Поиграем со смертью?..

«Ex nihilo nihil fit». «Из ничего ничто не происходит».

***

Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на полу собственной кухни, а рядом без сознания лежат Инна и Дина. Передо мной же, подбоченясь, стоял Грелль Сатклифф и усмехался в привычной манере. «Красная смерть». Я вздрогнул, а жнец тут же подошёл ко мне и, присев на корточки, затараторил что-то, но я перебил его, пытаясь сесть. — Грелль. Жнец замолчал и заинтересованно на меня воззрился, улыбаясь во все свои тридцать два (или сколько?) обпиленных зуба. А глаза его оставались странно-холодными, как льдины, и только где-то в глубине догорал тот самый огонь, который уничтожил убийц. — Почему? Жнец вскинул бровь, а затем замялся, оглянулся, словно проверяя, что рядом никого нет, и с его губ сползла ухмылка. Острые зубы и губы, перепачканные в крови, приблизились к моему уху, но страшно мне не было. Я просто ничего не чувствовал. Ничего, кроме едва различимого желания узнать, почему он это сделал. — Они осквернили мёртвых — это очень плохо. И я не люблю, когда смерть пускают на конвейер, — едва слышно прошептал Сатклифф, а затем добавил почти неразличимо: — А ещё они убивали тех, кто этого не заслужил: мальчиков, которые могли вырасти в сильных, смелых мужчин, и девочек, которые должны были продолжить род, — их нельзя трогать, пока они не выполнят предназначение. Дети должны жить, чтобы вырасти. А потом их можно убить — когда выполнят своё предназначение. Или если откажутся его исполнять. Я посмотрел на Сатклиффа, а тот вдруг подмигнул, встал и, прижав руки к сердцу, затараторил: — Ах, Лёшечка, главное — они хотели убить тебя, моего милого мальчика, ну как же так? Это была бы огромнейшая несправедливость! Только я могу это сделать! Я стану тем жнецом, что отделит твою душу от тела! За-пом-ни! Сатклифф подмигнул мне, а я едва различимо кивнул и подумал, что, возможно, начал он всё это и впрямь из-за меня. А потом его «переклинило», и он решил перекрасить мир. Но вот почему именно его «переклинило», я не понимал, а Грелль, кажется, мне это только что поведал… «Дети должны жить, чтобы вырасти». И я согласен с этим, хоть и не по той причине, что движет Греллем Сатклиффом. Дина зашевелилась, открыла глаза, и я вдруг с удивлением обнаружил, что они не пустые. Зелёные глаза моей подруги заволакивала мутная пелена, словно она не понимала, что происходит, или не помнила… а может, просто не хотела вспоминать?.. Однако, как только её взгляд сфокусировался, я понял, что она всё вспомнила, потому что в зелёных глазах я прочёл лишь одно — боль. Ей было больно, дико больно, не физически — от воспоминаний. Дина поджала губы, отвернулась от меня и медленно встала. Инна начинала потихоньку приходить в себя, а я тихо спросил подругу: — Дин, что я могу?.. — Не подходи ко мне, — едва слышно ответила она и, пошатываясь, пошла к коридору. — Сутки. Дай мне сутки. Я знал, почему Дина живёт одна, я знал о её «конфликте» с родителями, я знал, что иногда ей необходимо остаться одной — когда родители приезжают проверить состояние квартиры и локти моей подруги на предмет следов от инъекций. Но Дина никогда не употребляла наркотики, всегда содержала квартиру в идеальной чистоте, и им не к чему было придраться. И тогда они начинали напоминать ей о том, что послужило причиной «конфликта», о которой я знал совсем немного, и в такие дни Дина всегда говорила: «Дай мне сутки». Я уходил, а через сутки она была как новая, только какая-то бледная, но я никогда не думал, что те скандалы можно сравнить с тем, что она пережила сейчас. Потому как я знал лишь малую часть того, о чём напоминали Дине родители. И не хотел знать больше… Инна застонала и схватилась рукой за затылок, а затем разлепила глаза и, увидев наш собственный бежевый линолеум, застонала ещё громче. А затем со всей силы (или дури) шандарахнулась лбом об пол. — Тихо, уже всё, — пробормотал я, зная, как она ненавидит, когда её жалеют. — Что это было? — не обратила сестра внимания на мои слова. И к лучшему… — Ты про Дину? — иногда я бываю понятливым. — Девочка поступила на удивление правильно! — влез Сатклифф, и я подумал: «А он откуда знает? Его же там не было. Или был, но прятался?» Вот только сейчас куда важнее было объяснить Инне, что всё не так, как она думает… и как думал я. До сего момента. — Дина не хотела убивать. Она защищалась и защищала нас. Не больше и не меньше, — Инна фыркнула, но я продолжил: — Она только что ушла, но я видел её взгляд. Ей очень больно. Там она абстрагировалась ото всего, как обычно ты, а здесь пришла в норму, и ей стало плохо. Она попросила сутки — прийти в себя. Как обычно после плохих дней. — Что за дни такие? — влез любопытный жнец, поправляя некогда белый воротник рубашки. — Не наша тайна, — поморщился я и отметил, что почему-то сейчас, после жуткой сцены, открывшей истинное лицо (ужасное лицо) Грелля Сатклиффа, он вызывает у меня куда меньше отторжения, чем раньше. Он смерть, и он имеет право убивать, но он сделал это из принципов, которые мне близки. И он остаётся верен им, несмотря ни на что. А верность принципам я всегда уважал. — Ой, да мне эта девчонка и не интересна, — надулся жнец, а я хмыкнул и обратился к Инне: — Не трогай её сутки. Пусть одна побудет. — Знаю, надо только этих предупредить, — Инна кивнула на жнеца, тот ухмыльнулся, и я подумал, что, кажется, он предвкушает ночёвку в моей квартире. Но мне на это было как-то наплевать. Почему-то я абсолютно ничего не чувствовал — словно что-то умерло во мне. Словно я умер. Я встряхнулся, отогнал воспоминания и тихо спросил сестру: — Ты справишься, если на ночь одна останешься? — Естественно! — вот вся она в этом. Чуть что — сразу иголками колется. Причём неадекватно как-то — на помощь куда больше, чем на обиды… — Как скажешь, — сдался я, закатив глаза. Инна, пошатываясь, поднялась и направилась к ванной комнате. На этот раз я уступил ей право первой воспользоваться душем — отчасти из-за того, что мне не нужно было идти на работу, отчасти из-за того, что ей, думаю, это было нужнее. Она ведь придумала тот план с костром… Этот запах этот чёртов запах я не могу дышать! …она сидела рядом с Диной, когда та нажала на спусковой крючок… Ей всё равно ей всё равно о Боже ей всё равно! …она распыляла газ из баллончика, поджигала его и направляла на живых людей… Факелы живые факелы они плывут и выстрелы выстрелы это мёртвые факелы! …она должна была нажать на «спуск», но не нажала. Проиграла самой себе. Не сумела сделать запланированное. Она проиграла, но она и выиграла — она не убила. Вот только радоваться она не сможет, потому что… (ей всё равно?) …она отдала свою участь подруге. Та вина, которую Инна хотела взвалить на себя, теперь легла на Дину. И этого Инна не простит себе никогда. Будет скрывать эту злость на саму себя за словами: «Я расстроена, потому что проиграла самой себе». Но это не так. Проиграла Дина. Я тряхнул головой и встал, а Грелль тут же задал провокационный вопрос: — А ты не боишься ночью спать один, а, Лёшечка? Я хотел бы возмутиться и сказать, что я не трус, но… Масленица сожжена. Картины, только что оставленные в прошлом, вспыхнули в памяти огнём (красным, красным огнём!), и я покачал головой, а затем сказал совсем не то, что хотел. Правду. — Страшно будет. Очень. Но я должен пережить это и уйти в лето. Иначе эта весна меня не отпустит. Жнец призадумался, глядя на меня так озадаченно, словно я на иврите разговаривал, а затем ухмыльнулся и кивнул, заявив: — Тогда переживи это! У тебя впереди много хороших воспоминаний, оставь плохие в глубине памяти! Живи хорошими! — Точно, — кивнул я и буквально рухнул на стул. Жнец засуетился, поджёг газ на плите, попытался налить заварку в мою кружку, но его «упс» и характерный звон керамики сообщили мне, что надо покупать новую чашку. Ну и ладно. Куплю. Сатклифф извинялся, пытаясь подобрать осколки, а я вдруг подумал: «Но если история не изменилась… те твари выжили?» И почему-то мне вдруг стало очень холодно… — Грелль, те уроды выжили? Жнец обернулся и воззрился на меня, стоя на коленях и подбирая с пола осколки, а затем вздохнул, поправил очки и ответил: — Лёшечка, Владыки не допустят вмешательства в ход мировой истории, так что ваши поездки абсолютно никак не влияют на события, произошедшие в этом мире. Те места, куда вас отправляют… это не совсем история — это лишь «фотоснимок» с истории, который делают Владыки и помещают на временную ось параллельно вашему миру. Каждый «снимок» имеет продолжительность в три часа, и это словно ксерокопия с реальных событий. В них вносят дополнение — вас, и история меняется, но дальше этих трёх часов «снимок» не существует, а потому, как только они истекают, тот мир исчезает. Стирается, словно лишняя копия. Но, Лёшечка, ты не прав, думая, что выжили те самые солдаты. Выжили солдаты на «оригинале», на «фото» — нет. Правда, я убил не всех, потому как следовал за вами по ветвям деревьев — Владыка бы сильно разозлился, позабудь я о своей работе, а в гневе он ужасен. Но сбежавшие кинулись в сторону, противоположную той, куда отправились женщины, так что я с уверенностью могу сказать, что индианки на «снимке» выжили, в отличие от реальности. Да и моя Коса рассекла довольно многих солдат… Так что, скажем так, детки были отомщены. Почему-то всё остальное стало вдруг абсолютно неважным: и то, что мир исчез, и то, что история не изменилась… Важно было лишь, что дети, женщины, старики — все они были отомщены. И их холодная весна с жертвоприношениями наконец закончилась. На самом деле закончилась… — Спасибо, — пробормотал я, а жнец рассмеялся, жеманно так замахал на себя руками, словно обмахивался ими, и затараторил что-то о том, что я его зря недооценивал и он вообще «замечательный и неотразимый». Я же отвернулся к столу и подумал, что, зная правду, зная, что они отомщены, я смогу заснуть. И смогу пойти в тёплое, полное счастливых воспоминаний лето. Вместе с ними.

***

В эту ночь я вспомнил кое-что. В детстве, когда я был совсем маленьким, мать часто говорила: «Хорошие мальчики видят хорошие сны». И я старался быть «хорошим мальчиком», чтобы Оле Лукойе раскрыл надо мной разноцветный зонтик, когда придёт ночь. Иногда мать была права, иногда ошибалась, но я продолжал стараться вести себя как «хороший мальчик». Я был им. Но когда наш дом рухнул, сложился, как карточный домик, и в руки матери впились осколки разбившегося от ударной волны окна, я понял, что цветных зонтиков больше не будет. Как я ни старался быть хорошим, по ночам видел лишь кошмары и просыпался в холодном поту. А следующим летом к нам приехала бабушка и сказала: «Кошмары лишь кажутся таковыми. Пойми, что с твоей матерью всё в порядке, и порезы она уже залечила. Зачем думать о прошлом? Оставь его позади и думай о будущем. У тебя впереди много хороших, тёплых воспоминаний. Как жаркое лето». И кошмары вскоре ушли, потому что я понял, что она права. С матерью… со всеми нами всё было хорошо, и я не верил, что когда-нибудь это изменится. А потом было обрушение аквапарка, инфаркт у бабушки, и кошмары вернулись. Но когда её выписали, она сказала: «Ты уже большой мальчик. Прими прошлое со всеми его картинами и живи дальше. Прошлое — часть тебя. Его не стереть. Но ты можешь жить настоящим, надеясь на светлое, тёплое, летнее будущее. Перестань переживать те моменты, перестань бороться с ними. Просто живи дальше и примирись с тем фактом, что прошлого не изменить, зато будущее в твоей власти». И кошмары снова ушли. Наверное, они боялись этой властной, жёсткой женщины, которую боялся и я сам. А может, её слова подарили мне каплю уверенности, которой бабушка была просто пропитана — она никогда не сомневалась, и в этом я мечтал походить на неё. Не вышло. Зато у Инны отлично получилось… Этой ночью передо мной встал выбор: быть хорошим мальчиком и надеяться на чудо; не думать о жутких картинах, всплывавших в памяти, и надеяться на лучшее будущее; или же принять всё случившееся как данность и перестать бояться этих алых сполохов, возникающих перед глазами, как только веки отгораживают сознание от окружающего мира. И я сделал правильный выбор, по крайней мере, мне так кажется: я полночи думал о том, что произошло в прошлом, и пришёл к выводу, что даже если мы могли сделать что-то большее, уже ничего не изменишь, и на тот момент я сделал всё, что смог. Женщины и дети, которые умерли в реальности, были спасены. Солдаты, которые выжили на «оригинале» истории, были убиты, пусть и не все. Их покарала сама Смерть. И этот исход всё же был намного лучше, чем тот, что оставил след в истории. А значит, я мог принять эти три часа и больше не бояться алых вспышек… Потому что они все были отомщены. Утро наступило для меня около десяти утра, и, разлепив глаза, я подумал, что бабушка наша была кладезем мудрости: в эту ночь мне вообще ничего не снилось. Странное дело, я сумел принять своё прошлое и двигаться дальше, следуя совету, а вот Инне она, похоже, советовала не принимать ужасные моменты как реальность. Неужели из-за того, что их было слишком много, и её разум бы просто не выдержал? Значит, меня это тоже ждёт? Ведь путешествий будет ещё много… Прогнав неприятные мысли, я наконец встал и отправился в душ. Горячая вода помогла окончательно проснуться и собраться с силами, а настроение медленно, но верно поползло вверх. Добравшись до кухни, я обнаружил, как это ни странно, записку от Инки (раньше за ней такого не водилось), в которой сестра интересовалась, в норме ли я, и просила послать ей смс. Неужто Иннусик обо мне волнуется? Это как же её вся эта ситуация тряхнула, раз наша бука-одиночка о ближнем побеспокоилась? Отослав смс о том, что я в норме, и выразив уверенность, что она тоже в порядке (за вопрос Инка бы меня прибила), я уселся пить чай с напечёнными демонами с самого утра блинами. Настроение стало ещё лучше, а ответ Инки: «Ясен фиг, я в норме! Как ты смеешь сомневаться, смерд?» — и ехидный смайлик окончательно убедили меня в том, что жизнь всё же скорее хороша, чем плоха, и надо стремиться сделать её ещё лучше, а не впадать в депрессию, перебирая в памяти детали тяжёлых моментов прошлого. Одно только было фигово — Динка на сутки исчезла из поля моего зрения, и я о ней волновался. Но я точно знал, что с ней всё будет в порядке: Динусик до ужаса сильная. А ещё… Я ведь не зря назвал её Всадником на бледном коне, за которым следует Ад. Дина переживёт эти события, потому что она способна на то, на что не способны ни я, ни, как оказалось, Инна — она умеет принимать чужую боль как данность. И причинять её — тоже… Когда часы на стене оповестили меня о приближении обеда, я нехотя отправился переодеваться, напялил запасной спортивный костюм (к сожалению, тёмно-серый), с тоской глянул в сторону его чёрного клона, висевшего на верёвке и пытавшегося просохнуть (видать, демоны постирали), и с тяжким вздохом поплёлся к двери. Предстоял рабочий вечер, полный рок-музыки, пьяных посетителей и, возможно, воплей Грелля. О да, я опять его ненавижу (хотя и чуть меньше, но это мелочи), ведь жнец наверняка припомнит мне «должок» и начнёт капать на мозги, стараясь вытащить меня на кладбище. А мне что-то как-то совсем не светит с ним туда тащиться, хотя, конечно, обещания надо держать… Рабочий вечер, что интересно, прошёл спокойно, и Грелль в клуб даже не явился, но стоило лишь мне расслабиться и подумать: «Пронесло!» — как возле чёрного хода меня перехватил явно раздражённый, возмущённый, но как обычно жеманный жнец. Подлетев ко мне, он с ходу заявил: — Лёшечка, представляешь, какая несправедливость? Меня обвинили в том, что я плохо выполнил свою работу! Владыка Эмма сказал, что снимет меня с этого задания, если будет ещё один прокол! «Проколись!» — с нотками истерической радости подумал я, но промолчал. Я жить хочу… — Но я ведь не могу оставить нашу игру, правда? И тебя тоже. «Какая интересная очерёдность», — съязвил я про себя и поплёлся домой. Жнец же шёл рядом, размахивал руками и вещал: — Поэтому теперь, прости, дорогуша, я не смогу тебе помогать так очевидно! Да, я, конечно, сделал, что хотел с этими глупыми смертными, но начал-то ради тебя! А в результате разошёлся, и получилось так, что нескольких солдатиков, которые имели шанс попасть в твою сестру, я слегка уничтожил! «Милое словосочетание — „слегка уничтожил”. Да уж, этого типа без ста грамм на грудь понять нереально!» — прокомментировал я мысленно, без особого интереса прислушиваясь к дальнейшем излияниям паранормального существа. — Ну и, как результат, если я хочу остаться здесь, мне придётся быть повнимательнее и не попадать в такие переделки. Я не смогу в следующий раз уничтожить тех, кто будет стоять на твоём пути, так что прости-прости… Ну как так?! Я ведь убивал людей, которых не существовало, я не нарушил баланс и не забрал жизни тех, кто должен быть выжить! А меня опять наказали! Это несправедливо! Уилл такой зануда, что ужас, но Владыка, кажется, любит правила не меньше! Кошмар! — И как же тебя наказали? — нет, вины я за собой не чувствовал, но поинтересоваться стоило. Грелль ведь не мог не знать, что наказание может последовать, так что вряд ли это стало для него новостью, вот мне и любопытно — чем он готов был пожертвовать, чтобы отстоять свои принципы? Жнец как-то замялся, покраснел (от стыда, что ли?) и встал, как вкопанный, посередь тротуара, ковыряя носком ботинка грязный, пыльный асфальт. И что это ещё за миниатюра: «Стыдливая девушка попадает на Суд Владыки Эмма»?.. — Ну? — не люблю я эти театральные паузы! Но Грелль, кажись, и правда смутился, несмотря на весь этот балаган. Неужто и такое бывает? Что ж ему за наказание-то дали? Повелели голышом перед строем феминисток пробежать?.. — Моя Коса… — наконец выдавил жнец и полез во внутренний карман плаща. — Как-то вот так… Я ожидал, что он достанет свою бензопилу, но вместо этого Сатклифф извлек на свет Божий двое небольших ножниц с красными ручками. Ошизеть не встать… У него пилу отобрали, что ли? А ножнички — это типа издёвка: «Сравнивай то, что есть, с тем, что было, и кори себя за несдержанность! А ножнички на маникюрные похожи потому, что ты гейский гей, и это тебе очень подходит!»? Жуть, вот правда… Мне даже немного жаль этого акулоподобного параноика… — Это что, навсегда? — озадаченно спросил я, стараясь не показать жнецу, что, мягко говоря, офигел от такого странного наказания. — Нет, но решать, когда мне вернут мою пилу, будет Уилли, в зависимости от моего поведения, — сокрушенно вздохнул жнец и, щёлкнув ножницами, спрятал их в карман. — Ну… Сочувствую, — пробормотал я и, почесав кончик носа, поспешил к дому. Жнец заявил, будто моё сочувствие говорит о том, что я прекрасно понимаю, какую потерю он перенёс, и завёл пространный монолог на эту тему. А я ушёл в раздумья о куда большей странности, чем то, что Грелля наказали таким макаром, — он не пытался затащить меня на кладбище и даже не напоминал о нём. А вдруг «пронесёт», и жнец забыл? Ага, мечтай-мечтай, мечтать не вредно… Но, как бы то ни было, до самого дома Грелль не вспомнил о моём обещании, а завалившись в хату, поскакал терзать Себастьяна своими «душещипательными» новостями о том, что его могут снять с задания, но он приложит все усилия, чтобы остаться со своим «гаремом милых мальчиков». Брр, даже думать не хочу о себе в таком ключе! Я не часть какого-то там «гарема», и я не «милый»! А словечки Грелля достают не меньше его жеманности! А вот на следующее утро я начал нервничать по куда более веской причине, чем странная «амнезия» Грелля, его поведение или пожизненные скандалы Инки с Себастьяном (Клода она как-то подозрительно быстро простила, сказав, что он демон, и предательство для него — норма, а потому она этого ожидала, и нечего злиться на неизбежные вещи, и даже с самого утра умотала с ним по магазинам, благо на дворе была суббота). Просто сутки, отведённые Динкой на восстановление, прошли, но она так и не появилась в нашей хате, а подниматься к ней было бесполезно — она всё равно на такие «сутки» всегда из дома сваливала. Вот я и ломал голову, думая, где её искать, и всё ли с ней в порядке. На смс она не ответила, и оставалось только ждать. А ожидание выматывает куда больше активных действий! Добавлял пессимизма в мой настрой и любвеобильный жнец, но если кто решил, что я сейчас о Сатклиффе — он ошибся, потому что Грелль свалил «на дежурство» рядом с моей сеструхой вместе с «Себастьянчиком» (демон он или нет, в конце-то концов? Уже давно заставил бы этого озабоченного гормонами прекратить домогательства!). И хотя сначала Инка хотела отправиться на улицу вдвоём с Клодом, потом передумала, сдавшись на милость идиотов, а точнее, Михаэлиса и Сатклиффа, которые заявили, что всё равно пойдут следом. Где шлялся Гробовщик, я без понятия, ну а в хате моей остался только Рональд Нокс, страдавший от похмелья и неразделённой любви — как я понял, вчера его отшили, потому как две поклонницы встретились, узнали об изменах и выплеснули гнев на «бедного» жнеца. Так ему и надо, кстати. Ну а Нокс с расстройства пошёл кадрить третью цыпочку, и в результате просто перепил. Причём, что самое интересное, жнецы, оказывается, могут напиться вдребодан, но для этого им надо выпить столько, сколько ни один алкаш человеческий не выпьет! Я бухал чай, Нокс страдал похмельем и воспоминаниями о женщинах, устраивающих «бурю в стакане воды», Дина так и не объявилась, и меня окончательно загрызло беспокойство. Задолбавшись работать молчаливой жилеткой для излияний жнеца (которые, кстати, успели перейти в описание его «боевых» подвигов), я встал и заявил: — Если есть время на жалость к себе, лучше бы голову проветрил, да что-то полезное сделал! — Это что же? — вскинул бровь блондин в законе и подозрительно на меня уставился. Помнит ещё утреннюю подставу с Динкой… Кстати, о Динке. — Твоя квартирная хозяйка пропала, а ты и в ус не дуешь! — заявил я, надеясь, что Нокс знает, куда пропала моя подруга. — Твоя сестра вчера сказала, что нам лучше её не трогать — как успокоится, так вернётся, — флегматично развел руками Нокс и покачал головой. При этом он ехидно усмехнулся, словно говоря: «Вот ты и прокололся, значит, она тебе всё же нравится». Какие ж эти жнецы озабоченные — всё извратят! — Она никогда не пропадала больше чем на сутки, — я сложил руки на груди и начал нарезать круги по кухне. — Если знаешь, где она, скажи, а то мне кажется, что Дина могла попасть в передрягу. Нокс нахмурился, призадумался, при этом вертя в руках пустую чашку, и, наконец, разрушил все мои надежды: — Я не знаю, где она, а если попытаюсь выяснить с помощью Книги Судеб, её Хранитель меня пошлёт куда подальше. Он никогда и никому не помогает без личной выгоды. — Вот чёрт! И что делать?! — кого я спрашиваю, а? С тем же успехом можно было бы задать этот вопрос Герасиму! Ладно, надо думать самому… — Можно поискать, если ты примерно представляешь, куда она могла пойти, — задвинул гениальную идею Нокс и со вздохом пошёл наливать себе ещё чаю. Сушняк замучил? Так ему и надо! — Без понятия, она никогда не говорила, куда уходит. — И никаких предположений? — Нет. Но у вас же должны быть какие-то списки, сводки, ну я не знаю, что! Что-то, что помогает узнать, кто где находится! — У нас есть списки тех, кого мы должны забрать, — как-то очень уж нехорошо усмехнулся очкарик и уселся на место. — Но передвижения тех, на кого нет разнарядки, мы не отслеживаем. — Хреново! — А зачем нам это? Смертные нас не интересуют. — Ага, особенно тебя, — фыркнул я и махнул рукой. — Сиди, лечись, аспирин в аптечке. А я пошёл её искать. Плохо только, что мне скоро на работу. Если она придёт, скажи, чтоб позвонила мне, или сам позвони, лады? — Не лады, — вздохнул Нокс и мученически закатил глаза. Он что, до сих пор за тот прикол злится?! — Да и фиг с тобой. Я ломанулся к выходу, на ходу натягивая спортивную куртку (на всякий случай), и подхватывая свой вещмешок (он же — рюкзак) для путешествий во времени, но с кухни раздалось тоскливое: «Да подожди ты, реактивный!» — и я притормозил. Но не из-за Нокса — просто начал обуваться. Жнец выплыл из кухни, с сожалением глядя на пачку аспирина в своих руках, и, подойдя ко мне, пояснил: — Я тоже пойду её искать, потому и «не лады». — Зачем? — подозрительно спросил я и покосился на таблетки. — Тебе ж хреново. — Не хочу проигрывать, — блеснул извращённой логикой озабоченный труп. — Если ты один её отыщешь, мои шансы резко упадут. Дурдом «Ромашка», палата номер шесть… Кто-нибудь, подлейте жнецам в чай бром, а! Их гормоны — источник зла, с Асмодеем наобщались, что ли?! Мне вот интересно, ему и правда так сложно поверить в дружбу между мужчиной и женщиной, или притворяется? Ладно, у дареного коня в зубах кариес не ищут, пусть идёт, какова бы ни была причина… — Обувайся тогда. И воду захвати — в пути останавливаться, чтоб тебе «запивон» для аспирина купить, не буду! — Уже! — гордясь собой, ответствовал жнец и похлопал по пиджаку, непрозрачно так намекая, что вода ушла в то же подпространство, что и его газонокосилка. Эх, вот бы мне такой пиджак! — Ну тогда не стой столбом! Нокс, вздыхая, как подсудимый на допросе, соизволил напялить башмаки (кожаные, кстати, — шикует смертушка с газонокосилкой!), и мы ломанулись на поиски. Что интересно, аспирин он запихнул в обычный карман, сказав, что вещи из мира смертных не убрать в тот самый внутренний карман, поглотивший бутылку воды, а в ответ на вопрос об этой самой воде меня одарили словами, разъяснившими, что у жнецов всегда с собой фляга — на непредвиденный случай, и фляга эта, ясен фиг, из мира шинигами. Мы выбрались во двор и решили начать поиски с похода к пустырю, на котором мы с Динкой тренировались в метании ножей и боевых искусствах. Всё же именно она предложила мне научиться работе с ножами, потому как это давало больше шансов на успех в драке против нескольких противников, да и тренироваться вместе тоже было её идеей — она меня об этом попросила очень робко и осторожно, но видно было, что для неё это важно, потому я и согласился. А потом нас обоих эти тренировки затянули с головой, и раз уж выпустить пар даже мне после вчерашних событий было бы полезно, Динке — тем более, потому я и решил начать поиск именно с пустыря. Вот только у угла дома мы столкнулись — с кем бы вы думали? — с самым странным существом на планете Земля. А точнее, пред нами предстал выруливший из подворотни высоченный мужик в чёрных широченных брюках, кожаных башмаках с немного загнутыми вверх мысами и безразмерном свитере того же цвета, в котором он просто-напросто утопал, как «Титаник» в океане. Длиннющие пепельные волосы с несколькими тонюсенькими косичками и цепочка с серебряными черепами дополняли картину. Ах да, я забыл упомянуть когтищи — чёрные, длинные и острые. И это — адекватный прикид?.. Дина, как ты позволила ему так вырядиться?! — Где Динка? — с места в карьер брякнул я, почему-то решив, что уж «Величайший» точно может это знать. — Почему ты решил, что я в курсе? — расплылся в гаденькой такой ухмылке жнец. Жаль, что его глаз не видно, говорят, глаза — зеркало души… Может, и правда он не в курсе? По глазам хоть попытаться понять можно было бы… — Ты ж типа «Величайший», — поморщился я, а Нокс со вздохом закатил глаза — он, кажись, Гробовщика недолюбливал… Неудивительно, после его выходок, описанных в манге! — Даже если и знаю, почему должен говорить? — ещё более гадко усмехнулся жнец. Я уже ненавижу их расу… — Ты ж с ней хорошо общался! — вспылил я и подумал, что никаких нервов на этих гадов не хватит. — А сейчас ей плохо! Что, совсем нет желания ближнему помочь? — Нет, — совершенно не раскаиваясь, ответил Гробовщик, и я подумал, что очень хотел бы, чтоб он вот прям сию секунду под землю провалился… В Ад, на сковородку! — Ну и живи один всю свою бесконечную жизнь! — сказал я своё последнее слово, и мы с Ноксом двинулись в дальнейший путь. — Но если ты меня рассмешишь, — раздалось за моей спиной, и я замер, — то я, возможно, смогу дать подсказку. Чего?.. Это он сейчас так издевается?! Как его рассмешить-то?! Да и где гарантия, что он и правда знает, куда подевалась Дина? — У меня не получится, я пару раз пробовал — всё без толку, — тут же вытек с линии атаки Нокс. Вот зараза. Ну и ладно. Сам справлюсь… Анекдоты мне в помощь! — Плохая примета ехать в машине… ночью… в лес… в багажнике… И тишина. Фиговый анекдот. Помнится, прочёл я недавно парочку по «Тёмному дворецкому», может, их использовать? — «Гробовщик: — Сиэль! Ты смертельно болен, и жить тебе осталось совсем чуть-чуть! Сиэль испуганно: — Боже! Сколько же это „чуть-чуть”?! — Десять… — Десять? Десять чего? Лет, месяцев, дней?.. — Девять…» И снова тишина. А вот Нокс усмехнулся, ехидно глядючи на Величайшего. Тот же достал не пойми откуда печенюшку в форме косточки и принялся жевать. Ему, кажись, на анекдоты начхать… — Нокс, от чего он обычно смеётся? — забил я на гиблую затею с анекдотами. — Каждый раз по-разному. Тут не угадаешь, — поморщился жнец и явно призадумался. Кажись, он тоже поверил, что Гробовщик может быть в курсе. — Ну хоть направление! — чуть ли не простонал я. — Чёрный юмор, — уверенно ответил Рональд, и Величайший кивнул. — А ещё он любит, когда люди признаются в чём-то смущающем — так его однажды Фантомхайв развеселил. Величайший хрустнул печенькой и ухмыльнулся. Это мне придётся?.. Не-не-не, я на такое не подписывался! — У меня ничего смущающего в жизни нет, — поймав мой вдохновенный взгляд, тут же предупредил атаку местный алконавт. — Я не смогу рассмешить его своими историями. — Врать нехорошо, — хмыкнул я и сдался. Чего только не сделаешь ради подруги! — Ладно, тогда подожди где-нибудь подальше, не собираюсь при тебе карты вскрывать. — Да пожалуйста! — лениво так заявил Рональд и слинял, правда, недостаточно далеко, у них ведь слух — о-го-го! А потому я быстрым шагом направился вглубь двора, чтобы лишить жнеца шанса на шпионаж. Гробовщик потопал следом, всем своим видом выражая ленивую незаинтересованность. Позёр… Добравшись до лавочки, я начал нарезать вокруг неё круги и припомнил один из самых постыдных моментов своего прошлого. Вздохнув, я замер напротив жнеца с извращенным чувством юмора и начал едва слышно рассказывать: — Когда мне было десять, у нас гостила мамина подруга с дочкой. Дочке было двенадцать. Она тогда спросила, боюсь ли я мёртвых, я сказал, что нет, потому как я не трус. А она попросила доказать. Я должен был провести ночь на кладбище и каждый час делать фотографии могил, чтобы доказать, что не сбежал. Я согласился, сказал родителям, что переночую у друга, и отправился на кладбище. Страшно было, но я уселся под дерево и начал ждать, когда первый час пройдёт. Стемнело, и я в ужасе уже был. В двенадцать сделал фото и задремал. А проснулся от того, что по спине чем-то царапали и на ухо дышали. Я глаза распахнул и увидел вдалеке, среди могил, что-то белое, и тут моего уха что-то мокрое коснулось и горячее. Я заорал, вскочил, ломанулся куда подальше, а вслед мне тупо ржали. Когда я выскочил с кладбища, меня догнала та девица и заявила, что она была в белой простыне, а сзади… Короче, я проснулся от того, что меня обнюхивала огромная дворняга, вот она-то меня за ухо и лизнула. Убила шуточку той девицы, так сказать. А когда мы вернулись домой, на нас наехали родители, мол, «где вы были?! Да ещё в такое время?! И почему ты, Алексей, не был у друга?!» А эта мымра как ляпнет: «Он меня потащил на кладбище, на смелость проверять, а сам потом на могилке меня за ухо лизнул». Утром гости уехали и больше к нам не приезжали, а я начал побаиваться собак. Короче, порой бабы совсем дуры! Стояла тишина, и я подумал, что провалился, но внезапно окрестности сотряс дикий гогот, и печенюшка в пальцах жнеца раскрошилась (с её-то плотностью!) — так сильно он её сжал. Гробовщик хохотал так громко, что сигнализация на машинах присоединилась к его истерике, а окна начали распахиваться, дабы позволить возмущённым жителям послать нам угрозы немедленного обращения в полицию. Точнее, это сделали две старушки, но жнеца их угрозы только ещё больше раззадорили, и я поспешил слинять из-под их окон, чтобы не нарываться. Величайший за мной не последовал и продолжал хохотать, хотя я не понимаю, что тут такого смешного было. Не завидую я Фантомхайву, который должен был через подобное постоянно проходить… Стоп! Смешил-то Гробовщика Себастьян! Надо потом узнать, как он это делал. Только вот он вряд ли расскажет, а жаль… Наконец, истерика жнеца завершилась, причём так же резко, как и началась, а вот воющие машины и возмущённые бабульки замолкать не спешили — последние ругали на чём свет стоит Величайшего, ну и меня заодно. До кучи, как говорится. А я-то тут при чём?! Вините природу, на Величайшем отдохнувшую… Гробовщик же, тихонько подхихикивая, подошёл ко мне и заявил: — Значит, господин Сатклифф в чём-то всё же прав! — это он о чём?.. — Идём, помогу найти твою «бабу — дуру»… Это ещё что за выпады?! — Динка не дура, — нахмурился я, всё же следуя за жнецом в сторону переулка, где затаился наш болезный алконавт. — Почти все смертные глупы, — изрёк древний мертвяк, у которого наверняка в его собственном изначальном теле давно все мозги сгнили. — Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. А исключения лишь подтверждают правило. — Со жнецами та же ерунда, — парировал я. — И не только со жнецами, — легко согласился этот неадекват и достал из кармана брюк ещё одно печенье. — Ну, тогда Дина — исключение, — решил настоять на своём я. — Такая же, как все, может, чуть поумнее среднего звена, — безразлично бросил этот гад. — Надо же, получилось… — слегка раздосадовано вклинился Нокс, который стоял в тени дома, опираясь своим дорогущим пиджачком о грязную, облезлую стену. — Завидуешь? — хмыкнул я. — Было бы чему! Ты признался в постыдном секрете… — Ради друга, — пожал плечами я, перебив жнеца, и тот одарил меня взглядом, красноречиво говорившим, что, во-первых, я идиот, а во-вторых, он не верит, что Динка мне лишь подруга. Ожидаемо! — Друзья порой делают смертных ещё глупее, чем они были изначально, — вернулся на старую лыжню Гробовщик. Это намёк на то, что из-за меня Динка отупела, или на то, что из-за неё я идиотом стал, потому и кинулся какому-то хмырю болотному свои тайны выкладывать? — Чего ты к Динке прицепился? — возмутился я, топая между двумя жнецами. — Она, вообще-то, школу с золотой медалью окончила, в институте на красный диплом идёт, хотя на истфаке учиться — не самое простое занятие! У неё память — дай Бог каждому, даты, имена, события запоминает в лёт! И ты её дурой называешь? С её-то IQ?! — Коэффициент интеллекта — не показатель ума, — ответил Гробовщик и расплылся в странной, жутковатой ухмылке. — Есть знания, нет разумности. Она не может применить свои знания, потому что находится в тени. И ей это нравится. А это признак неразумности. — Она просто очень инертна! — закатил глаза я. Дожил — обсуждаю поведение лучшей подруги с ходячим трупом! — Она подчиняется тебе и твоей сестре, даже если не хочет этого, — заявил Гробовщик, и я аж споткнулся. А вот это — наглый поклёп, скажу я вам! — Бред! — Вовсе нет. Она любит, когда за неё принимают решения, потому отдала вам это право. Но порой она не согласна с вами, хоть и делает вид, что всё хорошо. Эта девочка умеет лгать, и ты никогда не поймёшь, правду она тебе сказала или нет… Ухмылка на лице жнеца стала ещё шире и насмешливее. А ещё она так и сквозила ядом. Словно он ожидал моей реакции на свои слова… — Если Дине что-то не понравится, — процедил я, чувствуя, что руки сами собой сжимаются в кулаки, — она мне скажет. Потому что я верю своей лучшей подруге. «Она — чемпион области по профессиональному покеру», — влез с комментарием мой внутренний голос. Ну да, она чемпион и отлично лжёт, но только в очках и только во время игры, ведь по глазам ложь проще определить, а вне игорного стола Дине нет смысла врать. По крайней мере, нам с Инной. Мы ведь ей никогда ничего плохого не делали… И что бы ни случилось, я буду верить Дине. Один раз я усомнился в ней, но больше такого не будет. Что бы ни произошло. — Какой сентиментальный ответ! Я же говорю, друзья заставляют поглупеть, отринув рациональное мышление, — притворно печально вздохнул наглый труп и куснул печенье. — Зато они помогают научиться чувствовать. А у тебя один мозг работает — душа давно закостенела! — огрызнулся я, и Нокс ухмыльнулся. Гробовщик не ответил, видимо, решив, что с «глупыми людишками» лучше не спорить — всё равно не осознают степень своей глупости, а вот алкаш-Ронни перенял у меня эстафету беседы и задал «Величайшему» вопрос дня: — А откуда Вы знаете, где Дина? А правда, откуда?.. — У меня свои секреты, — туманно протянул Гробовщик, но затем добавил: — А вот из твоей подруги не так сложно было вытянуть её тайны. Я лишь веду вас туда, где она собиралась провести сутки, если там её нет — ищите сами, я не знаю, куда она могла пойти. Что?! И это после того, как я ему о себе такую жуть рассказал?! Да он!.. — Спокойно, Алексей, — меня схватили за запястье, и я понял, что ещё чуть-чуть, и попытался бы зазвездить в скрытый длиннющей чёлкой глаз Гробовщика… — Точно. Он того не стоит, — кивнул я и с ненавистью покосился на ухмыльнувшегося «Величайшего», который величайшим был лишь в обмане. Дальше мы шли молча, причём этот патлатый моральный инквизитор вёл нас с выпившим уже две таблетки аспирина Ноксом к району, застроенному частными домами. Там были и крошечные одноэтажные домики, и роскошные трёхэтажные особняки, и я понятия не имел, что в этом месте понадобилось Динке. Конечно, там ещё и парк неподалеку располагался, но как она могла сутки провести на улице? А точнее, уже больше… Но ведь у неё кроме нас с Инкой нет друзей, даже с готами в нашей тусовке она общается только во время сборищ. А однокурсников так и вообще обходит за версту — они её ботаником обзывают и измываются по-чёрному, точнее пытались, но после того, как мы с Диной самых ярых злопыхателей на место поставили, нападки прекратились. Вот только общаться с ней всё равно никто не желает, и Динку, по-моему, это вполне устраивает… Чтобы пробраться к тому самому району с частными домами, надо было пройти через вышеупомянутый парк, и мы поспешили в него углубиться. Кроме куда-то спешивших прохожих, ничего вокруг не замечавших, по узким аллеям неспешно бродили прогуливающиеся парочки, причём граждане отдыхающие косились на нас с таким видом, словно хотели психушку вызвать. Нет, вид Гробовщика и правда поражал, но я-то им чем не угодил?! Цветом волос? А Нокс вообще у нас типа «пай-мальчик»… с мигренью. Чего им не нравится? Может, сочетаньице: классический костюм, спортивные штаны, безразмерный свитер?.. Вариант! Уйду я от них, они мне имидж портят! Только сначала Динку найду… Ветер шумел листвой, нагонял прохладу, отгонял дурные мысли. Народ таращился на нашу троицу, как на восьмое чудо света. Солнце явно мечтало побить температурные рекорды, но облака этому активно препятствовали, скооперировавшись с вышеупомянутым ветром. А я размышлял, куда же пошла моя подруга, чтобы успокоиться. И тут вдруг Гробовщик замер, а через секунду захихикал. Я обернулся, не понимая, что происходит, но Нокс тоже застыл и словно прислушался. Я ничего не услышал, но у жнецов слух круче, чем у гончих, так что шансов у меня не было. А через секунду Рональд указал направо и, заявив: «Нам срочно надо в ту сторону», — ломанулся к ближайшей тропинке, ведущей вглубь парка. Нехорошее предчувствие скрутило мой желудок, и я кинулся к той самой тропинке, стартовав с места бегом. Гробовщик тащился где-то позади, Нокс, «благодаря» своему похмелью, бежать не мог (а точнее, не хотел, ведь мигрень — не такая уж и проблема, когда друг в беде!), а до меня начали долетать крики. Чем глубже я углублялся в чащу, тем отчётливее они становились, а через минуту я вылетел на небольшую опушку и замер, оторвав наконец взгляд от травы. «…И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя „смерть”; и ад следовал за ним…»