Поиграем со смертью?..

«Fortunam suam quisque parat». «Свою судьбу каждый находит сам».

***

Всего месяц назад демон спас мою сестру. Спас от смерти, подарив вечную жизнь… вдали от меня. Ото всего нашего мира. И она была счастлива — это у Инки в глазах читалось. Да и не улыбалась она никогда раньше так открыто и радостно… Вот только мне всё равно больно было. Я должен был остаться один. Дина тоже уходила без права возвращения: за этот месяц Гробовщик полностью заменил её Плёнку. Последняя операция прошла два дня назад, и осложнений не было — подруга потеряла возможность умереть, родить ребёнка или просто бывать среди людей, но всё равно сияла от счастья и порхала, как бабочка-капустница. Она ещё месяц назад оформила дарственную на свою квартиру и передала мне её в собственность, хоть я и сопротивлялся. Но эти бабы вечно себе на уме, даже Динка! И она меня не послушала — сказала, что всё равно поступит по-своему. В результате оформила бумаги, сказав, что мне на стипендию прожить трудно будет, оплачивая счета за трёхкомнатную хату, и посоветовала сдавать её квартиру для того, чтобы платить за свою. Прагматик, блин! Откуда что взялось только? А ещё она перевела на мой счёт почти все свои деньги, сказав, что в мире, где обитает Гробовщик, наша валюта — бумага для разжигания ритуального костра, ну и оформила в институте академический отпуск — тут уж Гробовщик постарался. Они планировали сделать вид, что Динка уехала на лечение за границу, а затем состряпать фальшивую справку о смерти и выслать в цинковом гробу какой-нибудь обгоревший труп, выдав его за тело Дины и приложив к нему результаты вскрытия за авторством иностранного прозектора. Инне же в плане псевдо-смерти было ещё проще: у неё не было родных, которые могли бы поднять шумиху из-за её исчезновения или получения «странного» тела и неверия в иностранные справки. А потому Гробовщик присмотрел в своём мире умирающую женщину, похожую на Инку, и когда та скончалась, мы похоронили её под именем моей сестры. Дина пошла на похороны «подруги» вместе с давившим хитрую лыбу Гробовщиком, причём её глаза скрывали солнечные очки, а Михаэлис, решивший, что похороны «его девушки» — это весело, увязался со мной и Греллем, притом демон постоянно меня подкалывал, говоря, что я грущу ненатурально, а жнец давал советы о том, как выдавить из себя слезу, когда хочется смеяться. Только вот смеяться мне не хотелось, да и слёзы лить тоже. Мне просто было больно от того, что скоро я останусь один. Наконец Инна могла вздохнуть свободно: для этого мира она была мертва. Её раны зажили, и Граф передал через Спирса, что пора готовиться к отбытию. Гробовщик заменил Дине последний фрагмент Плёнки, но в моей подруге ничего не изменилось — только её жизнь стала, похоже, вечной. А вот Инна, вздыхая, говорила, что Дина умерла, ведь её Плёнка стала фальшивкой, а значит, и её жизнь превратилась в иллюзию, созданную искусственно. Но ведь имплантаты, вставные зубы и протезы — это тоже фальшивка, а они жить помогают. Так почему фальшивая Плёнка не может дать реальной жизни? Ведь я сам слышал, как Дина общалась с Гробовщиком наедине — просто мимо них в парке как-то проходил. Она не зомби, это точно, и своё мнение, свои желания она высказывает свободно. Так что жнец её не убил — наоборот, он подарил ей вечность. И, похоже, счастье, ведь теперь она начала улыбаться… как никогда прежде. А вот я всё больше грустил, и единственным, кто мог меня вытащить из депрессии, как ни странно, был Грелль. После первого нашего похода на кладбище он всё меньше видел во мне объект страсти и всё больше задумывался над моими словами о дружбе. Мы стали Друзьями с большой буквы, и не потому что я был готом, а Сатклифф любил говорить о смерти — просто он поддерживал меня, а как только домогательства превратились всего лишь в дружескую шутку, я решил, что всеми силами буду поддерживать его, и совпадавшие интересы стали фоном для того, чего нам обоим не хватало — для взаимопомощи и доверия. А ведь дружба куда сложнее любви, потому что не сердце ведёт человека, а разум и собственные принципы. И несмотря на все различия между нами, всё же общие принципы у нас были, и именно они заставили нас стать друзьями из игрока и игрушки, из палача и жертвы, из объекта ненависти и того, кто готов был выть от одного вида красного плаща. Наверное, просто судьба — штука изменчивая, и она нас меняет. Я это понял. И вот, шестого числа мы всей толпой устроили прощальный семейный ужин на трёх человек и трёх паранормальных существ. И плевать, что Инна с Диной уже были не совсем людьми… Мы с девчатами смеялись, хотя хотелось плакать, и желали друг другу счастья, хотя расставаться было больно. А на закате Дина обняла меня, поцеловала в щёку и шепнула: — Будь счастлив, Лёша. Помни, что в мире есть место чуду, и что человек не попадёт в Ничто, если сам не захочет. — Буду бороться, — кивнул я, и Гробовщик, обнявший мою подругу со спины, протянул: — В любом случае, о ней я позабочусь. А ты позаботься о себе. Не стоит волноваться за мою немёртвую умершую, она — мой вечный эксперимент… Я хотел было возмутиться, но Дина счастливо улыбнулась и, пожав мне руку, снова пожелала счастья. А затем исчезла в белом мареве вместе с Легендарным, словно её и не было. Словно всё это мне приснилось. Как только вспышка, поглотившая мою подругу, развеялась, меня обняла Инна. Она долго что-то шептала, давая советы на будущее, призывая меня не запускать ни квартиру, ни себя, говоря, что я должен окончить институт и стать лучшим юристом на свете, потому что если уж чем-то заниматься, так выкладываться на полную, а если ставить цель, то непременно добиваться её. А ещё она посоветовала найти друзей и, как ни странно, держаться ближе к Сатклиффу, если он сдержит слово и будет меня навещать. Грелль было возмутился, заявив, что не собирается бросать меня в одиночестве, как она, но Инна просто сказала ему «спасибо», и жнец замолчал. А сестра вновь крепко обняла меня и прошептала: — Просто верь в себя. Ты сильный. И ты сумеешь воплотить мечты в реальность. Я поняла, что надо просто жить — не гонясь за чем-то несбыточным. Надо наслаждаться каждой секундой. И надеюсь, ты тоже когда-нибудь это поймёшь. Люблю тебя, братишка… И кстати, красные волосы тебе таки идут. Ты, Лёша, всегда будешь моим братцем-вишенкой. — Береги себя, Инн, — пробормотал я, но горло перехватило, и я замолчал. — Её буду беречь я, — вмешался Михаэлис, собственнически так приобняв мою сестру за талию. — Полагаю, это куда надежнее, чем её собственные попытки не влипать в неприятности: она находит их даже на пустом месте. — Ладно уж, «зятёк», береги, — поморщился я и протянул демону руку. Он усмехнулся и, не снимая перчатку, пожал предложенную конечность. Что ж, по крайне мере пренебрежение, проскользнувшее в его глазах, ни в какое сравнение не шло с нежностью, с которой он смотрел на Инну. А значит, наверное, я могу её ему доверить? — Улыбайся, если радуешься, плачь, если грустишь, — тихо сказала Инна. — Не будь фальшивкой. Просто живи, Лёш. И ты найдёшь то, что ищешь. — Прости, Инн, — пробормотал я, а сестра закатила глаза и рассмеялась. И почему-то я засмеялся вместе с ней. В последний раз. — Ты у меня прощения просишь за то, что я не осталась тут, зато нашла своё счастье? — саркастически выгнув бровь, наконец, спросила она. Я стушевался, а Инка потрепала меня по волосам, крепко обняла, чмокнула в щёку и шепнула: — Давай будем счастливы. Все мы. Дина, Гробовщик, я, Себастьян, ты и даже Грелль. Мы все это заслужили. — Почему это «даже» Грелль? — возмутился этот самый Грелль, а я улыбнулся и кивнул: — Будем, Инн. Обязательно будем. — Это же наша цель, — шепнула Инна и отстранилась. Тьма окутала комнату, и глаза самого родного для меня человека слились с ней, исчезнув в бездне. Вот только её улыбка осталось со мной — в моей памяти. Как и улыбка Дины. Было больно. Очень больно. Но я улыбался. Потому что девчата правы — как бы больно ни было, нельзя опускать руки. Надо бороться до конца и верить, что когда-нибудь счастье станет твоей наградой. А если нет, ты хотя бы умрёшь достойно. И это уже немало. — Ну что, Грелль, пойдём, побродим по городу? — вздохнув, предложил я. — Грустишь? — печально спросил жнец, поправляя на носу очки в красной оправе. — Когнитивный диссонанс. Рад за них, и всё равно грустно, — честно ответил я, глядя в пол. — И это хорошо, — разулыбался красный косарь и с силой шандарахнул меня по спине. — Только мёртвые ничего не чувствуют, и только жнецы испытывают лишь одну эмоцию за раз, а мы в какой-то степени уже мертвы. Так что не заморачивайся, Лёшечка. Время, может, и не лечит, но углы сглаживает точно. — Верно, — улыбнулся я и посмотрел на жнеца. — А теперь пойдём-ка на кладбище, дорогой мой! И как только ты развеешься, отправимся в клуб. Послушать тяжёлый рок, который сегодня в программе. Если предаваться меланхолии всё время, так и будешь топтаться на месте всю свою жизнь. А сестрица тебе, кажется, завещала жить полной жизнью. Вот и живи. Как она и ваша подружка. У тебя же впереди так много интересного! Не факт, что хорошего, но и не факт, что только плохого. Не попробуешь — не узнаешь. Я рассмеялся и хлопнул Грелля по плечу. — Спасибо, брат, ты всегда знаешь, что сказать. — И я всегда прав, — хихикнул жнец. — Ну, с этим я бы поспорил, — хмыкнул я, — но не сейчас. В этой ситуации ты и правда попал в десятку. Короче, в Геену тех, кто говорит, что ты не способен здраво мыслить. — Ой, не стоило мне про Уилли сейчас напоминать! — всплеснул руками жнец, и мы рассмеялись. Закат догорал, обещая наступление нового дня — новые беды и заботы, радости и смех. Он обещал нам будущее. Ведь «король умер! Да здравствует король!» И это правильно.

***

Я сидел на тёплой, прогретой июльским солнцем земле и смотрел на небо. Здесь оно всегда казалось мне на удивление синим, даже в дни, когда серые тучи превращали его в грязное покрывало. Ветер шевелил сочные листья, тянувшиеся к солнцу, улыбавшемуся им с небес, и мелкие редкие капли падали мне на щёки. Небо — дыхание вечности, и его слёзы — это наша боль, пришедшая из глубин времён… Я улыбнулся серым облакам и перевёл взгляд на серый камень. Передо мной стояли рядом две плиты. На одной, чёрной, гладкой, был выгравирован портрет Дины. На второй, серой, шершавой, с кусочками каменной крошки, царапавшими любого, кто пытался протереть плиту, висела фотография, выгравированная на металле, и с неё на меня смотрела Инна. Сестра улыбалась, как и моя подруга, а даты на могильных плитах говорили о том, что с нашей последней встречи прошло семь лет. Забавно. В моей жизни многое изменилось, как и я сам, а вот они, наверное, всё такие же, и всё так же живут ради своих паранормальных существ… — В одиночестве пить нехорошо, — раздался за моей спиной знакомый насмешливый голос, и я, не оборачиваясь, махнул жнецу рукой. Грелль, подобрав полы алого плаща, уселся справа от меня и тоже посмотрел на памятники и стоявшую перед ними невскрытую бутылку шампанского. — Лёшечка, ты каждый год приходишь сюда в день рождения сестры. И всегда мы пропускаем по одному фужеру шампанского. Может, хоть ритуал сменим? — Что, предлагаешь шампанское на текилу заменить? — усмехнулся я. — Ну почему же? — протянул жнец. — Может, хоть жену свою сюда приведёшь — втроём помянем наших «умерших». — Нет, — покачал головой я. — Знаешь, Грелль, жена моя — прекрасный человек, даже ты с ней иногда можешь спокойно общаться, а это показатель, — жнец хихикнул, а я продолжил: — Но этот день — только наш. Мой, Инны, Дины, твой, Гробовщика и Себастьяна. И это не поминки. В этот день всё началось: Инну спас демон-младенец, подарив ей жизнь, через двадцать один год он принёс в наши жизни вас, и это дало нам, смертным, необходимый толчок — пинок, заставивший нас троих отрыть глаза и посмотреть на мир не через розовые очки или чёрные шоры, а прямо и открыто. Потом, осенью, но тоже шестого числа, они ушли, а мы остались. У них вечность впереди, а я умру. Только знаешь, Грелль, я ни о чём не жалею. Вообще ни о чём. Ты был прав: время сглаживает углы. Инна была права: надо просто жить и идти к своему счастью. Дина была права: надо верить в лучшее и никогда не сдаваться. А я ошибался, думая, что мир монохромный и есть либо чёрное, либо белое, либо серые оттенки сомнений. Зато теперь я наконец понимаю, что в мире много ярких пятен и не только красных — боли и любви. В нём есть место для всех цветов радуги, и это в жизни самое ценное. В ней есть всё, просто нельзя застревать на одной полосе, в одном цвете, на одной ноте. Надо двигаться вперёд и искать то, что станет самым главным в твоей жизни. — А ты нашёл? — коварно улыбнувшись, спросил Сатклифф. — А то! — усмехнулся я. — Моя семья — жена с дочерью, и дружба с полоумным посланцем смерти, который на прошлой неделе подарил моей новорожденной дочке чепчик с черепушкой! — Ой, Лёшечка, я просто таю! Ты до сих пор помнишь тот мой скромный дар! — умилился жнец, прижав руки к сердцу. Поначалу моя жена не понимала, что «не так» с моим лучшим другом, и почему он ко мне «пристаёт», но потом (прямо скажем — аж через полгода) до неё дошло, что я не гей, а у Грелля просто вошло в привычку вести себя со мной как с объектом обольщения. Мы, помнится, даже несколько раз шокировали общественность «странным» поведением: обнимались на дне рождения одного придурка, которому решили испортить жизнь, и вещали что-то о том, «как нам было весело прошлой ночью с именинником»; а как-то заявились в гей-клуб, устроив тамошней публике разрыв шаблона, обсуждая женские прелести. Короче, такими вот шуточками мы себе настроение поднимали, а точнее, жнец прикалывался, а я, давно привыкший к такому стилю общения, не меньше него самого смеялся над его подколами. И это было нормой, несмотря на то, что остальному миру мы казались аномальными. Но я давно понял, что надо просто быть собой, а не подстраиваться под окружающий мир, сливаясь с серой массой. Лучше быть кроваво-красным сполохом и сгореть за мгновение, чем провести вечность в тени толпы, сливаясь с ней и превращая свою жизнь в болото. Лучше гореть, чем угасать, пусть даже в этой вспышке будет много боли. Ведь если есть кто-то, кто подставит плечо в трудную минуту, даже смертельная рана может зажить. — Ладно, Грелль, вздрогнем, — я взял бутылку, откупорил и разлил шампанское по шести пластиковым стаканчикам. — В этот день всё началось. Выпьем за него! — С днём рождения, — кивнул Сатклифф. И я улыбнулся. Это был день рождения Инны. День, когда родилось их с Диной счастье. День, когда я начал взрослеть. И это на самом деле был наш общий день рождения — нас шестерых и тех чувств, которые нас связывали. Настоящих. — С днём рождения! — отсалютовал я памятникам, и девчата, задорно улыбавшиеся на фотографиях, словно улыбнулись ещё шире. Мы осушили наши стаканы, вылили шампанское из оставшихся на могилы и, убрав бутылку в пакет, поднялись. Небо прояснилось, дождь закончился, и серые росчерки туч медленно, но верно покидали пронзительно синее полотно. Мы с Красной Смертью улыбнулись друзьям и друг другу, пожали руки и неторопливо побрели к выходу с кладбища. — Как твой новый парень, Грелль? — Да отлично, но я нашёл другого. Он такая милашка! — Какой же ты… бабник? Блин, как сказать «бабник» в отношении тебя? — О, я просто очень любвеобилен! Вот, Лёшечка, ещё одна привилегия дружбы со мной: парней у меня много, а лучший друг — один! — Позавидовать себе, что ли? — Ой, не стоит! Зависть — плохое чувство! Лучше просто гордись! — Ага, «гордюсь». И гордостью могу я сдвинуть горы! — Вот видишь, как замечательно? Сколько пользы от меня! — Ага, и от меня: пойду вечером звонить твоему экс-парню, улаживать конфликт, чтоб он тебя на куски потом не порезал — жнецы порой излишне эмоциональны. — Ах, как хорошо, что у меня есть ты, Лёшечка! Спасаешь от разборок! — Зачем же ещё нужны адвокаты? Цени! Смех заполнил тишину кладбища. Ветер шептал листве свои секреты, она отвечала ему обещанием сохранить тайну. Солнце улыбалось ухоженным могилам и зарослям крапивы на старых захоронениях. Где-то вдалеке пели птицы. А радуга окрашивала небо в миллионы оттенков семи главных цветов. И время, окутав мир мягким покрывалом, вело его из одного цвета в другой. Куда — неизвестно. Возможно, к боли, а возможно, к счастью. Но куда бы ты ни пришёл, всё закончится одинаково. Финалом. И главное, чтобы ты в последний момент улыбнулся. От всего сердца.