Снова и снова

POV Пелагея       Выходя от Димы, я дала себе несколько главных указаний: не оборачиваться, не смотреть назад на до сих пор родной Димин коттедж, даже мысленно не возвращаться к событиям этого вечера и, тем более, ни за что, ни при каких обстоятельствах больше не возвращаться назад, к его входной двери. Идти прямо, к воротам, к машине, не дышать ТАК часто, не дрожать всем телом, не позволять эмоциям вновь захлестнуть все мысли. Сконцентрированная на контроле мыслей и абсолютно не смотря под ноги, шагая, вероятно, по самой скользкой и глубокой грязи, я как-то отчужденно, осторожно и безумно медленно добираюсь до своего автомобиля и усаживаюсь за руль. Дождь начинает барабанить по крыше. Как бы я ни старалась, изо всех сил ни молила Бога не напоминать мне обо всем, что связано с этим местом, которое я планировала навсегда покинуть, перед моими глазами против моей воли быстро начинают пролетать картинки всего моего сегодняшнего визита к Билану. Все его полные боли взгляды, все жесты и беззвучная мольба. То, как я умело и уверенно старалась держаться, скрывать любые эмоции и как в один момент не выдержала – сломалась. Пронеслось перед глазами и что-то такое необыкновенное, болезненно-прекрасное, почти ничего не значащее, что было после. И тот кошмар, что следовал потом. Абсолютно все четко прокрутилось в идеально правильном порядке... Все диалоги, все наши фразы. Мои фразы! Секунда, две, три – и горло сжалось от тех гадких слов, что выскочили из него десять минут назад. – Господи, да что же я делаю!? – вслух протяжно вою я своим срывающимся голосом и непроизвольно громко всхлипываю. Как по щелчку, в один миг крупные соленые слезы хлынули из глаз, скатываясь по щекам к подбородку. Тихие короткие всхлипы перерастают в настоящую истерику, и я не могу больше сдерживать громкие рыдания, позволяя чувствам очагом захватить мой затуманенный разум. Завожу машину и приоткрываю окно, чтобы дышать было легче, делаю очередную попытку успокоиться и еще больше начинаю реветь, руками закрывая глаза и забираясь на сиденье с ногами (и плевать на отвратительные, насквозь мокрые кроссовки, грязью уродующие новенький чехол на сиденье). Бормочу неразборчивые фразы, слова, разговаривая то с собой, то со Всевышним, трясусь всем телом безумной дрожью, уткнувшись в колени, и остатком не совсем адекватного сознания безуспешно пытаюсь понять, ЧТО со мной происходит.

И в эти секунды настоящего бессилия я вдруг понимаю, что больше всего на свете я хочу, чтобы он (тот, от которого бегаю) в один миг оказался на соседнем сидении, схватил мои трясущиеся руки в свои большие теплые ладони и начал успокаивать, смахивая слезы с моих щек и целуя мое лицо, шептал самые теплые в этом мире слова, крепко сжимал в объятиях, целовал в макушку, дышал в шею и больше всех на свете любил прямо здесь и сейчас. Чтобы был, черт возьми, здесь, рядом, сегодня, сейчас, всегда!

Отчетливо себе представляя, я настолько захотела этого, что просто зверски взвыла и до крови прокусила губу, догадавшись, что он не услышит моих желаний, не прибежит, распахнув дверь моего автомобиля, и не увидит эту ревущую идиотку, забившуюся в угол и напрасно ждущую его. Не согреет, не утешит, не вытащит из мучительных терзаний в них заплутавшую душу. Нет! Отчаянно пытаюсь переключиться на другие мысли, бегая помутненным взглядом по приборам заведенной машины и деталям собственной одежды, обращаю внимание на свои ледяные трясущиеся от холода или истерики пальцы и мокрую обувь на испачканном сиденье, чувствую самый мерзкий липкий холод на своем остывающем лице и во всем теле (вперемешку со страшной слабостью) и понимаю, что сильнее всего я хочу поскорее отсюда сбежать и больше никогда его (того, от которого бегаю) не видеть. Крайне медленно соображая, вдруг осознаю всю противоречивость своих ненавистных желаний и чувствую эту вновь нарастающую истерику и мерзкий ком в горле, мешающий дышать, и еле сдерживаю еще одну волну рыданий, накрывая лицо руками. НУ НЕЛЬЗЯ, НЕЛЬЗЯ БЫТЬ ТАКОЙ ГЛУПОЙ! Нельзя так по-идиотски пытаться что-то забыть и навсегда вычеркнуть из своей жизни, при этом поставив саму же себя в ситуацию, где это сделать априори невозможно. Что за мазохистка! Как можно было… Но ведь жила же как-то без него прекрасно раньше. Значит не нужен, значит могу. Ну же! Еще раз. Попробую. Убежать, уехать, унестись, умереть, но только забыть, черт возьми! – Ну ведь не нужно мне все это, Господи!!! – кричу я и, дрожащими ладонями хватая руль, резко трогаюсь с места, несмотря на то что дождь ведром льет и стеной застилает стекло. Проезжаю всего несколько метров до первого поворота, понимаю, что трясет меня СЛИШКОМ СИЛЬНО и в таком состоянии я просто не могу ехать, и, не успев даже выехать на поворот, испугавшись, невольно дергаюсь, поднимаю ногу с педали газа, убираю руки с руля к лицу, протираю мокрые от слез глаза и в какой-то момент просто зажмуриваюсь. Чувствую, как моя машина останавливается, и в один быстрый миг слышу адский грохот. Крики. Скрежет резины об асфальт, звонкие звуки битого стекла вперемешку с весенним ливнем, который, кажется, стал еще интенсивнее. Гул в ушах и такой яркий свет, что я невольно зажмуриваюсь еще сильнее. Всего на одно мгновение затихает все, и именно в секунду этой идеальной тишины я в ужасе распахиваю глаза. Снова шум. Движение. Крики. Стена из ливня, за которой я еле вижу две машины в паре метров от меня. Точнее, то, что от них осталось. До меня медленно доходит: какая-то ужасная авария произошла на том повороте, на который я почти заехала. Один автомобиль, видно, выехал с лесной трассы и со всей скорости влетел в другой. Мелкая дрожь и какое-то жуткое оцепенение охватывают меня, когда к месту аварии начинают подъезжать другие машины, из одной выбегает молодой мужчина и с выражением полного отчаяния на лице вытаскивает пострадавшую девочку-подростка. Слишком больно и слишком страшно на это смотреть, и я снова зажмуриваюсь. Пошевелиться могу только тогда, когда подъезжает «скорая»; я вдруг начинаю осознавать произошедшее и, едва не задыхаясь, буквально выскакиваю из своей машины и со всех ног бегу к коттеджу Димы с единственными мыслями: я была на волоске от СТРАШНОГО, возможно, непоправимого; в один миг я, он, все мы могли потерять столько, сколько еще не успели приобрести. Я, черт возьми, бегаю, мечусь, издеваюсь над собой и не только, когда больше всего на свете необходимо постоянно ценить то, что у тебя есть, ибо в один чертов момент твоя судьба может быть перечеркнута совсем по-другому, кем-то, кто выше. Я в слезах и истерике неслась и шептала слова прощения у Всевышнего, я больше всего на свете хотела отмотать время на несколько месяцев назад и не совершать тех бредовых поступков, причины которым – ничто в сравнении с чем-то действительно важным. Мне было страшно как никогда, хотя я неслась в родной дом, где я всегда буду в самых надежных руках и безопасности, я знала, что меня точно примут, я знала, что все придуманные мной преграды и проблемы не имеют никакого значения, но так больно стало в очередной раз от тех самых слов, что я позволяла себе говорить ТАКОМУ близкому человеку. Я ревела от осознания, что я так эгоистично играю с его чувствами, а в моменты, когда невыносимо страшно, как сейчас, бегу именно к нему. – Ди-и-им!!! – задыхаясь, запыхаясь, промокнув под поутихшим дождем, я подбегаю к воротам и пытаюсь кричать, а получается только громкий хрип. Я пытаюсь позвать, я хочу, чтобы он услышал и выбежал прямо сейчас, я так хочу скорее его увидеть и упасть в его объятия, черт возьми! Спотыкаясь, я бегу по ступенькам к его входной двери и не успеваю даже постучать, как эта дверь распахивается. Сначала взгляд Димы бегает, и он, кажется, не замечает меня, смотрит словно сквозь. Его темные глаза вдруг останавливаются на мне и едва не вылезают из орбит, а из моих льется новый поток слез и искусанные губы из-за волнения начинают дрожать. Спустя мучительные и кажущиеся бесконечными несколько секунд Билан переступает порог, спускается на несколько ступенек, встает напротив меня так близко, что я могу рассмотреть его глубокие и какие-то далекие, холодные, туманные глаза и нотку непонимания происходящего в них, плотно сжатые губы, серьезное, суровое выражение на его лице без намека на улыбку или эмоции, летящий пар от ровного дыхания. Я уверенно смотрю Диме прямо в его бездонные карие глаза и пытаюсь вложить во взгляд все слова, что комом застряли в горле. Я чувствую, как он мерзнет и мокнет под дождем, чувствую, как колотится мое сердце, чувствую собственную дрожь и новые дорожки слез на щеках, но ни на секунду не отвожу глаз и выдерживаю этот самый долгий в мире взгляд. А затем… чей-то шумный вздох, случайное касание рук, и Дима сам хватает меня за запястье и с силой бросает в свои объятия. Я прижимаюсь к нему и неистово рыдаю, пытаясь вымолвить хоть слово. Обрывисто и почти неразборчиво нахожу в себе силы завыть: – Дим… Там авария была, Дим… Почти на моих глазах, и… за секунду до того, как я остановилась. Там я могла быть, Дим, понимаешь? Всего секундочка, всего одно мгновение – и не было бы ни меня, ни нас… И так бы не прибежала я к тебе никогда, Дим, не сказала, что вела себя как полная идиотка! Я так испугалась, Ди-и-им, – протягиваю я, громко всхлипываю и реву, реву, опять реву. И все, что я так хотела сказать, слилось в одно невнятное мычание под холодным весенним дождем. Я шептала, ревела, задыхалась, несла полный бред, а он только грел мои пальцы в своих ладонях и дрожащими (от холода?) губами целовал в макушку, в шею, аккуратно гладил мои мокрые волосы и обнимал. Успокаивал, прижимал к себе и снова обнимал.

***

Все еще мокрая от дождя, но согретая в самом уютном в мире месте, в самых теплых руках и самом мягком мужском свитере, я, уставшая и… счастливая, нежусь на любимом огромном диване среди всех одеял и подушек, что есть у Билана. Он притащил все это ради одной меня, когда я просто в шутку сказала, что сто лет мечтала о спокойном сне на этом его самом мягком диване, а он начал смеяться, придуриваться и делать мне постель еще мягче… Мы пьем разогревающий крепкий чай с медом и каплей виски и разговариваем обо всем на свете так, будто бы и не было этих мучительных двух месяцев, всего моего бреда и слез по ночам, будто и не несла я всю ту ахинею, когда сбегала от Билана, и вообще не творила кошмаров. Мы не говорили о том, о чем должны были говорить. Не произносили ли тех слов, которые, возможно, хотели друг другу сказать долгие два месяца. Темы «о нас» даже в воздухе не висело – в один миг все это словно перестало иметь значение. Мы говорим бесконечно долго и не затихаем ни на секунду, смеемся до слез и истерик – и я неожиданно для себя чувствую, как все это лечит. Он лечит. Дима допивает свой чай и съедает кислую дольку лимона, морщась то ли от удовольствия, то ли от цитрусового вкуса. А я понимаю, что никогда не видела его счастливым настолько. Этот безумный, странный огонь в глазах, чересчур довольная лучезарная улыбка до ушей… это все настолько вводит меня в заблуждение и туманное опьянение, что в голове гремит лишь одна мысль: «Как. Черт тебя побери, Пелагея, как ты могла закрывать глаза на ТАКУЮ сумасшедшую любовь к тебе, КАК ты могла даже думать о том, что любовь безумная, сводящая с ума, – это к беде, а не наоборот…?» И сейчас (почему только сейчас?) я так четко понимаю, что эта наша любовь – и вправду беда, но не для нас – для Вселенной этой, которая едва выносит ее масштабы. Космическое, невероятное чувство иногда подводит, заводит не туда, подкашивает ноги и изменяет направление к самому настоящему тупику, стремительно тянет вниз. Чувство застревает между ребрами, смеется над тобой. Смеется и убивает. Медленно, мучительно, но сладостно-приятно оно разбивает тебя на тысячу мелких кусочков, и в один момент ты просто уже не в силах себя собрать. «Единственный выход – бежать», – думаешь ты, а чувство-то предательски молчит и за тобой следует. А потом понимаешь, что оно просто умело подчиняет тебя себе, перекрывает весь кислород и даже подумать не дает, отдышаться, как ты снова в панике от него бежишь. И я, наверное, на миллион процентов была опьяненная им – чувством сумасшедшим, когда самоуверенно творила весь тот безумный бред. Любовь – обманная страна.*

***

Минута молчания нашим потерянным двум месяцам все-таки наступает после непродолжительной паузы, тяжелого Диминого вздоха и его неожиданной фразы: «Поль, а как же теперь-то…». А что ответить ему? Как теперь? Подобные вопросы я вообще мечтала сегодня не услышать, уж слишком тяжело и бессмысленно думать над ответом – его просто нет. Мы молчим минуту, две и еще целых десять, он сидит напротив на полу, прижавшись поясницей к стене; я, вцепившись в чашку, сижу на диване неподвижно, и мы просто растерянно друг на друга смотрим. Мой взгляд бегает, Димин – в одной точке и словно железный, твердый, ледяной. Не было раньше глаз таких у него. Он никогда не смотрел так. Это я сделала?.. Я делаю глоток остывшего чая и, поджав губы, убираю чашку на рядом стоящий столик, затем поворачиваюсь снова к Диме, делаю вдох и собираюсь будто бы беззаботно спросить о чем-то другом, проигнорировать, перевести тему, но взгляд его меня на полуслове останавливает. А затем и очередная тихая режущая уши фраза его хриплым твердым голосом: «Нет, ты ответь мне»… Да что ответить, Дим, что!? Если б я знала, черт возьми! «Волшебный вечер никак не должен превратиться в мучительный», – проносится у меня в голове, и вмиг словно что-то щелкает и поднимает меня на ноги. Я иду медленно к краю дивана, слезаю и сажусь на корточки прямо перед Биланом. Его лицо прямо напротив моего, а глаза по-прежнему ждут ответа. Я отвечаю губами. Быстро приближаюсь, хватаю пальцами его лицо и, от волнения закрыв глаза, прижимаюсь к его губам своими. Его неподвижные губы вкуса лимона такие же горькие, как и все эти бессмысленные вопросы. Я проводила языком по его мягким губам, несколько раз отрывалась и смотрела на его лицо, отчего-то закрытые глаза и хмурые брови, снова приближалась и с разной интенсивностью целовала его и не знала, достаточно ли для моего ответа. Только когда Дима с каким-то отчаянным стоном шумно выдыхает и начинает реагировать, размыкает губы, до боли сжимает меня в объятиях, переплетает свой кислый язык с моим и затягивает в этот горько-сладкий поцелуй, становится ясно: он понял. Он меня понял.

***

В очередной раз вылечил: как будто и не было того болезненного немого диалога взглядов между нами после не менее колкого вопроса. Тяжелый момент забылся в один тот миг, когда все льды во взгляде Димы растаяли. Мы опять сидим на расправленном диване и разговариваем, только уже без чая. Дима предлагает немного выпить, а я настолько хочу совсем расслабиться, что мгновенно соглашаюсь. И этого нам обоим хватает, чтобы отпустить себя окончательно. Он раздевает меня догола, заворачивает в пледы, как когда-то любил делать, поднимает на руки, смеется, проносится со мной по всему дому, снова бросает на те же одеяла и укладывается рядом, обвивая всю меня руками и ногами и не давая мне даже пошевелиться. Я смеюсь и бормочу ему что-то про то, что он дурак, а он лишь носом упирается в мою шею и довольно так хихикает, обнимая меня еще крепче, и показывает всем своим поведением, что мои слова его ни разу не волнуют. Я закатываю глаза, но улыбаюсь. Мой взгляд вдруг падает на электронные часы: 1:40. Я закрываю глаза, и так мы и остаемся лежать сцепленные на какие-то божественные минуты. Просыпаюсь от ощущения, что кто-то расплетает наши переплетенные с Димой ноги. В сонном бреду не сразу понимаю, что это он сам зачем-то разлепляет наши тела. На мгновение приоткрываю глаза. 2:07. Дима осторожно так, боясь разбудить, вылезает из-под нагретого одеяла, наклоняется и целует мое обнаженное плечо, затем накрывая его простыней. Идет по мягкому ковру в другой конец огромного зала и садится за любимый инструмент. Я в недоумении закрываю глаза и прислушиваюсь. Тихая-тихая мягкая фортепианная мелодия, видимо, только пришедшая к нему в голову, рождается под его длинными пальцами и плавно летит по комнате. Я ловлю каждый звук и схожу с ума от удовольствия, ощущая гору бегущих по спине мурашек. Как же красиво, господи. Под невероятные звуки со странной улыбкой проваливаюсь в слабую дремоту и чувствую только сладкую легкость внутри. 2:58 Дима давно закончил играть и снова лежит рядом, медленно поглаживая мои длинные волосы, раскиданные по подушкам. Зарывается в них носом и делает такие шумные вдохи, будто задыхается и глотает последний кислород на Земле; затем долго щекочет своим дыханием мою макушку. Снова гладит волосы, зачем-то накручивает на палец одну прядь, а второй ладонью чуть приспускает простынь с моей спины и касается обнаженных лопаток. Мурашки. И холодно, и невероятно приятно. Прогуливается пальцами по всей спине и линии позвоночника и, кажется, чувствует эти безумные волны мурашек. Спешит снова укрыть меня, так и не понимая, что кожа моя стала «гусиной» вовсе не из-за того, что пальцы у него ледяные. Спустя мгновение он залезает ко мне под простыню, прижимается и обнимает сзади, одной рукой касаясь моих ребер, и снова вызывает табуны чертовых мурашек своими почти невесомыми движениями по выпирающим косточкам. И всю ночь я не сплю. Мы не спим. Странная, безумная ночь, бесконечная… бесконечно прекрасная. Я лишь все время делаю вид, что вижу десятый сон, а на самом деле только и успеваю следить за временем. 3:54 Дима срывается посреди ночи куда-то, а я не задаю даже мысленных вопросов и отпускаю, ибо я знаю, что вернется. Этот привязанный, навеки приклеенный ко мне мой мужчина просто убежать, как я, не может. Какая-то усталость вдруг тяжестью нависает над веками, и открыть глаза я уже просто не в силах. Лежу, расслабляюсь, бесконечно много думаю обо всем и ни о чем. А затем в один момент чувствую дуновение холодного уже утреннего сквозняка из открытой двери. Слышу, как входная дверь закрывается, и тихие, осторожные шаги. Переворачиваюсь на бок и улыбаюсь: вернулся. Чувствую, как он снова забирается на диван, и только через полминуты до меня доходит, что мягкие шаги по ковру еще раздаются где-то позади меня. Выпутываю руку из скомканного одеяла, чтобы точно убедиться, что Дима рядом не лежит, и нащупываю пальцами что-то. От неожиданности нахожу в себе силы открыть глаза и вижу… цветы. Много-много розоватых ароматных пионов, едва освещенных тусклым утренним светом. Аккуратно рассыпаны на одеялах и подушке. Я просто долго смотрю, не отрывая взгляда, и довольно прикрываю глаза, чувствуя, как скулы сводит от улыбки. Зарываюсь носом в свежее одеяло, на котором лежу, и не знаю, куда деть себя от странного, непривычного чувства смущения и глупой улыбки на все лицо. Снова задумываюсь о чем-то совсем отдаленном и быстро чувствую, как мысли совсем уносит в приятные дали. Начинаю даже засыпать и ощущаю слабое движение где-то около меня. Это Дима наконец садится на одеяла с другой стороны от цветов, подвигаясь ближе к моей спине, накрывает своей ладонью мою, свободно лежащую на талии, и я долго слышу только его шумное ровное дыхание. В полусне, ничего не понимая, чувствую жгущее щеки тепло. Странная, тягучая, безумная ночь. И какая все-таки восхитительная. Изо всех оставшихся сил я пытаюсь не засыпать, ожидая продолжения этого волшебного безумия. Дима вдруг делает глубокий вдох и начинает говорить своим приглушенным хриплым голосом: – Ты помнишь нашу первую встречу, Поль? – он делает длинную паузу, будто бы ожидая ответа. Он говорит «в никуда» или же знает, что я слышу, но я не позволяю себе пошевелиться, притворяясь спящей и при этом внимательно слушая. – Это было за пару дней до съемок какого-то проекта с нашим участием. Мы встретились, как ни странно, в метро…– он усмехается, – уже не помню, что заставило меня тогда поехать на общественном транспорте, но помню, что ты мне тогда так не понравилась, если честно. Забавная такая была, наивная девочка. Мы узнали друг друга, познакомились, я еще подколол тогда тебя, посмеялся, а ты приняла мой сарказм за комплимент и искренне смущалась, помнишь?.. А мне потом стало так стыдно, правда. А через два дня, на съемках, я подарил тебе цветы в знак извинения, но ты даже не знала о том, что ранее я обидел тебя, и довольно, гордо от меня принимала, как ты тогда думала, ухаживания. Какой же ты все-таки была глупой и наивной, Поль, – он усмехнулся и снова затих, словно углубляясь в воспоминания, а меня укололо легкое возмущение. – А на твоем дне рождении тогда, в 2006-ом, когда ты зачем-то пригласила меня на него, хоть мы еще не были друзьями, я подарил тебе огромный букет лилий. Я же даже не знал тогда, что у тебя аллергия на них. И чувствовал себя полным идиотом, так глупо и нелепо, когда ты стала чихать и чесать свои забавно накрашенные глаза у всех на виду… Но ты…ты ведь на меня даже не обиделась. Я опозорил тебя перед гостями, хотя и не нарочно, а ты даже не обиделась, ну вот как можно было быть такой доброй, Поль? – он снова издал короткий смешок и слегка сжал мою руку. – Потом мы пересекались так много раз до Голоса, что и не сосчитаешь. Судьба сводила нас снова и снова, и ты тогда мне даже снилась часто. Я все не мог понять, что все это значит, к гадалкам каким-то ходил, чтобы сны мои расшифровали, – снова смешок и непродолжительная пауза. – А потом это перестало меня волновать, потому что… влюбился я. Влюбился в тебя еще в самом первом сезоне Голоса, еще тогда, ты знала?.. Ты встречалась с каким-то неприятным парнем, да и у меня была девушка, но я влюбился в тебя еще тогда, просто не сразу это понял. Дима в очередной раз затих, потом сделал громкий резкий вдох и продолжил: –А ты помнишь, с чего начиналась наша дружба? Я сидел в твоей гримерке после каждого съемочного дня и пил чай с тобой, слушая твои длиннющие рассказы, проблемы, давал советы и просто восхищался тобой, Поль. Я провожал тебя до машины и шел в абсолютно другой конец стоянки, садясь за свой автомобиль… Я тебе не рассказывал, но я ведь часто ехал за тобой, следил, куда ты направляешься, к кому. И каждый раз дико расстраивался, когда ты приезжала к своему молодому человеку. А потом вы расстались и ты прекратила к нему ездить, к моему маленькому тихому счастью. Но даже тогда я не осмелился показывать свои чувства к тебе, я ведь был просто настоящим другом, «жилеткой», в которую ты плакала, всегда был рядом. Когда я ездил за тобой после съемок, мне иногда везло и удавалось выследить, где ты живешь. Именно поэтому я приехал к тебе как-то поздно ночью с бутылкой дорогого вина и продуктами, сказав, что меня бросила девушка и мне нужна твоя поддержка. Ты так удивлялась, откуда я знаю твой адрес. А знаешь, а ведь тогда прошел уже месяц, как я расстался с девушкой. В ту ночь я просто хотел тебя увидеть. А потом, если помнишь, я иногда приезжал к тебе на выходных, и мы проводили вечер и всю ночь, смотря фильмы, напевая какие-то песни, чаще всего Земфиры, смеялись, рассказывали друг другу о жизни и обо всем на свете и обнимались, лежа на одной кровати. Мы были просто друзьями, но уже тогда наша дружба заходила слишком далеко… Эти моменты были самыми лучшими в моей жизни тогда, ты была огромным таким лучом света среди моих однотонных серых будней. Помнишь наши «особенные» звонки, как мы их называли, когда мы звонили друг другу, находясь на разных концах страны, когда нам нужна была поддержка, и просто молчали? Со стороны, наверное, так странно смотрелось, но меня радовала и грела мысль о том, что, настраиваясь перед концертом, ты звонила именно мне и никому больше, бросала пару фраз и молчала, а я слушал твое неровное дыхание и сам как никогда волновался за тебя. Бросая короткое «Спасибо тебе, Дим», ты бросала и трубку и выходила на сцену. А я на следующий день смотрел видео с твоего концерта и восхищался твоей уверенностью, собранностью, сосредоточенностью. Это было так давно, эта традиция столько раз прерывалась, но для меня было безумной неожиданностью, когда это снова началось около полугода назад. Он остановился. Я чувствовала его взгляд на мне и отчего-то глубокие вздохи. – А первый поцелуй наш помнишь, Поль? Самый-самый первый, тот, что был по пьяни на тусовке после финала первого Голоса. Мы были настолько пьяными, что на следующее утро ты вообще ничего не помнила. Просила меня рассказать, что было, и обижалась, потому что я не говорил тебе абсолютно ничего, – я чувствовала, как он говорит это сквозь улыбку. – Ты хоть знаешь, как это было прекрасно, Поль? Я помню тот поцелуй в мельчайших подробностях до сих пор. И я знаю, что тебе тоже понравилось тогда. Я не рассказывал тебе, потому что не хотел ломать нашу дружбу. Знал, что ты обидишься еще больше, скажешь, что воспользовался твоим нетрезвым состоянием и поцеловал, так и не узнав, что это ты полезла ко мне целоваться, – он снова нервно рассмеялся. – Но как мне было жаль, что ты не запомнила, такой прекрасный момент, Поль! – посмеиваясь, Дима пальцами стал водить вдоль всей моей руки. – Первым нашим поцелуем для тебя стал тот самый, на закрытом концерте, когда из зрителей там была только Яна. Ох, и жестко же она тогда нас подставила! Но это и было началом всего… Тех самых прекрасных месяцев отношений в моей жизни... Ты знаешь, я так расстроился недавно, когда ты говорила мне все те ужасные вещи, что не любила, что не было ничего… Мне было так больно, но я не верил, Поль. Не хотел верить, что все те искренние моменты были неправдой. Я даже знал, что ты говорила все на эмоциях и наверняка о сказанном жалела. Он замолк. Надолго замолк. И как-то вновь тяжело мне стало на душе, когда он снова напомнил о наших двух месяцах мучений. Я просто лежала к нему спиной и беззвучно роняла слезы. Хотелось повернуться, взять его большое лицо в свои ладони и расцеловать, раскаяться, но я просто лежала и ждала, что будет дальше. Я подумала уже, что Билан больше не заговорит, но он, будто бы все это время думая над собственными словами и ситуацией, размышляя на ту же тему и мысленно продолжая свой монолог, заговорил опять: – Но к чему… К чему это все теперь, Поль. Когда ты снова у меня. Снова такая родная, моя, лежишь тут и даже не сопротивляешься. Ты прибежала опять ко мне и на этот раз, надеюсь, окончательно. Просто не издевайся так больше, Пелагея, я тебя умоляю, – он договаривает и наклоняется к моему уху, целуя и покусывая мочку, и, кажется, замечает слезы на моих щеках. Ласково и аккуратно проводит пальцами по моему лицу, вытирает слезы, наклоняется еще ближе и целует все мое лицо, губы, нос, щеки. Я сдаюсь – начинаю улыбаться и громко, заливисто смеяться. – Ну что ты делаешь, Ди-и-има! – задыхаясь от смеха и закидывая голову вверх, кричу я, когда он наваливается сверху на меня, продолжает покрывать мое лицо поцелуями и щекочет щетиной. В один момент я немного приподнимаюсь, присаживаюсь, хватаю ладонями Димино лицо, с силой сжимаю пальцами, тем самым останавливая его, и быстро дотягиваюсь губами до его губ. Целую неспешно, нежно, чувственно, по очереди хватаю губами то его верхнюю губу, то нижнюю, то язык. Перемещаю свои ладони на его шею, обвиваю, всем телом прижимаюсь и переплетаю свои пальцы за его головой. С разной интенсивностью ласкаю мягкую поверхность его губ, целую так сладко и так медленно, будто растягиваю удовольствие. Прерываюсь на какие-то мгновения и ловлю каждый его вздох, довольно улыбаясь и снова притягиваясь к его губам. Стараюсь прижаться еще ближе, сажусь вплотную и ногами, запутавшимися в простынях, обвиваю обнаженный торс и усаживаюсь на его бедра. Долго-долго целую Диму, а в голове только эхом раздается та тихая фортепианная мелодия, которую он играл пару часов назад. Тишина. Спокойствие. Нежность. И свобода. И невероятное такое счастье. В моих руках, у моих губ. Со мной. И внутри все трепещет от осознания: эта ночь наша. Цветы наши, звуки; душащий воздух, которого вечно не хватает в груди, – и он наш.

***

Мы просто лежим еще какие-то полчаса и медленно целуемся. Затем Дима сонно бормочет мне на ухо что-то типа «Доброе утро» и идет на кухню готовить завтрак, а я, улыбаясь во весь рот, рассматриваю свои пионы и собираю в букет, откладывая в сторону парочку тех, что смялись под нами, пока мы валялись в спутанных одеялах. Еще несколько минут, завернувшись в простыню, я трачу на поиски вазы, наливаю воду и помещаю в нее цветы, поставив на столик у дивана, а Билан уже успевает пожарить банановые оладьи и принести их в комнату. Он ставит тарелку рядом с вазой и снова идет ко мне, хватая на руки вместе с простыней и бросая опять на диван. И мы вместе вновь теряемся в мгновениях, минутах какой-то неимоверной нежности. А потом доходит очередь до слегка остывшего завтрака, и я не упускаю возможности сфотографировать для своего инстаграма самое приятное сочетание расцветающих в оранжевой вазе розовых пионов с аккуратной тарелкой золотистых вкуснейших оладьев прежде, чем накинусь на них. Дима, подшучивая, только неумело делает вид, что не понимает моей затеи, а сам, хватая в одну руку свое кулинарное творение, а в другую – телефон, беспрерывно обновляет ленту любимой соц.сети. Я замечаю, сдерживаю смешок и, решая, что новая публикация подождет, убираю свой телефон и выхватываю Димин из его рук, откладывая подальше к своему новенькому айфону. Он перестает жевать и смотрит на меня так удивленно и так по-детски возмущенно, словно у него отняли любимую игрушку, что я не выдерживаю и даю себе волю громко рассмеяться, прикрывая глаза и запрокидывая голову наверх и чувствуя, как мои запутанные волосы почти невесомо касаются полуобнаженной спины, едва прикрытой тонкой простыней. – Это ты надо мной так угараешь, что ли, Поль? – спустя несколько секунд раздается почти риторический вопрос Димы, и я, приоткрывая глаза и наблюдая за его ни с чем несравнимой реакцией и выражением лица, порываюсь захохотать еще сильнее, когда в меня буквально влетает тело Билана, валит на подушки и прижимает своим весом. Я теряюсь от неожиданности, но через мгновение снова хохочу, когда Дима эмоционально бормочет какие-то шутливо-угрожающие и неразборчивые из-за моего громкого смеха фразы в мой адрес и царапает мою кожу на груди своей колючей щетиной на лице, исследуя мое тело губами и... зубами? Я убеждаюсь в том, что он не умеет одновременно целовать и разговаривать и, смеясь до боли в мышцах живота, переворачиваюсь на бок, пытаясь отстраниться и вырваться из крепкой хватки мужских рук, а Дима, словно приклеенный, переворачивается со мной, не выпуская, давит весом и тем самым заставляет меня лечь на живот, а сам аккуратно укладывается на спину…на мою спину. Я уже не смеюсь и пытаюсь отдышаться, благодаря Бога за эту паузу и тишину, когда позади себя слышу тихий, нарастающий смех Билана, который начинает хохотать еще громче и убирает руку с моей талии, переворачиваясь на спину. Я поворачиваю голову и боковым зрением вижу, как он раскидывает руки вверх и по сторонам, прикрывает глаза и смеется вдоволь. Улыбаюсь, отворачиваюсь и закрываю глаза, неожиданно для себя наслаждаясь звуком смеха счастливого человека. В один момент хохот сходит на нет, и мне кажется, что я слышу тишину. Разрезает ее вновь голос Димы. – Я люблю тебя, Пелагея, – он произносит спокойно, едва слышно. А в моей голове эти слова вмиг начинают отдаваться громким эхом, и мурашки табунами бегут по шее. Дима поворачивается ко мне и, приподнимаясь, приближается губами к моему левому плечу, целуя и тихо произнося это мягкое и неуверенное «Спишь?», затем отстраняется, аккуратно накрывает меня простыней и снова ложится рядом на спину. А я просто не могу никак реагировать, потому что мысли мои не здесь и заняты совершенно другим, без конца атакующим. «Я люблю тебя, Пелагея». Он ведь не раз, не два и даже не десять говорил мне это заветное, а я именно сейчас ощущаю эти слова сильнее, чем когда-либо. Чувствую каждой клеточкой своего тела, каждым миллиметром кожи чувствую. Словно что-то очень лёгкое так аккуратно, невесомо касается моей груди и вызывает сотню мурашек по всему телу, проникает внутрь и стремительно разрастается теплом, а потом вдруг больно цепляется за сердце и сжимает его, стягивает, затем отпускает, но приятно оседает где-то глубоко… Я испытывала все это сотню раз с Димой. Так почему сейчас – в миллион раз сильнее? Неужели мое чувство со временем становится …? Я едва не задыхаюсь. От осознания. От боли. От любви. – И я… – приоткрыв суховатые губы, я шепчу, не заканчивая и собираясь продолжить вслух, и вдруг понимаю, что прошло уже слишком много времени с момента, как я утонула в своих мыслях. Резко переворачиваюсь, приподнимаюсь, долго смотрю на неподвижного спящего Диму и, делая тяжелый отчаянный вздох, падаю спиной на подушку и какое-то время просто рассматриваю потолок, чувствуя какую-то мерзкую тяжесть внутри. Что-то крайне неприятное сидит внутри меня, и оно мешает, душит с каждой секундой сильнее. Я хочу поговорить. Я хочу сказать. Я вдруг снова соскакиваю с подушки, натягиваю простынь на плечи и как можно сильнее в нее закутываюсь, поворачиваюсь к Диме, сажусь максимально близко, смотрю на него сверху вниз и нервно сглатываю, облизывая сухие губы и собираясь начать монолог, чего не случается еще всю следующую минуту. Черт, ведь не думала, что так сложно! Откуда-то взявшееся зашкаливающее волнение парализовало мысли, и я перестала понимать, что я должна говорить и с чего вообще нужно начать. Я сделала глубокий вдох и заговорила почти шепотом: – Не знаю, слышишь ли ты меня… Не то, Господи, не то! – Мне будет легче, если ты будешь думать, что это сонный бред или последствия переохлаждения, повышенная температура или что-то еще… – чуть увереннее начинаю я после непродолжительной паузы и вдруг ощущаю некоторый прилив нужных мыслей, которые остается всего лишь озвучить. Всего лишь… – …но я буду говорить немного не о тех вещах, о которых говорил мне ты. Как ни странно. Я снова затихаю, отвожу взгляд от спящего Димы и выбираю белую простынь под собой как предмет концентрации, на которой пальцем начинаю вырисовывать аккуратные невидимые узоры. – Ты спросил меня сегодня… мол, а как дальше? Я не смогла ответить тебе, потому что я была уверена, что ответа нет. Вопрос странный, да и бессмысленный. И я поняла, почему для тебя не бессмысленный, почему ты этого не понял… В моей голове ведь давно все сложилось в одну картинку, и в тот миг я все словно заново прожила и все для себя решила… а с тобой переживанием не поделилась, тебе не сказала, понимаешь? – я постоянно прерываюсь, отчаянно пытаясь преобразовать мысли в слова и нервно теребя край простыни. – Как дальше, спрашиваешь? А «дальше» вообще может быть только так, если я тебе сейчас расскажу и ты поймешь, что сидит у меня внутри уже долгое время, – в какой-то момент даже забываю о том, что Дима, скорее всего, вообще меня не слышит, но глушить эмоции становится тяжелее, и я остро чувствую необходимость продолжать говорить. – Я сегодня поняла, как легко можно все потерять. Все – значит совсем все. Себя. Тебя. Нас. Ты не можешь даже представить, в каком я была ужасе, когда собственными глазами видела ту израненную девочку, которую доставали из разбитой машины и которая была буквально на грани жизни и смерти. И я просто представила на ее месте себя и… В общем, пока я в испуге бежала до тебя, у меня ВСЕ пронеслось, не поверишь, Дим. Я не знала, что такое бывает. Мысли снова путаются, с каждым словом произносить дается тяжелее, и я то и дело сглатываю мешающий говорить ком из застревающих в горле фраз. – И я просто хочу сказать… что все это время, всю свою жизнь до момента встречи с тобой я искала, бегала, терялась, оступалась... И после встречи с тобой бегала и оступалась. Но при этом я все время оглядывалась назад, на тебя, и внимательно на тебя смотрела, безуспешно пыталась понять, почему же судьба нас сводит, почему из всех людей только с тобой у меня связь! И это один из редких случаев, когда… не зря, наверное, оглядывалась. С начала отношений с тобой я была уверена, что период «терялась и оступалась» навсегда закончен, и оглядываться вдруг стало некуда. Уверенности в том, что я делаю все правильно и не оступаюсь, не поубавилось, даже когда я убегала от тебя. Когда я тогда уходила, я хотела поменять все к черту… И знаешь, что изменилось за эти два месяца? Ничего. Я снова забегалась, снова запуталась. Я снова оглядывалась назад... Да это, черт возьми, единственный случай, когда я не зря оглядывалась!.. Потому что я не могу без тебя, Дим! – я неосознанно повышаю голос и слышу, как он сильно срывается, а по щекам начинают быстро стекать слезы, так долго комом стоявшие в горле. – Не могу и не смогу. Я знала это всегда, но я поняла это сегодня. Хоть ты мне глаза выколи, Дим, я на тебя наощупь буду оглядываться. Я привязана, приклеена, присобачена этой нитью к тебе! И ни я, ни ты ничего с этим не сделаешь. Я проверяла… Слезы катятся ручьем, но я не в силах больше остановить этот бурный поток нахлынувших эмоций и собственные мысли. – Я до сих пор не понимаю, как ты через боль простил… Ты совсем безумец, наверное, Дим. Когда я пришла вчера, ты ведь измученный, израненный внутри… ты все равно меня принимал. А я, знаешь, чувствую себя маленькой виноватой девочкой, которую давно простили, но своим этим добрейшим взглядом до сих пор заставляют ощущать весь груз вины. Сколько всего натворила, столько издевалась – а в ответ вот этот твой влюблённый взгляд и плавное гуляние твоих рук по моему телу? Рук, которые порой с ума сводят, к слову… За что мне это, Дим, за что? Чем больше я говорила, тем отчетливее представляла то, о чем говорю, и когда речь зашла о гуляниях рук по телу…я словно почувствовала иголками под кожей собственные слова. Как же долго это во мне сидело, Боже мой. – …Говорят, поздно лучше, чем никогда, да? А я знаю, что я даже не поздно. Я вовремя. Потому что я тут поняла самое очевидное: одна странненькая девочка Поля, понимаешь ли, просто дурочка. Дурочка, которая сама придумывает себе проблемы. Я обрываюсь на половине мысли, ибо сознание пронзает другим осознанием: я призналась. Призналась самой себе. Во всех этих глупостях, которые творила, во всем том, в чем вечно себя пыталась оправдать… растоптала упрямую гордость, ненавистный «здравый смысл»! И я хотела наговорить еще миллиард слов о том важном, что я вчера осознала, о том самом ценном и хрупком, что необходимо как зеницу ока беречь, но я догадалась, что это теперь как никогда очевидно и без всех моих слов. Я вдруг понимаю: он все слышит. Никак этого не показывает, но я уверена на все двести процентов. Он слушает и продолжает притворяться спящим, чтобы я, наверное, не останавливалась. Я закрываю глаза и представляю себя на самом краю пропасти. Делаю шаг… – Сколько раз за эту ночь у тебя словно случайно выскакивало, что любишь… А когда ты сейчас повторил, я поняла, что ведь не случайно. Все эти очевидные вещи я понимаю только сейчас… Девочке скоро тридцатник, – невесело усмехаюсь и делаю новую попытку сказать то, что все еще сидит. – Я тогда захотела ответить тебе, Дим, правда, но что-то перемкнуло… – разочарованно понимая, что снова «не то», я в очередной раз замолкаю, пропадаю в лабиринтах из мыслей и молюсь о том, чтобы они наконец сошлись в одном конце. – Я… то, что я буквально прибежала, примчалась сегодня… да вот оно мое «люблю», Дим, – на выдохе вырывается вдруг у меня, и я чувствую, как тяжеленный камень с грохотом летит с души. – Люблю, Дим, люблю! Резко ощущая, как воздуха в легких не хватает, я делаю несколько коротких вздохов подряд и слышу, как сильно колотится сердце. Я по миллиметру переступала через себя, клешнями и по кускам вытягивая каждое слово, а оказалось все так до невозможности просто и легко, что теперь хочется эти вытащенные слова повторять хоть каждое утро, хоть каждый день и каждую секунду. Так просто… Люблю! Обессиленная и осчастливленная, пропадаю в глубоком тумане далеких мыслей и как-то совершенно неожиданно для себя напеваю то, что совсем недавно крутилось на языке и приходит вдруг в голову:

– Я буду бежать по небу, по тонкому; И если не к тебе – больше не к кому. Ну почему же так паршиво мне? Тысячу ошибок ударят по сердцу словно шилом.

И когда эти до безумия жизненные строки летят из моих уст, я понимаю, ЧТО это за песня. Чья песня. И вспоминаю, кто и когда первый её услышал. Первой была я, когда Дима ещё пару месяцев назад давал мне слушать недоработанный материал своего нового альбома. Я мгновенно смотрю на него, а ему, кажется, надоедает притворяться, и он хриплым, сонным голосом, ослепляя своей таинственной улыбкой меня и все вокруг, вдруг допевает после продолжительной паузы:

– И пускай нас не видно между измерений. Это так очевидно: кто-то сверху гений. Только не улетай в небо, словно ветер. Я за тобой, я за тебя в ответе.**

***

Я просто сидела и беззвучно роняла слезы, а он крепко сжимал мою ладонь своей, чувствуя, как новые порции моих слез капают ему прямо на кисть. И что-то необыкновенно-волшебное было в этом моменте. Что-то адски кололо сердце и заставляло при этом сквозь слезы улыбаться. Наверное, осознание. Осознание того, что

лабиринты из мыслей сошлись в одном конце.

Я шагала по краю, ошибалась и обрывалась, летела камнем вниз и кувырком по лестнице. И чудом удержалась – в самом низу зацепилась и висела долго, пока неведомая сила изнутри не подкинула снова ввысь, куда всегда тянуло. Лечу. Расправляю отрезанные крылья, шагаю в пропасть и лечу. Лечу вверх. Не вниз. И так легко, так хорошо становится, словно в легких новый воздух. Словно я…сломалась. Сломалась неожиданно во благо и неожиданно насовсем. Сломалась я, сломалась гордость, и не жалею. Лечу. Здравствуй, новое, странное, неизвестное, до боли приятное и то, в чем я больше всего нуждаюсь. Новая история в моей жизни, начинающаяся со старого конца. С моим прежним навеки главным героем. Снова и снова Я влюбляюсь в тебя***