Поиграем со смертью?..

«Mea mihi conscientia pluris est quam omnium sermo». «Совесть моя мне важнее, чем все пересуды».

***

Открыв глаза, я обнаружила, что лежу на полу Инниной кухни. Вот так, дожила, вместо того, чтобы полы тряпкой протирать, натираю их своими бренными останками! Лёша был здесь же и, что удивительно, уже пытался поставить чайник, Инна же лежала без сознания и приходить в себя пока явно не собиралась. Я быстро поднялась, избегая предложившего помощь любвеобильного жнеца (оно мне надо? Ещё облапает…), и буквально рухнула на стул. Инна завозилась и начала приходить в себя, а в дверях кухни тут же обозначился Грелль, который как кинулся к Лёше, так и не стал тормозить перед его сестрой — просто промчался дальше, задев при этом красным башмаком её ногу, причём, видимо, задев довольно ощутимо. Далее последовал гневный вопль Банши, то есть Инны, и глобальное возмущение Алексея. Жнец же лишь хлопал накладными ресницами и отмазывался, говоря, что «Лёшечка и сам пинал сестру!» Так-то оно так, но это он «любя, да и вообще безболезненно», — было женоненавистнику ответом. На звуки скандала явились и остальные мифические существа, которые тут же начали допрос с пристрастием — пыткой только что приготовленной шарлоткой. Нокс с удовольствием рассказывал о путешествии, поглощая плоды нашей с демоном деятельности, а я с удивлением думала, что и впрямь в этом мире прошло не более секунды — шарлотка была с пылу, с жару! Инна, услышав сакральную фразу: "Но про аномалию узнать так ничего и не удалось", — махнула на всё рукой и умчалась в душ, предварительно выдав Клоду список покупок, куда наверняка входили верёвки (как нам повезло, что демонов снабдили деньгами!), а Алексей продолжал скандал. Сначала он пытался защитить сестру, а затем перешёл на личности и начал обвинять Грелля в том, что тот невыносим и вообще не умеет держать обещания, цитирую: «Кто там собирался себя нормально вести? Сдулся, шарик гелиевый?!» Меня же подманил длинным чёрным когтем мой наставник по контролю над гневом и с ухмылкой во все тридцать два наибелейших зуба повелел отправляться к себе, принять душ и ждать его, чтобы отчитаться. Ну вот, сейчас меня накажут и будут правы — я ведь не удержалась и метнула ножи… Но я ведь помогала девушке! Или это неважно? Я ведь злилась… Ой, что будет!.. Меня грызло чувство вины, и всё, что я могла сделать — выполнить указания. Потому, махнув Лёше на прощание, я отправилась к себе. Душ привёл меня в относительную норму, и мысли перестали прыгать с одного на другое. В целом, путешествие прошло удачно, и нам даже повезло не нарваться на серьёзные ранения или ужасные сцены не знающей границ жестокости, как в прошлый раз. А ещё я не потеряла над собой контроль… Ну, почти не потеряла, и это было очень хорошо. Так что плюсы перевешивали, даже после того, как до меня доехала причина смеха Нокса в подземелье — Вито не нужны были наши советы, потому что он, как и тот мир, исчез. И, если честно, меня это очень огорчило… Выйдя из душа, я переоделась в чистый спортивный костюм, взяла колоду карт, рухнула на свою кровать и начала их тасовать. Это меня всегда успокаивало, потому я и занялась покером. Просчитывать ходы умела, блефовать тоже, карты в руках умиротворяли — почему бы не расположиться за зелёным сукном?.. Но мой сеанс релаксации прервали — в спальню зашёл Гробовщик в своём шедевральном одеянии, только без шляпы. Ему, кстати, идёт — очень символично и отражает натуру обладателя. А одежда должна не внешность подчёркивать, а внутренний мир! Ну, мне так кажется… — Я говорил с Ноксом, — расплылся в ехидной усмешке Величайший и сел на край моей кровати. Я тут же села у изголовья и начала тасовать карты в два раза быстрее. — Он сказал, что ты сорвалась — кинула ножи в бедного пирата… Я хотела было возмутиться, но не стала. Авторитет Гробовщика был слишком велик и подавлял даже мой темперамент, с которым сама я справиться была не в состоянии… — И ты не скажешь, что он заслужил? — съехидничал Величайший, и я тяжко вздохнула. Гнев подкатывал к горлу, но выплеснуть его на жнеца я не могла. — Поясни, что там произошло. — Он сам виноват, — процедила я, с бешеной скоростью перекидывая карты. — Потому что он напал на беззащитного — пытался изнасиловать девушку, которая не могла дать сдачи! Он жалкое ничтожество, и он это заслужил! Потому что такие твари должны понять — наказание всегда следует за преступлением! — Всегда ли? — коварно ухмыльнулся Гробовщик. — Всегда, — я во всём сомневаюсь, но в этом уверена. Кара придёт, вопрос лишь во времени. — Как же наказали тебя? Чёрт. И почему он завёл об этом речь? Почему?! Какого чёрта?! Кто ему дал право лезть в моё прошлое?! — Ты не был там, — процедила я. Мир заволакивал туман. Кроваво-алый, с запахом смрада, густой, вязкий… Я тону! И не хочу всплывать. Я хочу разорвать эту мразь, которая смеётся над тем, что слишком важно для меня, слишком важно, слишком… — Я всего лишь хотел узнать, чем тебя наказали, кроме ссылки в провинцию. Ведь ты, помнится, сама сказала, что заслужила кару. Но искупила ли ссылка грех? Я хочу знать все подробности, все детали вины и искупления. Это ведь любопытно, так почему бы и нет? А карты тут ни при чём — они в твоей ярости не виноваты. — Да пошёл ты. Удар. Он не уклонился. Лишь усмехался, как и прежде. Эта усмешка… ненавижу её! Он смеётся надо мной! Ненавижу их всех, они все всегда смеются! «Такая странная одежда… у неё точно не все дома!» Сдохните, твари! Удар, ещё. Эта грёбаная усмешка! «Она неадекватна, посмотри, она сломала нос своему брату!» Ненавижу! Удар, снова. Хватит ухмыляться! «Она должна убраться отсюда. Раз уж в психушке её держать отказались, пусть едет куда подальше. Она опасна и может ранить моего сына. Ты должна понимать, что выбор между твоей больной дочерью, унаследовавшей гены того психа, что тебя постоянно избивал, и нашим здоровым сыном очевиден, дорогая!» Мрази! Размахнуться и ударить со всей силы! Не смей смеяться! «Она это заслужила. Это ей за все её грехи. Почему у меня родилась такая дочь? Безумная… Вся в отца! Она всегда говорит про судьбу, и вот результат. Судьба её же и покарала. Жаль только того человека — на него её карма перешла…» В гробу я вас всех видела! Мощнейший удар. Не смейся надо мной… не надо… Не надо… Я упала на колени. Темнота. Алый пожар уходил в чёрное небо. Исчезал. Растворялся. Обращался в Ничто. И чувства исчезали вместе с ним. Небытие — лучшее из состояний, и оно же худшее, потому что просыпаться нет желания… Но я не потеряла сознание — темнота медленно рассеивалась, обнажая реальность, в которой я стояла на четвереньках на полу, и боль глухими ударами пульсировала в висках. Давление поднялось, наверное. Так часто бывает… Руки дрожали, ноги тоже, и я медленно, пошатываясь, подползла к кровати. Гробовщик подал мне руку, видимо, намереваясь помочь подняться, но я его проигнорировала и самостоятельно села на кровать. А затем жнец достал из кармана своей хламиды чёрный носовой платок и начал вытирать мой подбородок и губы. С чего бы это? — Зачем же так нервничать? Ты вредишь этим только себе. Вот и кровь пошла носом, а это ведь такая ценная влага, тебе ли не знать? Как видишь, подобные вспышки ярости тебе же и вредят. А вот если бы ты контролировала себя, совершая всё те же действия, таких последствий не было бы. Что?.. Он сейчас о чём? Он что, не считает, что мне надо перестать бросаться на людей? Не разделяет точку зрения моих родителей, говоривших, что это не нормально?! Как же так?.. — Ты не против?.. — это всё, на что меня хватило. Гробовщик замер, а затем расхохотался — громко, пронзительно, заразительно… Но не было в этом смехе и грамма веселья. В нём была насмешка и пустота — то самое Ничто безразличия, которое не могло веселиться и не хотело, но веселилось, поглощая чужую глупость… Смеялось, когда впору было плакать, потому что не считало нужным проливать слёзы, смеялось, потому что не могло вообще никак не отреагировать, ведь в этой пустоте звучали отголоски забытых, растворившихся в небытии чувств. И они резонировали с новыми, порождая этот хохот. А я почему-то смеялась вместе с ним. С Ничем, поглощавшим и меня… без остатка. Гробовщик замолчал так же резко, как рассмеялся, и я тоже затихла. Этот смех… Наверное, именно он заставил меня присмотреться к Величайшему. Когда я впервые его услышала, мне показалось, что смеётся мертвец, и я поняла, что этот смех такой же, как моя улыбка — абсолютно безжизненный, отражающий лишь блики эмоций, но не дарующий их. Он безразличен к чужой боли, чужим радостям, чужим волнениям — он существует вне времени и пространства. И его обладатель — та самая Бездна, что не видит разницы между одной смертью и сотней, между жизнью и могилой, между правдой и ложью. Он вне всего этого. И это меня привлекло. Когда же в магазине Гробовщик до самого конца отстаивал свою позицию, я поняла, что это до безумия сильный человек (хоть он и не относится к Homo sapience). А когда он не стал нападать на беззащитного охранника (что может пистолет против Косы Смерти?), я поняла, что это ещё и человек чести. Да, искажённой, да, странной, да, неприемлемой большинством людей, но всё же чести. И это заставило меня признать в нём Авторитет с большой буквы. Жёсткий, властный, целеустремлённый, безразличный к судьбам людей, безжалостный, сильный духом и не переступающий грань, которую сам для себя определил — не предающий себя. Почему бы не последовать за ним? Почему бы не подчиниться? Почему бы не сделать его хозяином своей жизни? Потому что он — Смерть? Но это ещё интереснее! Это грань, черта, надрыв, это раскалённое лезвие, танцуя по которому, невозможно не упасть, и оттого оно ещё заманчивее! А вдруг не упаду, а вдруг ожоги заживут? А вдруг, рухнув в бездну, обрету такое желанное и такое пугающее Ничто?.. — Ты забавная, — усмехнувшись, прервал мои размышления Величайший и сел на край моей кровати. Снова. А вот мне вдруг стало стыдно — за что я его так? Он не хотел надо мной издеваться, просто выразился непонятно, а я… Кошмар… — Прости, — пробормотала я и уткнулась взглядом в покрывало. Чёрное, мрачное — точно под события… — Прощаю. Я ведь провоцировал тебя специально, чтобы посмотреть, как быстро ты выйдешь из себя. Я вскинула взгляд на жнеца и поджала губы. Он что, всё же издевался?.. — Мне надо было понять, как быстро ты перестаёшь себя контролировать после стресса, а ещё тебе надо было выплеснуть всю агрессию, что ты и сделала. Считай это терапией — она куда лучше твоей обычной, разве нет? — Да уж, — вздохнула я и, обняв колени, положила на них подбородок. Гробовщик прав: мне становится намного легче после того, как я выплесну злость… — Но тебе точно не больно? — Комариный укус причиняет тебе неудобства? — вопросом на вопрос ответил жнец, и я прыснула. Меня назвали комаром! Дожила! — Бжжж, — прожужжала я и снова хихикнула. Правда, нервно. Жнец кивнул, словно соглашаясь с тем, что комар — довольно точное определение для меня, несчастной. Я же фыркнула и вдруг увидела разбросанные по кровати карты… точнее то, что от них осталось. «Ой», — всё, на что меня хватило. Мятые и изорванные картонки разноцветными лепестками покрывали чёрную ткань. За что же я их так… — Да, а ещё от твоей неконтролируемой ярости страдают ни в чём неповинные предметы, — словно подтверждая мои мысли, кивнул Гробовщик. — Жаль их, — пробормотала я, собирая обрывки карт. — А мне нет, — хмыкнул жнец и начал словесную атаку: — Итак, помнится, ты поделилась со мной своим секретом. Рассказала, куда уходишь, чтобы справиться со злостью. Скажи, что эффективнее — мой способ или твой? — Твой, — вздохнула я печально. — А теперь, может, расскажешь, как ты пришла к тому варианту? Я поморщилась, не горя желанием вдаваться в воспоминания, но жнец явно не собирался снимать вопрос с повестки дня и заставил меня наступить себе на горло словами: «Я жду». Да уж, умеет подчинять… — Мне двадцать, — нехотя начала я издалека. — В восемнадцать переехала в этот город. До этого, в шестнадцать, я познакомилась с одним человеком… Отличным человеком! Он был довольно богат, и мы познакомились, когда он навещал сестру в психушке. Я там лежала, «спасибо» родителям. Его удивила моя любовь к подчинению, и он сказал, что из меня получился бы отменный сабмессив. Я не поняла, а он рассказал, что такое Лайфстайл. Образ жизни, когда Доминант всё решает за сабмессива, в то же время ставя перед собой цель заняться совершенствованием своего саба. Саб не имеет права ни на что, кроме ухода от Господина, Доминант же может абсолютно всё… в идеале. Но чаще всего заключаются контракты или устные договоры, где прописано, что Доминант может, а чего — нет. За проступок сабмессива наказывают. Меня подкупило это, я ведь всегда любила следовать за лидером, ловя каждое его слово. Но тот человек, его звали Стас, сказал, что до совершеннолетия мне в эту субкультуру хода нет — они все подчиняются трём правилам: «Добровольность. Разумность. Безопасность». А психические отклонения и несовершеннолетие — противоречие пункту о разумности. Мне тогда диагноз, давным-давно поставленный, поставили под вопрос из-за того, что симптомы были смазаны, и сказали, что если это и пограничное расстройство личности, то довольно нетипичное, хотя их таких, «особенных», великое множество. В общем, когда меня выписали, я лишилась справки о психических отклонениях, но была обязана регулярно наблюдаться у психиатра и проходить обследования. Ну а Стас сказал, что раз уж я избавилась от клейма психиатрии, то мне надо лишь подождать совершеннолетия, и он с удовольствием подыщет мне подходящего Доминанта. Если не для Лайфстайла, то хотя бы для сессий — чтобы я могла отдохнуть от окружавшей меня нервотрёпки. Я ведь была абсолютно разумна, за исключением моментов, когда видела несправедливость или меня пытались оскорбить, так что проблем возникнуть не должно было. Мы тесно общались, он даже научил меня особым обвязкам бондажа — я тренировалась на манекенах, как это ни смешно прозвучит. А ещё он учил меня развязывать узлы. Говорил, что бондаж — штука опасная, и нижнему, то есть тому, кого связывают, неплохо бы уметь на всякий пожарный из обвязок выбираться — мало ли, что случится с Топом? Лежи потом, как в книге Кинга «Игра Джералда», и размышляй: «Я умру от жажды или какой маньяк явится?» Да и вообще, полезно это. Вот он меня и научил из обвязок высвобождаться, причём сессии не проводил — просто учил. Ну а через год… он умер. Это слово жестокое. Но справедливое. Оно чёрное. Но оно белое. Оно потеря. Но оно надежда. Смерть — это уход тех, кто нам дорог, к чему-то лучшему, к забвению и покою. Но она приносит тем, кто остался жив, слишком много боли. Если бы можно было умирать вместе с теми, кто нам дорог… Но это не всегда возможно. И остаётся только плакать и кусать губы, чтобы заглушить боль. Но она не заглушается, только нарастает, как снежный ком, а потом… а потом вдруг понимаешь, что ком рассыпался на миллион снежинок и укрыл ими душу. Это саван. Саван из тысяч льдин. И он заморозит боль, навсегда поселив её в душе. В самой её глубине. Там, откуда её не прогнать… И эта боль станет фоном, который заморозят навечно, словно в леднике. Ты станешь её пленником. И если это случилось, ты заслужил. Всеми грехами своими заслужил. А безгрешных людей нет. — И что дальше? — вывел меня из ступора Гробовщик, и я, вздохнув, закончила: — У Стаса был друг, Влад. Он тоже был из этого сообщества, как и его жена. Только Влад, в отличие от Стаса, был очень круто с бандитами завязан — он не просто бизнесмен, но и выполняет кое-какую работу для своей «крыши»… Только мне на это наплевать. Я не лезу в его жизнь, он — в мою. Стас нас познакомил давным-давно, но мы редко общались — Влад и Галя жили в этом городе, а я и Стас — в Москве. Ну а когда родители сказали, что я должна уехать, и предложили выбрать город, я решила податься сюда — чтобы знакомые лица были поблизости. И с тех пор иногда Влад помогает мне. Они с женой не имеют отношения к Лайфстайлу и всему остальному, специализируются исключительно на бондаже, то есть на связывании. И когда мне плохо, я связываю Галю — она любит мои сессии. Но с нами всегда присутствует Влад — безопасность прежде всего. Я ведь совершеннолетняя и диагноз под вопросом, но… Я адекватна и никогда не причиню вреда нижнему, но рисковать — значит нарушить принципы БРД. А это недопустимо. Я ведь никогда не прихожу к ним сразу после срыва. Сначала гуляю, успокаиваюсь, иногда даже в драку ввязываюсь — почему-то на меня любят нападать всякие гопники… может, потому что я люблю гулять по их районам? Ну да не важно, главное, когда я успокаиваюсь, меняются мои приоритеты; обычно я люблю подчиняться, но, когда нервы только-только пришли в норму, мне хочется почувствовать власть. И тогда я иду к Владу и Гале, а после пары тестов на адекватность и осознание происходящего мы начинаем сессию. Они вроде рады — Галя говорит, что у меня получаются шикарные обвязки, из которых невозможно выбраться… Ещё бы — ходзёдзюцу мне в помощь! Да и эстетически это красиво — со стороны наблюдать приятно. Влад даже самые красивые обвязки фотографирует и потом показывает на встречах членов сообщества, я-то у них не числюсь официально… — Значит, тебе нравится именно лидировать после этих вспышек ярости? — тоном заправского психотерапевта уточнил Гробовщик. — А что насчёт того, как ты выплёскивала гнев на меня? Только власть? — Ну-у… нет, — сдалась я. — Когда я делаю обвязку — я спокойна и мне нравится именно тот факт, что чья-то жизнь в моих руках. А вот когда я на тебя кидалась… Извини… — Ничего, продолжай, — кажется, ему и правда любопытно. Я — подопытная мышь. Ну и ладно, так даже интереснее. Ведь я не пациент, а именно подопытная крыса… — Когда я тебя бью, это то же самое, что и когда я избиваю тех, кто это заслужил. Я вымещаю свою ярость и одновременно с тем наказываю. Это справедливо. — Значит, здесь власть выражена более агрессивно. Там — диктат, тут — тирания. Вот ведь вывел концепцию! — Типа того, — неопределённо пожала плечами я, не зная, соглашаться или нет. Просто с такой стороны я это не рассматривала. — А боль? Тебе нравится причинять боль? — это намёк на садизм?.. Нет, вот здесь Гробовщик неправ… наверное. — Да как-то, если честно, когда меня «клинит», мне не хочется ничего, кроме… — Кроме? — Да, причинить боль, но не ради неё самой, — вздохнула я, не зная, как это объяснить. — Понимаешь… мир становится алым. И я хочу отомстить. Это всё. — Значит, боль не так важна… — призадумался жнец, а затем ехидно так захихикал и протянул: — Ты в эти моменты выплёскиваешь обиду за все свои невзгоды и раздражение на всех, кто тебя унижал. И получается, что ты не только «караешь» их за то, что они сделали, но и добавляешь проценты за поступки других. Словно срываешься за всё, на всех и изо всех сил! А ведь по сути, если бы не эта неконтролируемая ярость, ты могла бы «наказывать» их куда более справедливо. А так получается, что они наказаны не только за свой проступок. Тебе ведь сложно остановиться, и нет гарантии, что в следующий раз «наказание» не станет излишне жестоким. Что ты не перейдёшь границы, тобой же и установленные. Я поёжилась. Он был прав, во всём прав, но… я не знала, как от этого избавиться. Это было просто невозможно… Я всегда стараюсь себя контролировать, но в результате всё сводится лишь к тому, что, избив нападавших, я заставляю себя встать и уйти до того момента, как их травмы станут излишне опасными. Я с детства ввязывалась в драки, и тогда меня оттаскивали — я не могла заставить себя перестать бить врага до тех пор, пока ярость не уляжется. А затем стала ловить себя на том, что в определённый момент, когда гнев начинает ослабевать, могу встать и уйти. Не сделать удары менее сильными, а именно встать и уйти. И это помогало… им. Не мне. Потому что ярость продолжала клокотать и успокаивалась лишь через некоторое время. И вот в такие моменты пересекаться с кем-либо было крайне опасно — любое неосторожное слово могло вывести меня из себя снова. И если обычно я большую часть язвительных слов в свой адрес пропускала мимо ушей (хотя это было очень тяжело), то в такие периоды приходилось сражаться с самой собой, чтобы не дать в челюсть очередному зубоскалу, смеющемуся над моим внешним видом или поведением… — И как мне это сделать? — с тяжёлым вздохом спросила я и продолжила собирать обрывки карт. — Я помогу, — хитро протянул Гробовщик, а я всё же решила спросить о том, что не давало мне покоя: — А тебе это зачем? Какая выгода? — Правильно мыслишь! — рассмеялся, а точнее, захихикал жнец. — Я не из любви к «ближнему» это делаю. Просто я давно изучаю вопросы жизни и смерти, но изучить их, не познав сущность человека, практически невозможно. Как создаётся Плёнка, на которой запечатлевается вся жизнь человека? Почему одни кадры ярче, другие смазаны, а третьи словно выцвели? Как влияют эмоции на Плёнку? Как события влияют на эмоции? Как характер человека влияет на качество записи? На эти вопросы сложно найти ответ, если не общаться с живым человеком. А если я с тобой пообщаюсь, проведу парочку своих экспериментов, то, когда ты умрёшь, смогу просмотреть их влияние на Плёнку. Я уже достиг потрясающих результатов в воссоздании и воспроизведении Плёнки, с последующим её вживлением в мёртвое тело, но пределов совершенству нет! А значит, надо попытаться зайти с другой стороны. — Ты научился оживлять людей? — да быть того не может. Он же из них зомби делал, судя по манге, безвольных трупов… Неужели он сумел достичь желаемого? — В какой-то мере, — протянул Гробовщик загадочно, и стало ясно, что на большее рассчитывать не стоит. Ну и ладно, обойдусь. — А как ты увидишь мою Плёнку? Убьёшь после того, как вопрос с Инной будет решён? — меня это даже не расстраивает. Наверное… — Нет, зачем же? — хихикнул жнец и погрозил мне чёрным когтем. — Нам нельзя убивать тех, чей срок ещё не пришёл! Твоя жизнь для меня как вспышка — пройдёт, я и не замечу. А затем просмотрю Плёнку в архивах жнецов. — Хитро придумано. — Не очень — вполне банально. Спорить я не стала — ну мало ли, для него это и впрямь банально? Гораздо полезнее было бы убрать карты, чем я и занялась. А вот Гробовщик начал выдавать мне ценные указания в виде упражнений, которые я должна буду делать, чтобы научиться сдерживаться. Под конец же он сказал, что если я не поверю в себя, ничего не выйдет, а обуздать гнев до самого конца, чтобы он и не появлялся, вообще невозможно, потому главное — научиться его контролировать, а мне это по силам. Я не знала, смогу ли научиться этому, но решила поверить — не в себя, а в то, что Гробовщик знает, о чём говорит, и его методы окажутся эффективными. Ведь верить в других мне всегда было легче, чем в себя. Другие — они знают, чего хотят, знают, как этого добиться, а я… Я себя не понимаю. Никогда не понимала. И моё «я» уплывает от меня, выскальзывает, как песок сквозь пальцы… Именно потому я и уважаю людей, точно знающих, чего хотят от жизни, понимающих самих себя. Я восхищаюсь ими. Но не могу стать на них похожей. А потому остаётся лишь смотреть издалека и надеяться, что когда-нибудь я смогу хоть немного понять саму себя. Правда, с каждым годом таких надежд всё меньше… Наконец Величайший закончил инструктаж и предложил мне прогуляться — подышать свежим воздухом, а заодно потренироваться: он будет меня раздражать, а я должна пытаться держать себя в руках. Я согласилась — как будто могло быть иначе! — и вскоре мы уже брели по вечерним, ещё светлым улицам. Сумерки не желали подкрадываться к городу и упорно бродили по окраинам, но воздух стал заметно прохладнее. Жнец заводил разговоры о моём прошлом, а я всеми силами пыталась удержаться от очередного срыва, но, когда он заговорил о том, почему родители выслали меня из города, я всё же сорвалась, а затем долго извинялась, на что Гробовщик лишь смеялся — его забавляли мои слова о том, что я, якобы, могла причинить ему боль. А ещё его смешили озадаченные лица прохожих, которые сначала глазели на картину «девушка избивает несопротивляющегося мужчину», а затем — «девушка извиняется перед недавно избитым ею мужчиной, а тот над этим лишь смеётся». Добавьте наш необычный внешний вид, и получите глобальное недоумение на лицах мимо проходящих любопытных Варвар, которым порой и впрямь стоит оторвать нос — двое парней снимали всю эту сцену на видео. Я поморщилась, понимая, что теперь это видео, скорее всего, появится в интернете, а значит, в институте мне потом опять проходу не дадут, но идти отбирать мобильный не собиралась. Будь я в нормальном состоянии, сразу бы кинулась к парням с требованием удалить запись, но только не сейчас — после срыва на меня накатили апатия и усталость, а ещё безразличие. Впрочем, не мне одной деятельность этих видеолюбителей пришлась не по душе. Гробовщик, отсмеявшись, вдруг поймал меня за подбородок и заявил, глядя мне в глаза из-под длинной пепельной чёлки: — Смотри, как надо наказывать не в меру любопытных смертных, не впадая в крайности и гнев. Я улыбнулась, предвкушая интересное зрелище, а Величайший развернулся на каблуках и быстрым шагом направился к уже прекратившим съёмку парням, взахлеб обсуждавшим увиденное и спешившим прочь от места своей видео-карьеры. А может, прочь от нас — «ненормальных» людей в «странной» одежде с «неадекватным» поведением. Ведь охотник очень быстро может стать жертвой, особенно если ружьё у него — для фотоохоты… Это закон жизни. И он сработал. Гробовщик догнал парней и, положив руки им на плечи, протянул: — Мальчики, вам не кажется, что подглядывать нехорошо? Парни, лет семнадцати на вид, видимо, решили, что вдвоём они — сила, а потому обернулись и начали выпендриваться, заявляя: «Те чё надо, псих? Давно не получал?» Наивные… А хотя нет, глупые. Как говорится, «два дебила — это сила, нет мозгов, зато красиво», хотя какая уж тут красота: тоненькие волосатые ножки-спички, торчавшие из-под бермуд (одни зелёные, другие оранжевые), прикрытое майкой из сетки доходяжное тело того, кто был в зелёных бермудах, и затянутое в облегающую синюю футболку с пошлой надписью на английском, не менее доходяжное, но с выпирающим брюшком тельце второго (а бермуды-то оранжевые дополняли синюю футболку, Зайцев был бы счастлив или сошёл с ума — в зависимости от настроения). А ещё у этих граждан красовались прыщи и «эстетическая небритость» на щеках, вкупе с сальными короткими волосами, так что о красоте речь не шла. Как и о логическом мышлении — ведь гласит «народная мудрость», что с «психами» лучше не связываться, а они, назвав Гробовщика именно психом, решили на него же и наехать. Зря. Жнец захихикал и провёл когтями по щекам парней, отчего те дёрнулись и, отбив руки Величайшего, завопили на всю вселенную о том, чтобы «гей поганый» убрал от них, невинных, свои «грязные лапы». Ой, придурки… А ещё говорят «одна голова — хорошо, а две лучше». Ну-ну. Вот правильно кто-то сказал: «Одна голова — хорошо, а две — мутант». Воистину! Мозгов у этих граждан, несмотря на число голов, не прибавилось. Только гонора. Гробовщик же, явно потешаясь над «несчастными» гражданами, протянул: — Либо вы, мальчики, удаляете ту запись, либо я вам устраиваю незабываемый вечер! И вы пожалеете о том, что приняли неверное решение. Я предупредил. Видели, как девушка дерётся? Представьте, что примерно такой сеанс «массажа» вас ожидает… только от меня и в горизонтальном положении. «Пожалеешь розги — испортишь ребёнка». На жнеца обрушился водопад нецензурщины, а в следующий момент оба парня уже лежали на дороге, уткнувшись носом в асфальт, к которому Гробовщик прижимал их за шеи, не давая и шанса встать. Им было больно, а мне не было их жаль — он ведь их предупредил. — Достаём телефоны, пока не стало хуже. Дружненько! — скомандовал Величайший, и один из парней вытащил мобильник, второй же прохрипел: — Это интеллектуальная собственность, ты, урод! Я в суд подам… — Тогда я подам в суд за вмешательство в личную жизнь, — притворно-печально вздохнул Величайший и вжал парня в асфальт ещё сильнее. — А может, и не понадобится подавать — с «психа» какой спрос? Меня и за убийство-то не посадят… разве что в психушку. А это мы уже проходили… Я фыркнула и чуть не засмеялась, потому как под местоимением «мы» явно подразумевали только меня, а парни заголосили, призывая добрых прохожих спасти их… вот только прохожих не было — ни добрых, ни каких-либо ещё. Потому как крики на пустынной дороге отпугивают граждан похлеще, чем «Рейд» комаров… Вот лупцевала я Гробовщика, а он хихикал — и народ вокруг спокойно шастал, видимо, решив, что я его несильно бью, в шутку. А как заголосили добры молодцы на всю Ивановскую, так и очевидцев нет как нет — даже снимать видео для передачи полиции никто не торопился. Ютуб-то манит больше залов судебных заседаний или могилы — вдруг «оператору» в объектив тоже прилетит от дерущихся? Но пока я размышляла, события на месте не стояли — оба парня протянули жнецу мобильные, и Гробовщик, отпустив того, который первым подчинился, быстро начал удалять информацию из полученной техники. Вскоре видео были успешно удалены, и жнец кинул телефоны мнущемуся неподалеку парню, который совсем не спешил на помощь «другу», а как-то подозрительно нервно оглядывался и пятился. Тот их неловко поймал (благо, кидал Величайший технику по очереди и несильно), и наконец второй парень тоже обрёл относительную свободу. Гробовщик поднялся и, сложив руки на животе, протянул: — Нехорошо подглядывать за людьми, я же вам говорил. Вам очень повезло, что сняли вы не бандитов на разборке и не сцену передачи контрабандных товаров… Но жертвы собственного любопытства жнеца уже не слушали — они сверкали пятками, мчась прочь от места происшествия. Вот так всегда — сбегают, не дослушав мораль. А потому попадают впросак вновь. Хотя это уже их проблемы — если не вняли увещеваниям с первого раза, во второй заснимут сделку наркобаронов и получат пулю в лоб. Но ведь их предупреждали, значит, кто виноват?.. — Здорово ты… — подойдя к жнецу, пробормотала я. Да, я им восхищаюсь, и мне даже не стыдно это признавать. — Тебе стоит поучиться, и получится не хуже, — ответил жнец с ухмылкой, но я лишь пожала плечами: в то, что я способна на такое красивое решение проблемы, я не верила… Но верила, что Величайший может меня этому научить. А потому, кто знает, что будет дальше. И во что выльется наш со Смертью договор… Возможно, смерть несёт не только противоречивые эмоции, но и что-то определённо положительное, если её обличье — жнец с волосами цвета праха и бесконечно-пустым, призрачным смехом?..