Поиграем со смертью?..

«Semper mors subest». «Cмерть всегда рядом».

***

— Дин, разливай у того края, надо замкнуть круг, — скомандовала моя сестра, и я почему-то подумал, что я её боюсь. Именно в такие моменты я боюсь собственную сестру и то, с какой лёгкостью она способна смотреть на человеческую смерть… Дина кивнула и побежала к другому краю поляны, а я сглотнул и спросил, что делать мне. — Раздень Грелля, — хмыкнула Инна, с каким-то садистским удовлетворением на меня глядючи. Сатклифф аж рот открыл от изумления, на счёт своей морды даже думать не хочу… Она наверняка была как у древнего грека, которому космонавты на голову упали. — Ты совсем?.. — закончить мне не дали — Инка смилостивилась и пояснила, не обращая внимания на верещание жнеца, правда, звучавшее шепотом: — Мне нужен его плащ — он красный, будет приманкой. — Да ни за что! — возмутился Грелль и вцепился в свою тряпку, как в Корону Российской Империи. — Мне нужна приманка, остальное не волнует, — заявила Инна и начала разливать горючую смесь по траве, кустам, нижним веткам деревьев… — Грелль, если не плащ — дай хоть ленту шейную! — взвился я и подумал, что если надо будет, я из него её вытрясу… — А что мне за это будет? — оскалился корыстный труп. — Я… — как же я его ненавижу… — Я с тобой схожу на кладбище! Да, блин, хилый подкуп… Но уж какой есть. Жнец сделал вид, что призадумался, а где-то за нашими спинами уже трещали ветки. — Быстрее! — Ладно, — вздохнул этот гад и, послав мне воздушный поцелуй, наконец стянул с шеи красную ленту. Выхватив «приманку» из рук жнеца, я ломанулся к огромному кусту в центре «поляны» и запихнул в него ленту жнеца так, что она была заметна, но не очень явно, словно случайно её краешек торчал из зелёной листвы. Но я надеялся, что опытный взгляд солдат за него зацепится. Грелль ехидно захихикал, а Инка, подлетев ко мне и впихнув в руки термос, рявкнула: — Продолжай поливать! Ничего сделать не может нормально… Я кинулся заканчивать круг из зажигательной смеси, а Инна бухтела что-то о том, что в американской армии того времени следопытов было мало, и вряд ли крохотный край ленты заметили бы простые солдаты. Я идиот. И я продолжаю поражаться своей сестре и её выдержке… Закончив круг, я подбежал к Дине, и мы, по команде Инны, кинулись в чащу. По дороге Инка успела привязать к одному из кустов пропитанную горючей смесью бечеву, и мы уселись в засаду между несколькими образующими круг кустами, положив перед собой второй конец этой верёвки. — По-хорошему, надо с разных сторон поджигать, — прошептала сестра и нахмурилась. Треск веток становился всё ближе. — Многие успеют выбежать из круга. Готовьте ножи. Сама она достала зажигалку и пистолет, которые положила на траву перед собой, и мы с Диной послушались приказа. В ту же секунду на поляну вывалилась бравая американская армия, точнее, её часть, и один из солдат ломанулся к кусту, на котором висела лента жнеца. Другой же, недолго думая, просто передернул затвор винтовки и всадил в этот самый куст пулю. Дурдом. Первый солдат снял с куста ленту и продемонстрировал её остальным. Инка щёлкнула зажигалкой, но к шнуру её не подносила. Раздались какие-то команды, промелькнуло слово «ловушка», отряд начал рассредотачиваться по поляне, а сестра всё никак не могла опустить руку с зажигалкой и смотрела на бечеву так, словно это была ядовитая змея, готовая укусить её в любой момент. А я смотрел на пламя, дрожавшее над металлической коробочкой с гравюрой в виде двуглавого орла, и не мог отвести глаз. Сгорят. Они сгорят. Сгорят заживо… Удар. Я вздрогнул, и в памяти навсегда отпечаталась картина того, как словно в замедленной съёмке падает из рук Инны зажигалка, как описывает она полукруг, как касается огонь пропитанного горючей смесью шнура, как он вспыхивает, словно новогодний бенгальский огонёк, и как со скоростью света летит к облитым бензином кустам алое пламя. Красная смерть. Как Грелль Сатклифф. Он тоже огонь. Мёртвый огонь. Поэтому он всегда так смеётся. Как мертвец, который хочет жить, но не помнит, каково это. Крики раздались со стороны «поляны», и я вздрогнул, а Дина, выбившая зажигалку из рук моей сестры, скомандовала мне: — Приготовься, они сейчас побегут на нас. Целься по ногам. Не успеют добежать. Огонь разгорался с безумной скоростью, кусты пылали, трава превратилась в багровый ковёр. Живой, дрожащий, мечтающий о разрушении. Вспыхивали сухие ветки, солдаты в синих мундирах метались по поляне, а к ним подкрадывались багровые языки, лизавшие землю. Многие пытались выбраться, пробившись сквозь стену огня, и некоторым это удавалось почти без потерь, в то время как у других вспыхивали края мундиров, рукава, штанины… И они падали, начиная кататься по земле, чтобы затушить огонь, или сбрасывали мундиры, выхватывали револьверы и бежали к нам. Куст, в котором мы прятались, был с подветренной стороны, и огонь уходил в сторону индейской деревушки, а потому солдатам было не важно, встретят они здесь врага или нет — они просто бежали прочь от огня. Подальше от смерти. — Вперёд, — шепнула Дина, когда один из небритых, выбравшихся из кольца пламени солдат подбежал ближе. А в следующую секунду метательный нож рассёк воздух и попал прямо в бедро мужчины. Тот повалился в траву, громко, надрывно заорав, а я вздрогнул. В который раз. Но не от его крика — от того, с каким выражением лица Дина метнула нож. Она улыбалась. А дальше всё было как в тумане. Солдаты бежали, мы бросали в них ножи, которые далеко не всегда попадали в цель, огонь трещал, словно раскалённая доменная печь, и к нему примешивался грохот выстрелов. Американцы мгновенно вычислили, где мы прятались, и теперь перебегали от одного дерева до другого, прятались за кустами, лишь бы убраться подальше от пламени, лишь бы суметь попасть из револьвера в тех, кто притаился в засаде… Они стреляли почти без перерыва, мы прижимались к земле и всё реже могли приподняться, чтобы бросить нож, но, благодаря Ининой идее, нападавших стало намного меньше — кто-то убежал в лес, спасаясь от огня и не желая нарваться на наши ножи, а кто-то… Я не хотел об этом думать. И дышать тоже. Потому что по лесу вместе со стонами разносился запах. Мерзкий, тошнотворный… И я не мог сказать, какой именно. Знал, но не мог этого произнести… Град пуль становился всё плотнее, мы пытались выползти из кустов и начать отход, но нас уже почти окружили. Всё же слишком многие солдаты сумели вырваться из ловушки. Когда мы, наконец, выбрались из куста, первым, что я увидел, был тёмно-синий, пропитанный потом мундир и чёрное дуло револьвера, смотревшее прямо на меня. А вторым — ухмылка. Кровожадная, абсолютно не похожая на человеческую, словно на меня смотрел не небритый мужчина лет сорока, а демон, пришедший в мир людей ради одного. Ради убийства. Это время жатвы. Я замахнулся последним ножом, но уже знал, что не успею. А в следующую секунду рёв Косы Смерти слился с грохотом выстрела. Я не метнул нож — не успел. Но пуля, которая летела мне в лоб, была срезана на подлёте, а голос Грелля Сатклиффа, странный, так не похожий на его обычное жеманство, вдруг процедил, с ненавистью и странным вдохновением: — Я не позволю тронуть Лёшечку. Не позволю нарушить мои правила. Я окрашу весь этот мир в алый. Навсегда! Рёв бензопилы походил на плач чудовища, скорбевшего на могиле брата. Карие невыразительные глаза человека, полные жгучей ненависти, с ужасом смотрели на акулий оскал Красной Смерти. Лучше бы он сгорел в том огне… В следующую секунду алый плащ взметнулся к небу, и жнец тенью скользнул к солдату. Грохот выстрелов, треск костра, крик. Паника на лице человека и дождь. Красный дождь, который падал на зелёную траву. Оседал на щеках солдата. Превращал его форму в мокрую тряпку с краями, изорванными возле зияющей дыры на груди. Как раз в том месте, где вращающаяся цепь пилы рассекла плоть вместе с костями. Грелль усмехался, оскалив острые зубы. Стекла очков блестели в свете пожара. А дождь всё падал и падал… Окрашивал мир в алый. И я впервые подумал, что смерть — это не то, чему можно поклоняться. Это то, что нужно уважать. — Не тормози, — меня толкнули в бок, и голос Инны заставил меня отвернуться от уже рухнувшего в траву солдата, рассечённого Косой Смерти. А из раны на его груди медленно, но верно поднимались к небу ленты киноплёнки, запечатлевшие каждый кадр его жизни. Грелля же эти записи нисколько не заинтересовали, хотя в его обязанности жнеца входит их просмотр, — он алой тенью скользил по траве и смеялся, смеялся, смеялся… И пули врезались в его тело, не причиняя Смерти никакого вреда, а Коса опускалась на смертных, словно рука божественного проведения. Грелль Сатклифф выполнил своё обещание. Мир стал алым. Мы перебегали от дерева к дереву, а вслед нам летели пули тех, кто предпочёл гнаться за убегающей дичью, а не сражаться с голодным львом. Спасибо зарослям, они дарили нам надёжную защиту. Спасибо старым револьверам, дававшим осечки, требовавшим перезарядки и обладавшим отнюдь не идеальными прицелами. И спасибо тому, что солдаты в синих мундирах отнюдь не являлись снайперами… Порой Динка оборачивалась и метала ножи, хоть так за время бега ни разу и не попала, но скоро её запас, как и мой, иссяк, и мы просто продолжали эту бессмысленную гонку. Внезапно за нашими спинами раздался грохот, и, обернувшись, мы увидели, что на двоих из наших преследователей упала ветка дерева. Краем глаза я отметил, что ветка была совсем сухой, старой, а солдаты, скорее всего, целились в Инну. И впервые в жизни я понял, что её и впрямь защищает нечто большее, чем мифические существа, какие-нибудь демоны или же ангелы. Её защищала сама судьба. Рок. Фатум. И это пугало даже больше, чем если бы перед нами стояло чудовище, сломавшее ветку, которая превратила двух мужчин в изломанные, смятые манекены. Ещё несколько солдат замешкались, и Инна нырнула в заросли кустарника, потянув меня за собой. Динка ломанулась следом, и мы скрылись из поля зрения преследователей, правда, вслед нам тут же понеслись пули. Странная гонка на выживание продолжилась, и я вдруг осознал, что мы бежим не в сторону чащи, а куда-то левее, ближе к деревне, но явно не собираясь туда возвращаться. Судя по звукам, солдаты продолжали гнаться за нами, и я понял, что Инна решила увести их в сторону, противоположную той, куда могли пойти индейские женщины. И впервые за этот день я вдруг почувствовал уважение к своей сестре. Не благодарность, не удивление, а именно уважение… Проплутав по лесу ещё минут пять, мы выскочили к устью небольшой речушки с каменистым дном, которая удивления ни у кого не вызвала — возле деревень всегда были источники воды. Инка же ухмыльнулась и кинулась на противоположную сторону совсем не глубокой — мне до колена — реки. Выбравшись на сушу, мы, под руководством Инны, притаились за одним из огромных кустов (это, блин, теперь моё новое место прописки!), и она извлекла из рюкзака пару газовых баллончиков, зажигалки и фонарик. Вот хомяк… — Струю газа направляй на их одежду, — скомандовала Инна и отдала один из баллонов Динке. — Здесь речка, если они додумаются кинуться в воду, спасутся. И, надеюсь, не будут больше приближаться. А патроны у них не бесконечны. — Фонарь зачем? — озадачился я, не желая думать о словах сестры, и вышеозначенный предмет был отдан мне. — Это не фонарь, это свето-шоковое лазерное устройство «Поток». Себастьян вчера добыл по моей просьбе. Кажется, ограбил ради этого склад МВД. Чё? Она подбила демона на кражу со взломом? Инн, ну ты даёшь… Крута, мать, ничего не скажешь. — Он светит лазерной полосой. Ширина чуть больше двухсот, высота — около пятнадцати миллиметров. Целься в глаза, как только до них метров пять будет. Эта штука безопасна, ослепляет временно. Дальнейший разговор был нецелесообразен — к реке выскочили трое солдат, и как только они достигли указанной Инкой точки, я врубил фонарик. Лазерная полоса мгновенно лишила их зрения, солдаты, рухнув в воду, закрыли глаза и поползли назад, что-то непрерывно крича. Я перебрался за ствол дерева, при этом от леса меня укрывал огромный куст, девчонки поступили так же, только несколько правее меня — между нами оставалось небольшое, почти открытое пространство. На том берегу из-за деревьев вышли ещё трое, но, увидев ползущих к деревьям товарищей, мгновенно спрятались за деревья и открыли по нашему берегу огонь. То, что нужно! Они растратят патроны, а добраться до нас не смогут: река — это открытое пространство, на котором я их стопудово поймаю лазером. Только бы они не решили нас обойти по большой дуге, а то окружат… Я бросил взгляд на часы. Один час. Нам осталось продержаться всего один час… Застряньте на том берегу, а! И солдаты меня словно услышали — они не спешили пересекать реку, явно опасаясь, что у нас в запасе не только «странный свет», но и что-то более опасное. Пальба начала наконец стихать, враги поняли, что надо экономить патроны, а спокойная гладь каменистой реки казалась такой же фальшью, как и это временное затишье перед бурей. Минут через десять я краем глаза отметил, что где-то вдалеке, со стороны Инны, двое военных всё же попытались перебраться на наш берег, и махнул рукой девчонкам. Дина кивнула и приготовила баллончик к бою, развернувшись в том направлении, а я подумал, какие же надо иметь железные нервы, чтобы пустить струю пламени в живого человека… Даже если это единственный способ выжить. Атака началась неожиданно и молниеносно — заросли, где мы прятались, начали обстреливать со стороны леса, и я порадовался, что в этих краях такие толстые деревья и огромные кусты. Лежа на земле и чуть ли не пытаясь в неё вмяться, я продолжал следить за рекой, понимая, что фонарик бесполезен в густом лесу, а девчонки о чём-то едва слышно шушукались. Кстати, а где Грелль? Надеюсь, с ним там ничего не… Стоп. Я беспокоюсь об этом психе?! Да он давно мёртв, к тому же неуязвим! Наверное. А может, и нет… Чёрт. Моя добрая натура мне ещё аукнется… И в этот момент послышался треск кустов справа от девчат, а затем я краем глаза увидел столп пламени, вырвавшийся из их укрытия. Ещё один крик, полный ужаса и боли, вспорол воздух, и к реке кинулся человек, окутанный плотным оранжевым одеялом, лизавшим синий мундир. Факел, живой факел! Он рухнул в воду, а с соседнего берега послышались новые выстрелы, и человек в воде вдруг вздрогнул, а затем затих. Его лицо так и осталось в воде, а волосы, словно жуткие водоросли, колыхались на прозрачной, безмятежной глади. Они. Его. Убили. Ругань с того берега ясно дала понять, что не все были согласны с только что прогремевшими выстрелами, но человеку в реке это было уже безразлично. А где-то далеко ещё несколько человек начали переправу в том же месте, что и прошлая группа. — Надо сваливать, — прошептал я, а Инна прошипела: — Заткнись. Отсюда нельзя уходить… пока. Здесь хоть с одной стороны безопасно! И снова выстрелы, но очень редкие, и снова треск кустов и рёв пламени. И снова крики, всплеск воды и стоны на этот раз выживших, но обгоревших солдат. Их было двое. А на той стороне осталась группа прикрытия, которая должна была уничтожить нас, если мы решим перебраться на тот берег. Что ты делаешь, Инна?.. Нас же тут окружат! Судя по всему, на нашем берегу находилось пятеро солдат, остальные были за рекой, не считая двоих, пытавшихся затушить себя в холодной воде. Вот только от этого нам было не легче — они уже не лезли на рожон, и просто ждали, пока мы сами выберемся из укрытия. А до отправки в наш мир оставалось не так уж много… И тут раздался едва слышный голос Инны: — Чёрт, не рассчитала. Баллоны… Ну вот. У неё закончился газ в баллончиках. Зашибись, ситуация! Можно понадеяться, что они не пойдут на приступ, но если пойдут… — Как только атакуют, бежим в сторону чащи, — прошептала сестра, а я подумал, что что-то не так. Уж больно у неё был странный голос — какой-то безжизненный и пустой… У неё не было плана? Или же?.. Участившиеся выстрелы прервали мои мысли, а треск кустов ясно дал понять, что солдаты пошли на приступ. И я отрешенно подумал, что этот треск странно похож на биение сердца — неровное, сдавленное, сумасшедше-отрывистое. Сестру я видел краем глаза, её закрывала фигура вжавшейся в землю Дины. Вот только когда Дина чуть посторонилась, я заметил то, что заставило меня замереть и почувствовать, как по спине бежит табун из мурашек. Длинный чёрный ствол пистолета. Я даже не заметил, что с меня градом начал лить пот, и понял это, только когда он начал заливать глаза. Я рыпнулся было к сестре, но пуля, пробившая дерево возле моего плеча, заставила меня снова прижаться к земле. Поднимусь — стану идеальной мишенью. Останусь сидеть — сестра нажмет на спусковой крючок. Что ты делаешь, Инна, уползай оттуда, пока не поздно!.. Кусты раздвинулись, а в следующий миг я увидел бледное, как полотно, лицо Инны, наставившей пистолет на солдата, с ненавистью смотревшего на неё и явно ожидавшего атаки пламенем, потому что он медлил с выстрелом и словно отгораживался левой рукой, обмотанной мокрой тканью (чужой мундир?) от несуществующего огня. Руки Инны дрожали, глаза бегали по лицу пришедшего, а губы беззвучно шевелились. Что она говорила? Молилась? Только не моя сестра… А в следующую секунду случилось сразу три вещи. Солдат американской армии ухмыльнулся и наставил на Инну револьвер. Я поднял фонарик и направил лазер ему в глаза. Грянул гром. Солдат вздрогнул, зажмурился, и на его губах застыла непонимающая усмешка. А затем он как-то очень медленно выронил из руки револьвер и осел на землю. На синем мундире расплывалось багровое пятно. Как и на траве под замершим телом. Она попала ему в сердце она попала ему в сердце она выстрелила чёрт возьми она прострелила его грёбаное сердце!!! — Тихо. Я вздрогнул и посмотрел на Дину. Она что-то шептала Инне, но я различил только: «Тихо. Так было надо». А её палец лежал на спусковом крючке, и в глазах, абсолютно пустых, не было ни сочувствия, ни ужаса, ни раскаяния. В них ничего не было. Только пустота. Инна не смогла нажать на курок, солдат направил на неё револьвер, Дина выхватила пистолет у моей сестры и убила нападавшего. Она убила врага. Врага. Она спасла мою сестру. Она убила человека, который хотел убить нас. Да. А ещё она сожгла солдат на поляне. Я сглотнул и перевёл взгляд на реку. Нас не собирались штурмовать с той стороны, но смотреть на Дину я почему-то не мог. Как и на Инну, у которой на лице застыло выражение такого шока, которого я никогда в жизни не видел. Наверное, у меня морда не лучше. Ну и плевать. — У нас есть два револьвера! — вдруг крикнула Дина, и я чуть не подпрыгнул на месте. — Мы не на вашей стороне, но и не имеем ничего против вас. Просто дайте нам уйти, и никто больше не пострадает. Вы видели, какое у нас есть оружие, и знаете, что теперь у нас ещё и револьверы. Просто дайте нам уйти. И мы вас больше никогда не побеспокоим. — Вы пособники краснокожих! Вы на стороне Британии? Плевать! Вам отсюда не уйти! — Зря. Почему-то этот ответ, спокойный, холодный и поразительно безразличный, не содержавший ни капли угрозы, был в сто раз страшнее, чем любое обещание немедленной расправы. Ей всё равно ей просто всё равно Боже она не видит разницу между жизнью и смертью ей просто всё равно и так будет всегда запомни это не изменится ей всё равно!!! Меня трясло, Инну тоже, люди, скрытые деревьями, о чём-то тихо совещались, Грелля не было видно, а Дина пустым взглядом смотрела на пистолет, словно её здесь и вовсе не было. Ей и правда было всё равно. — Инна, отдай обоймы. Даже знать не хочу, зачем они ей. Но Инна отдала требуемое, не произнеся ни слова, а Дина вдруг зашептала: — Я открою огонь по их укрытию, а вы бегите. Я буду бежать последней, прикрывать отход. Только сначала — красный. Мы должны поджечь лес. Это речь сумасшедшего, решившегося на суицид с товарищами, что ли?! — Хорошо. Инна трясущимися руками достала из сумки последний термос, и Динка начала поливать зажигательной смесью кусты прямо перед собой, а затем выплеснула оставшееся горючее вещество в сторону солдат, и оно разлилось по земле, пропитывая траву и сухие ветви. Сестра подползла к краю плотного зелёного укрытия и приготовилась бежать, сев на корточки. А затем грохот выстрелов стал сигналом к бегству. Инна кинулась в мою сторону, но со стороны солдат тоже зазвучали выстрелы, и сестра вдруг рухнула, зацепившись ногой за корень дерева. Быстрое движение ног, и она перекатилась за мой куст. Я подтащил её к себе, и в этот момент впервые понял, насколько же ей на самом деле страшно видеть смерть. Её трясло, глаза лихорадочно блестели, кожа была белая, как мел, а губы шевелились, повторяя, как мантру, одно и то же. «Это просто сон, ты спишь, всё исчезнет, как только ты проснешься, это неправда, такого не бывает в жизни, да, бабушка?» И так по кругу, по кругу, по кругу… Я никогда не задумывался о том, как Инне удалось сохранить рассудок, побывав в таком количестве катастроф, увидев столько смертей, а теперь понял. Бабушка. Она говорила ей, что этого всего нет, и Инна поверила. И продолжает верить. Потому что реальность её уничтожит. Я поймал сестру за рукав и потянул к краю куста. Дина уже села на корточки, приготовившись бежать, а я включил фонарик и начал водить лазером по тому направлению, где, скорее всего, прятались солдаты. Тихий вскрик сообщил, что в одного я попал, остальные, скорее всего, закрыли глаза, чтобы не попасть под действие луча. В этот момент Динка щёлкнула зажигалкой и со всех ног кинулась к нам, не глядя стреляя в сторону реки — ведь в Инну палили и оттуда тоже. Мы с сестрой тоже подскочили и бросились бежать, а вслед нам неслись пули, но густо растущие деревья не позволяли попасть тем, кто был за рекой, а взметнувшееся к небу пламя отвлекало тех, кто находился рядом. Треск огня сливался с криками, призывавшими не дать нам уйти, грохотом выстрелов и биением моего собственного сердца. Оно, кажется, хотело пробить дыру в груди и, переломав ребра, упасть на землю — лишь бы подальше от плена… Но мы всё бежали и бежали, а сердце всё так же билось по ребрам, не в состоянии спастись. Не знаю, куда и как мы мчались — дороги мы явно не разбирали, хотя Инна задавала направление бега, так что насчёт неё я уверен не был. Но лес вскоре начал редеть, и мы оказались перед той самой деревней индейцев, которую покинули всего пару часов назад, и которую уже оставили солдаты. Вот только это была не она. Вместо вигвамов стояли чёрные обугленные ветки, на некоторых ещё плясали языки пламени. Вместо жителей, столпившихся в круг и обсуждавших пришельцев, лежали исковерканные, лишённые скальпов тела. «Ты знаешь, как снимают скальп?» Лучше не знать, лучше не смотреть, лучше не понимать… Но я понимал. И я видел. Видел кровь, видел боль, видел смерть. Некоторые тела, лежавшие рядом с тем, что некогда было вигвамами, тоже обуглились, и в воздухе витал тошнотворный, страшный запах. Запах смерти. Там, на поляне, где сгорели (они заслужили) солдаты американской армии, запах был другой. Там не было отчаянья. Там не было детей, у которых срезали кожу вместе с волосами. Там не было женщин, по которым проскакали лошади. И там не было борьбы. Да, чёрт возьми, да! Коренные американцы, знавшие, что умрут, шли на смерть с высоко поднятой головой, а в невысоком кольце огня прибывшие с другого континента люди (они заслужили, чёрт побери!), решившие захватить этот, бежали прочь от огня и многие — от тех, кто этот огонь зажёг! Там пахло страхом. Здесь — борьбой. И только один запах был общий. Красная смерть. — Бежим, — Дина дёрнула меня за руку, и я вздрогнул, словно меня ударили электрошоком. «Не трогай меня». Почему? Это же Дина. Моя лучшая подруга Дина, которая всегда… Ей всё равно чёрт возьми ей всё равно! Я тряхнул головой, схватил Инку за рукав и потянул к деревне. За нами наверняка гнались, но мне было уже всё равно. Сил не осталось. Ни на что. Инна тут же начала тушить какой-то тряпкой один из вигвамов, на котором остались ещё не до конца догоревшие шкуры, и как только огонь утих, мы втроём спрятались за этим ненадежным укрытием, распластавшись по земле и попытавшись стать как можно незаметнее. Дина зарядила пистолет, и щелчки, звеневшие в тишине мёртвой деревни, казались неестественно громкими. А может, это был всего лишь обман моего сознания… Мы затаились, а из леса выскочили шестеро солдат, но вполне возможно, что скоро их будет больше, и тогда… Дина подняла пистолет. Я вздрогнул в который раз за этот чёртов день и, стряхнув с себя оцепенение, заставил себя посмотреть на часы. Пять минут. Нам надо продержаться всего пять минут… Губы Дины были неплотно сжаты, в глазах царила абсолютная пустота, словно её вообще не было с нами, а палец спокойно и уверенно лежал на курке. Ей всё равно. Я хотел было остановить её, попросить не стрелять без необходимости, но вовремя заметил, что она и не собиралась нажимать на курок — Дина просто держала пистолет так, чтобы в случае опасности выстрелить без промедления. Она не наводила мушку на солдат, да и не могла этого сделать — мешали всё ещё горевшие шкуры на остатках вигвама. С нашей стороны сестра пламя сбила, а вот со стороны леса — нет, и, думаю, солдатам казалось, что вигвам полностью объят догорающим пламенем. Только бы оно не распространилось вновь… — Им негде здесь прятаться, наверное, ушли в лес. — Проверь на всякий случай. — Ладно… Один из солдат, лет двадцати на вид, с кудрявыми растрепанными волосами и короткими чёрными усиками, почему-то вызывавшими у меня неясные рвотные позывы, двинулся в нашу сторону, и Дина прищурилась, явно не собираясь подпускать его слишком близко. Парень прошёл мимо пары обугленных деревянных каркасов, похожих на кости динозавра, только чёрных, обошёл площадь в центре деревушки, не приближаясь ко всё ещё горящим вигвамам (он боится огня? Теперь да! Он боится огня! Он заслужил! Они все это заслужили!), и пошёл назад. Я выдохнул с облегчением, а он вдруг перевернул ногой одно из тел. Мальчик. Тот, что закрыл собой мать. Солдат сплюнул. — Грязные краснокожие… Убей его. Убей его, и мне не будет жаль. Я почти видел, как вязкая белая слюна стекает с окровавленного затылка маленького мальчика. Я почти слышал, как радостно, с чувством полного морального удовлетворения, билось сердце этого подонка. Я почти знал, что он должен сдохнуть. Обязан. Сдохнуть. Как. Крыса. А огонь трещал, весело подмигивая чистому небу, словно это дети сжигали чучело Масленицы, празднуя приход весны. Эта холодная весна никогда не уйдёт отсюда. Уже никогда. Её не отпустит чучело Масленицы, умершие дети и память тех, кто уйдёт в лето… Солдаты уходили. Медленно и неохотно. Им предстояла погоня по лесу, но как же не хотелось снова куда-то бежать. Им предстояла месть, и как же хотелось спустить курок, наведя дуло на врагов… И месть победила. Они направились к лесу, но из него вдруг вышло Нечто. У него были красные глаза, горевшие огнём (это погребальный костёр), алый плащ (это мантия судьи), и багровые волосы (это колпак палача). В руках оно держало окровавленное орудие правосудия и усмехалось пустой усмешкой. Это смерть о Боже она пришла за нами и она не уйдёт ей нужна кровавая жатва она хочет окрасить мир в алый алый алый!!! — Какое право ты имеешь унижать мёртвых, смертный? Взревело механическое существо, решив стать плакальщицей над телами индейцев. Грохот выстрелов слился в монотонный гул. Глаза. Я видел только эти горящие огнём ненависти глаза и красный дождь, падавший на лицо самой Смерти. Смерть усмехалась, но совсем не весело, а её глаза были полны ненависти и немой ярости. И вдруг всё стихло. Дождь закончился. Плакальщица проводила мёртвых в последний путь, принеся им свои слёзы (красные слёзы) и верные прощальные дары. Это конец. Теперь лето может наступить даже здесь. Потому что чучело Масленицы догорело, но умершие дети отомщены. Все, до одного. Как умерли все, до одного, убийцы. Догорали вигвамы, обугливались последние кости этих древних динозавров, а я точно знал, что в памяти отложится каждая секунда, но ничто я не запомню так же чётко, как храброго мальчика, алое Нечто и улыбки на ещё живых лицах детей, когда я впервые открыл глаза в этой ещё живой деревне. Прощай, весна. Мы уходим в тёплое лето. Но мы не забудем, и дети уйдут в него вместе с нами… Вспышка. Белое облако уступило место бездонной темноте. Боли я почти не чувствовал, а может, это мне лишь казалось. Только в этот раз, погружаясь во мглу, я точно знал, что есть вещи куда страшнее боли и даже смерти. Забытьё.