, и Грелль тебе не поможет… — Это точно, — подтвердил очевидную истину жнец. — Так что беги. Я остановлюсь — попробую выиграть хоть немного времени тем женщинам. — Ты больной?! — как это мило, Инн! Так бы и дал тебе пинка, чтоб мозги прочистились! — А если тебя убьют?! — Моя жизнь — мои проблемы, — хмыкнул я, а Динка влезла в разговор: — Солдаты — американская армия времён Войны за независимость. Это тысяча семьсот семьдесят девятый год. Думаю, май. Компания генерала Салливана по уничтожению племени кайюга, а может, и нет. Но что индейцы — ирокезы, это точно. Наверняка их мужчины сейчас на основном фронте. — И ты хочешь, чтоб я женщин бросил? — они что, сговорились?! — Нет. Ирокезы отлично знали леса и лучше всех умели скрываться. Двигались очень быстро. Думаю, нам надо выиграть не так уж и много времени, чтобы они успели уйти. — Наивные, — хихикнул Сатклифф где-то за моей спиной. — Психи, — пробормотала Инна. Подлесок становился всё гуще, бег замедлялся, деревья плотной стеной тянулись к небу. Расстояние между нами и солдатами наверняка неумолимо сокращалось, и если делать засаду — то здесь и сейчас. Это единственное, в чём я был уверен… — Дин, как думаешь, ножей нам хватит? — Нет, — безразличный, спокойный ответ. — Ни к чему, — таким тоном, словно сдалась на волю сумасшедших, сказала Инна и начала скидывать со спины рюкзак, почему-то не отнятый у неё индейцами. Может, его вид недоумение вызвал? Нет, думаю, они всё же просто не успели… — Ты что задумала? — нахмурился я и начал ломиться через кусты. Инна не ответила — она просто выудила из своего «волшебного» мешка термос (или что-то похожее, но это явно была металлическая ёмкость), а затем ломанулась сквозь кусты к видневшейся неподалеку, чуть менее заросшей части леса, которой до поляны было как до Тартара на карачках, но которая всё же не являлась совсем уж непроходимой. — Грелль, точно не будет последствий от наших действий? — деловито поинтересовалась сестра, словно обсуждала изменение курса доллара. — Абсолютно! — довольным тоном ответствовал жнец. Инка же выдала термос Дине, а сама выудила ещё один такой же и, остановившись у края «недополяны», начала отвинчивать крышку. Запах яснее любых слов сказал о том, что было внутри, и я почему-то вздрогнул. Она же не хочет?..