Снова и снова

вот сидишь напротив ты и совсем не изменился. и сажусь напротив я, чтобы снова насладиться. да, ведь было, что сказать, да, было, что ответить. слишком поздно прошептать, что не верь мне, не верь мне, все это, это не я. а я как прежде, я вечно я только твоя*

POV Дима       Осторожно спускаюсь в подвал, в ту самую комнату, где лежит самое ценное, дорогое и памятное, скрытое от чужих глаз. Включаю мягкий свет и шагаю к деревянному столу и полкам, мирно таившимся в углу комнаты. Сперва роюсь в каких-то бумагах на столе, затем вспоминаю и перевожу взгляд на книжные полки. Быстро ищу глазами и хватаю пальцами нужное в красивом переплете. Перелистываю страницы в каком-то древнем сборнике стихотворений, пока не нахожу аккуратно сложенный абсолютно белый конверт. Медленно опираюсь телом на стол, стоящий позади меня, и несколько минут просто пялюсь на конверт, даже затаив дыхание. Сердце пропускает несколько ударов и начинает биться в два раза быстрее. Почему я так реагирую на это... письмо. То самое, написанное маленькой подрагивающей девичьей рукой еще до начала нашей совместной истории. Делаю глубокий вдох, прежде чем достать из конверта дважды сложенный листок, уставиться на знакомый слегка неаккуратный почерк и начать всматриваться в буквы. В который раз я это перечитываю?..       "Привет, Дим. Хотя нет, знаешь, я понятия не имею, честно, читаешь ты это вообще или нет. История данного "послания" очень забавна/глупа/как тебе больше нравится: я сижу сейчас и просто выливаю на бумагу свои мысли; мысли связаны исключительно с тобой, но я не уверена, хочу ли я, чтобы ты о них знал. Судьбу этого письма, мою, нашу решу, как ни странно, не я, а мой самый родной человек. Да, я просто отдала его маме вместе с двумя адресами: твоего дома и моей новой квартиры, о которой она пока не знает. Мама понятия не имеет, что за адреса, но я попросила отвезти конверт по любому из них. Привезет мне домой – значит, не судьба тебе увидеть его. Перееду, найду это чертово письмо вместе с рекламным мусором в почтовом ящике и буду сама читать. Может, лежа в кровати, пробегусь взглядом перед сном, осознаю, насколько это все было глупо, забавно, посмеюсь над ним... а ты… ты, может, рядом будешь лежать, любопытно меня разглядывая и пытаясь понять, что я так увлеченно читаю. А если возьмут твои руки все-таки этот конверт... вот тогда привет, Дим. Пусть это покажется безумно глупым, но... я просто хочу попросить тебя оставить меня. В любом смысле, в любом твоем понимании. Оставь в покое. Наша передружба меня уже просто измучила. Все близится к тому, чтобы совсем перейти границы, но я так сильно этого не хочу. Не потому, что ты не нравишься мне как мужчина, нет, я так не говорю. Просто слишком дорога и ценна мне наша дружба, чтобы рисковать ею. Сейчас я изо всех сил пытаюсь ограничить общение с тобой, Дим, но ты всё равно каждый день звонишь или напоминаешь о себе. Я уже в который раз не отвечаю на твои звонки, но ты не сдаешься, почему? Я так стараюсь все остановить или (в лучшем случае) забыть. Все эти наши моменты, когда мы позволяем себе больше, чем дружбу... это медленно и мучительно убивает меня. Даже если и хочу, я просто не могу отвечать тебе взаимностью, НУ НЕ МОГУ, пойми же! Каждый раз, когда мы видимся, я понимаю, насколько мне хорошо с тобой и насколько мы разные. Разный стиль жизни, несовместимый друг с другом; ну разве ты не понимаешь, не чувствуешь этого, Дим? Если мы не остановимся, нам ведь будет очень тяжело. В твоих объятиях я растворяюсь вся, от прикосновений сгораю. Пощади. Если ты читаешь это, то, пожалуйста, просто сделай вид, что все в порядке, и прекрати так близко со мной общаться. Потому что все, на что хватает меня... – не звонить, не писать, избегать. Этого слишком мало, чтобы разорвать нашу больше, чем душевную близость. Я люблю тебя. Как друга. Прости, Дим. Искренне верю, что наша дружба – это навсегда. Но я слишком к тебе привязана, чтобы рисковать ею. Сбивчиво, неразборчиво, непонятно... Мне слишком тяжело далось писать все эти вещи ТЕБЕ, одному из самых родных мне людей. Но я уверена, что ты все поймешь. Только дай мне облегченно выдохнуть, поняв, что я больше не чувствую этот огромный трепет, когда ты касаешься меня телом или взглядом. Я думала, что закончу этими строчками, но я не могу не добавить еще кое-что. Ты только что опять позвонил, а я просто не смогла больше игнорировать, ответила. Пригласил меня в ресторан. А в честь чего, Дим? Как только я захотела спросить об этом, ты сообщил, что будут еще твои две подруги. Проблема во мне, правда? Я понимаю что-то не так, неправильно, я воспринимаю все это так, как описываю тебе, но только сейчас рискну задуматься, не является ли для тебя нормальным общаться так тесно со всеми своими подругами." Дочитывая последнюю строчку и в миллионный раз безуспешно пытаясь разобрать до дыр в бумаге перечеркнутые ниже слова, я резко выдыхаю, прикрываю глаза и делаю еще несколько глубоких вздохов. Что-то внутри моей головы или груди отчаянно пульсирует и провоцирует внезапный порыв высказаться на бумаге. Я разворачиваюсь к столу и дрожащими заледеневшими руками ищу ручку в завале бумаг и раскрытых книг. Под руку случайно попадается пустой белый конверт, словно вселенная уже в курсе о моих внезапных планах. Ни секунды ни думая, я еще раз глубоко выдыхаю и мысленно открываю поток чего-то нахлынувшего, того, что между вдохновением и отчаянием. И пишу. То, что копилось месяцами, пишу.       "Твое письмо решило, наверное, абсолютно все: только после его прочтения я осознал, что нужно тебе, моя дорогая девочка. Я понял, что сердце твое давно не отогрето и даже разум просит любви, чувств, эмоций. Ты изо всех сил и всеми немыми словами просила, умоляла любить тебя, обнимать, просто быть постоянно рядом с тобой, хоть писала и совершенно обратное. Ты пыталась аккуратно выводить своей дрожащей рукой буквы, образующие заветные слова, а внутри все горело; выстукивая неровный сердечный ритм, просило о другом. И я ведь это просчитал, почувствовал. Именно поэтому в тот же вечер, когда я получил и внимательно рассмотрел твои "скомканные мысли", ты проклинала тот телефонный звонок, после которого помчалась к любимому другу репетировать совместную песню. Я знал, что ты ненавидишь то, что происходит, и думаешь, что послание и мольбы твои не прочитаны; но мне было ТАК плевать, ты бы знала, Поль! Получив почти признание от тебя, я был бы просто идиотом, сделав вид, что непременно следую твоим словам. Я просто послушал свою интуицию и голос СВОЕЙ судьбы, и плевать мне было, о чем ты там просишь. Я получил счастье взамен. Такое, какое не ощущал, по-моему, никогда. Счастье ушло от меня два месяца назад. Сначала угасло, потухло, а затем и вовсе растворилось в холоде шумного города и инстаграм-фотографиях с твоего ночного веселья в ненавистных мной заведениях. Унесло с собой признаки жизни моей человеческой души и, кажется, возвращать не собирается. По-моему, мое счастье уже в чужих ненадежных руках. ...хотя чем мои крепче, если упустили тебя так нелепо. А впрочем, к чему романтику. ТЫ от меня ушла, ТЫ погубила остатки моего влюбленного и воспаленного чувством сознания; все, что делал я, – лишь до безумия, до последнего любил тебя. И когда ты убежала – и тогда любил. И когда твой инстаграм стал похож на профиль чересчур легкомысленной тусовщицы, заполнился однотипными фотографиями с попоек – даже тогда я любил. И когда я уже миллион раз перечитывал твое "судьбоносное послание" после того нелепого дня – и тогда л ю б и л. До сих пор перечитываю. И люблю. Люблю, черт возьми, люблю! Знаешь, Поль, так странно осознавать, что до меня разные мужчины в разное время уже целовали все твое манящее тело: твои маленькие пальчики, твою тонкую шею, слегка выпирающие ключицы, аккуратную спину, нежную грудь; покрывали поцелуями твои красивые бедра. И пусть я буду последним из них и единственным, кто делал это с ТАКОЙ любовью. Единственным, кто ТАК нежно целовал твои сладкие губы, кто так страстно любил твой язык. Я хочу быть последним счастливым человеком, который сходил с ума от твоей близости. Я гребаный однолюб – пусть даже эгоист – и я не хочу, чтобы кто-то когда-то любил тебя с той же силой, с тем же, черт возьми, отчаянием. Я пишу все это лишь для того, чтобы излить свои мысли. Завтра же отвезу твое письмо к тебе на новую квартиру (я ведь знаю, что ты еще даже не заезжала туда), и закину в почтовый ящик с мыслями о том, что я наконец перестану сгорать от желания перечитывать это снова и снова. Может, дойдет до моей глупой, влюбленной, наивной бошки, что конец истории – начало новой. А то, что пишу сейчас... да пусть валяется в моей квартире в Москве. Через пару месяцев переберусь туда… и, может, вместе будем перечитывать. И пусть ты не увидишь всех этих слов, но я верю: они дойдут. Конец истории – начало новой. "

***

Я написал ответное послание «в никуда» уже несколько часов назад, но странные эмоции и чувства переполняют, до сих пор не покидают меня. Держа телефон и с новыми силами готовясь зайти в инстаграм и пролистать типичные фотографии с еженедельных тусовок, на которых, само собой, должна быть Пелагея, я нервно вздохнул, когда айфон в руках завибрировал, а наверху экрана высветилось имя отправителя только что пришедшего сообщения. Пелагея.

«Ты дома сегодня? Мне нужно приехать, это срочно».

В одну секунду мое сердце подскочило до горла, я попытался сглотнуть и даже смог свободно дышать, а внутри мгновенно зародилось что-то теплое; как в следующую секунду пришло второе сообщение:

«Я потеряла свои ключи, а вторую связку оставляла у тебя».

Если бы не это второе сообщение, я бы подумал, что сплю или давно умер от чертовой ежедневной тоски и ложных надежд. Стараясь дышать ровно, я все-таки не мог поверить в происходящее. Она, черт возьми, написала, что придет. Неужели… И пришла. Господи. Она. Пришла. Мне действительно казалось это все жестокой иллюзией или сном, в котором просто слишком долго не происходят привычные жуткие вещи. Я готов был заорать от счастья, бегать по всему дому, а затем, задыхаясь, упасть к ее ногам и покрывать поцелуями ее колени, лишь бы она знала, КАК СИЛЬНО я скучаю. Я уже всерьез готов был осуществить все эти действия, быстро пролетевшие у меня в голове, которые я так красочно представил, но только при присутствии одного – ее молящих и полных надежды глаз. Представляю: открываю дверь – а на пороге моя маленькая, беззащитная девочка, умоляющая простить и снова принять, приласкать, защитить. Просто забрать обратно. Я бы долго делал вид, что сомневаюсь, что мне так тяжело и невыносимо принимать решение, но каждой клеточкой своего тела я бы знал: я готов принять ее даже после всего, что она наговорила мне там, в ее бывшей комнате на втором этаже моего дома, в тот день, когда весь мой мир не просто перевернулся – сломался; я заставил бы ее снова почувствовать себя виноватой, заставил бы тревожным взглядом заглядывать в мои глаза и, дрожа всем телом, трясущимися руками дотрагиваться до меня, одним только почти беззвучным шепотом и нечленораздельными звуками тишины вымаливать у меня прощение, и она бы поняла, сколько боли приносила каждый день и каждую ночь до этого момента, сколько нелепых слез было будто случайно пролито и сколько спиртного выпито. Теперь страдала бы она, но не я. И терзала бы себя она. Но не я. Я бы только смотрел на нее, в нее, в самую глубину ее души, и медленно залечивал ее раны своей, может, убивающей, но все же любовью. Она поняла бы, как сильно ее имя, ее запах, ее душа и тело прочно высечены где-то внутри меня и как она бессмысленно когда-то пыталась это изменить, заставляя себя забыть и ненавидеть. И лишь со временем ее рана на сердце – вина за содеянное – исчезла бы, растворилась в чувствах моих… и ее. Я думал обо всем этом, пока несся вниз по лестнице. Размышлял, представлял и чувствовал, как это долгожданное невероятное тепло льется по венам. Последний звонок в дверь был больше минуты назад, и я начал даже переживать. Только бы не ушла, только бы не передумала. Только бы я не опоздал и не застал ее, теперь навсегда уходящую далеко от моего дома, снова ускользающую от меня. Только бы надежда, мольба в ее глазах и глубокое чувство вины не угасли, когда я так живо это представил. Нет. Не ушла. Стою перед закрытой входной дверью и слышу, как она нервно топчется на улице и недовольно что-то бормочет себе под нос. «Я иду, Поль, бегу, ты только не уходи, а», – проносится у меня в голове, а я все не могу пошевелиться и распахнуть дверь своему счастью, находящемуся буквально на расстоянии вытянутой руки. Я замер в ожидании сигнала от собственного разума, когда он подаст мне знак, что вот – пора. Когда ладони вспотели, я почувствовал себя идиотом. Кажется, за эти пять (?) минут я думал и рассуждал больше, чем за последние два месяца, а какой в этом смысл, если сейчас я могу упустить то, в чем нуждаюсь больше всего в этой жизни? Сколько. Можно. Медлить. Распахиваю дверь, чувствуя обдувающий лицо холодный весенний воздух, и первым делом смотрю в ее глаза. С минуту просто стою и ищу, ищу в них то, что ожидал увидеть… и понимаю, как быстро и с грохотом ломаются мои надежды. Я не могу найти в ее взгляде ничего из того, чего так ждал. Внутри что-то обрывается. – Может, впустишь меня? – тихо спрашивает она. – Все в порядке, Дим? Я заметил единственную эмоцию в ее глазах – беспокойство за меня, которое вмиг сменилось раздражением, когда я коротко кивнул и впустил в дом Полю и вечернюю прохладу, последовавшую за ней. – Ну что, ты нашел мои ключи? – беззаботно спрашивает Поля, скинув легкую курточку, и подходит так близко ко мне, что я чувствую ее родной аромат вперемешку с ароматом ее парфюма. Запах ударяет мне в нос, а внутри все вмиг скручивает; я наконец прихожу в себя и вспоминаю про ключи. Черт, я даже забыл про них. Ну и придурок. Просто идиот. Думал, она прибежала ко мне. – Ты похудел… – после моего минутного молчания наконец выдает она и дотрагивается ледяными пальцами до моей щетины. – Почему ты… – мысли путаются в моей голове, и я понятия не имею, что говорить ей. Вернуть ключи и отпустить, серьезно? Ни за что, черт возьми. – Почему ты пришла так…поздно? Она непонимающе смотрит на меня. – Если ты о ключах, то я просто недавно потеряла свой дубликат и не могу попасть сейчас домой. Оставила где-то в клубе, представляешь? – усмехается. Совсем никаких намеков. – …А если ты о том, что у тебя уже кто-то появился за это время, то не переживай, я действительно приехала только за ключами, – легко выдыхает она и искренне широко улыбается. Какого черта?! – Да я не об этом… Ладно, проехали, – выдавливаю из себя я. – Пошли, может, чаю попьем? А ключи я помогу тебе найти, они должны быть где-то в твоей комнате… – я с надеждой смотрел на нее. – Да как скажешь! – как-то нервно (ура, признаки неравнодушия!) засмеялась она и, театрально встряхнув волосами, первая прошла на кухню, довольно улыбаясь. А я снова остался стоять на одном месте, осознавая, что она снова нарастила волосы. И выглядит теперь точь-в-точь, как в моих ежедневных ночных кошмарах. СЛИШКОМ красивая, слишком холодная и жестокая. «Ну что же, Пелагея, посмотрим, удастся ли вам устроить кошмар наяву», – думаю я и, усмехнувшись, иду на кухню.

***

Все, на что нас хватило: я поставил чайник, а она, проходя мимо меня и будто бы случайно касаясь меня руками, распахнула окно, за которым, дыша свежестью, уверенно сыпался первый в году дождь… А потом было все, и все как в тумане: мы одновременно повернулись друг к другу, взгляды столкнулись, секунда – и губы слились в невыносимом поцелуе. Я вкладывал в него всю свою страсть, всю боль и страдание. Я дышал в нем, я жил в нем. Я не осознавал, не понимал, не чувствовал реальности момента, но я целовал так, будто априори должен был. Ее слегка обветренные губы, без которых я, казалось, задохнулся бы, стали в тот момент моим единственным смыслом и источником жизни. – Какого черта ты делаешь? – запыхаясь, неосознанно спрашиваю я, когда она продолжает целовать меня, спускаясь ниже к моей шее, и когда от отчаяния и нахлынувшей страсти мнет мой бедный домашний свитер, пытаясь с меня его стянуть. – Заткнись, Дим, просто заткнись, я тебя умоляю, – почти не отрываясь, рычит блондинка и все-таки снимает с меня свитер. Я делаю глубокий вздох и абсолютно теряю голову. Быстрыми движениями снимаю с нее однотонное синее платье через голову, бросая на пол, и, как только она оказывается передо мной в красивом черном белье, хватаю ее на руки так, что она обвивает ногами мой торс и гладит руками мою шею и голову, зарываясь руками в волосы. Несу в ближайшую темную комнату – в зал. Аккуратно сажаю Полю на неразложенный диван, на котором мы когда-то так же отчаянно целовались. Она сидит на коленях на диване и глазами, полных слез, смотрит на меня. Я даю нам время отдышаться и убираю свои руки с ее талии, молча сажусь рядом и невольно рукой касаюсь ее спины. Глажу ладонью ее лопатки, чувствую россыпь мурашек под своими холодными пальцами, расстегиваю застежку бюстгальтера и резко обнимаю ее сзади, всем телом, каждой его клеточкой прижимаясь; зарываюсь носом в ее длинные волосы. Она здесь. Рядом. В моих руках. МОЯ. Как ни странно, в голове ни одной мысли. Внезапная встреча, смешение давно забытых запахов так опьянили, что единственное мое желание – оставаться в этом моменте сейчас, всегда. Покусывать мочку ее уха, целовать в шею, при этом тяжело дыша, и до боли в мышцах сжимать в объятиях такого родного и такого далекого от тебя человека. Она неловко ерзает в моих руках, но все же ей удается повернуться, снова в темноте разглядывать мое лицо, гладить его руками, тихонько всхлипывать и дрожа прижиматься ко мне. Пока я медленно схожу с ума, не понимая, что происходит, она снова впивается в мои губы и с нарастающей страстью целует, покусывая и терзая. Я снимаю с нее бюстгальтер и трусики, она стягивает с меня боксеры и быстро кладет мне в ладонь пакетик с презервативом, который успела выхватить из сумочки, когда мы целовались еще на кухне. Она постоянно носит в сумке их, что ли??? Я с мысленным мгновенным возмущением «принял» от Пелагеи заготовленную «деталь» и, управившись с ней, снова прильнул губами к блондинке, целуя везде, где только мог достать, довольно наблюдая, как она в томлении извивается подо мной. Это было все так нелепо, так спешно и так странно, но страшное животное желание и ужасная тоска друг по другу затуманило разум обоих. Я резкими толчками вхожу в нее и двигаюсь настолько быстро, насколько это возможно. Немая страсть таится в этих движениях. Из ее горла только изредка вырываются крики, мое имя или звуки, похожие на всхлипы, и в эти моменты я неосознанно ускоряю движение. Мы занимались не любовью в моем понимании – мы занимались грязным сексом, думая только о собственном желании и удовольствии, а я и вовсе потерял голову: мои мысли были не в этом моменте, а в нашем самом прекрасном и далеком Новом году, в той ночи, когда мы были на грани между грубостью и нежностью, когда наши руки сплетались, поддерживая друг друга в те минуты, когда мы вместе достигали пика огромной любви. Этой же ночью мы были почти по отдельности, почти даже втроем: я, Поля и одинокий дождь-свидетель, будто бы в ритм нам барабанящий по крыше. Слишком душно. Мы слишком близко и слишком далеко. И слишком страшно чувствовать эту огромную пропасть между нами, когда мы буквально друг в друге. Я ускоряю толчки, слышу нарастающей громкости шепот и резкие срывающиеся крики, и чувствую, как невыносимая волна наслаждения накрывает нас обоих. По отдельности и вместе. Как хорошо и как же больно. – Господи, я так скучал по тебе, Поль! – зарываясь носом в ее волосы, в резко наступившую тишину выкрикиваю я и ужасаюсь своему отчаянному голосу, который так похож на вой. Ответа не последовало. Лишь ее тяжелые всхлипы подо мной. Я понял: она рыдает. Рыдает такими огромными крокодильими слезами, каких я в жизни не видел. Ревет и задыхается. Я быстро слезаю с нее и усаживаю на диван, укрывая каким-то первым попавшимся под руку пледом: она вся мокрая от жаркой «встречи», но дрожит от холода и ветра, дующего из открытого окна. Перепугавшись, даже не додумываюсь закрыть окно. Просто смотрю в ее огромные глаза и понятия не имею, чем унять ее истерику. – Поль, посмотри на меня, Поль! – кричу я, хватая ее лицо ладонями, и она наконец устремляет свой взгляд на меня. – Все хорошо, Поль, слышишь? Я рядом… Я с тобой. Моя ты маленькая, я никуда тебя больше не отпущу, слышишь? В какой-то момент я понял, что дрожу я, а не она. Ее слезы давно высохли, взгляд прояснился, и теперь она просто смотрит на меня, судорожно ее успокаивающего. М-да, один другой не лучше. – Спасибо, – прижимается ко мне Поля и выдыхая шепчет на ухо. – Я люблю тебя, слышишь? Больше жизни люблю, Поль, – я задыхался от собственных слов и от осознания, что все пошло совсем не так, как я планировал. Еще чуть-чуть – и я бы сам стал умолять ее остаться. Она молчала. Мотала головой и молчала, снова роняя слезы. И я во второй раз только по одному взгляду понял, что она хочет сказать. Холод и ужас окутал меня. Хриплый такой, сдавленный в горле голосок заполняет все пространство: – Я не вернусь. Не останусь. И все. Дальше я не слышал н и ч е г о. Я запомнил лишь обрывки ее длинного монолога, который был просто не в силах прервать: "…Я уехать думаю, Дим. Мне так хорошо было с тобой, но все вышло так нелепо, что единственным выходом мне кажется только убежать отсюда, от тебя... – она сделала паузу длиною в минуту, казавшуюся мне целой вечностью, в который мне были слышны лишь отчаянные громкие удары своего сердца; затем она сделала глубокий вдох и резко помотала головой, будто отгоняя ненужные мысли. – Ты думаешь, что можно что-то исправить? Ты правда так думаешь? Нельзя, Билан. Ну не было ничего. Просто помутнение рассудка. У меня. Не любила тебя, Дим. Отпусти, а? " – в глазах ее заблестело, а на губах показалась невольная улыбка, насмешка. Пока она одевалась и собиралась уходить, я, проклиная все на свете, безумно быстро нашел ее чертовы ключи в комнате, в которой она когда-то жила. Нет смысла держать ее. Она не любит меня, зачем тогда?.. Пока она обувалась, я невольно озвучил свои мысли: – Это конец?.. Поля подняла голову. Короткий, уверенный кивок. Лишь неуверенный взгляд. Чувствуя, как горло болит и сжимается, я быстро отвернулся и наткнулся взглядом на до сих пор висящую в моей прихожей ее куртку, которую она оставила, когда ушла в прошлый раз. – Можешь оставить себе, – усмехнулась Поля, когда я протянул ей ее вещь. – На память, – смеется надо мной, издевается. А я не чувствую ничего, кроме огромной боли, пустоты. Только чувствую себя убитым во второй раз. – Как я жить-то с этим должен? – неискренне улыбаясь, пытаюсь сделать вид, что мне тоже весело, но настолько неудачно, что даже с лица Пелагеи быстро сползает улыбка при виде моей унылой рожи и срывающегося голоса. – Ну уж нет, забирай, – будто ничего не замечая, продолжаю я и неловко отдаю куртку ей в руки. Перед тем как уйти, Поля осторожно дотрагивается до моей ладони своей и медленно касается губами моих губ. Господи, почему так больно… – Ты убиваешь меня, Поль… – из последних сил натягиваю улыбку. – Уходи. – Прости. За все прости, – она коротко прошептала… и ушла. Совсем. Ушла. – постой! не уходи, спой мне про танцы до утра. – за мной не беги, прости, но мне пора. – постой, подожди. когда увижу я тебя? и мне ответила ты: «наверное, никогда».**

***

Входная дверь закрылась, и мое сознание будто протрезвело. Холод ее слов отвесил жгучую пощечину и оставил очередные следы где-то очень глубоко. Я почувствовал прилив какой-то мерзкой злости и в пустоту начал озвучивать свои мысли, будто Пелагея еще может меня услышать: –… А ты ведь снова, как трусливая идиотка, просто бежишь от проблем, от любви, от меня. Дальше говорить я просто не смог: слова встали поперек горла, а в мыслях эхом раздавались обрывки ее отвратительных фраз. Как острое лезвие, они резали уши, голову, все мое тело. Разрезали пополам сердце, разбивали надежды, ломали тот хрупкий внутренний стержень, которым я жил в последнее время. «Это ты. Меня. Убила», – хотелось закричать.

***

Я лежу и вожу руками по мокрому одеялу. Из глаз градом сыпется жгущая веки и лицо жидкость, и я не могу этих глаз даже приоткрыть. Кто-то хватает меня за руку, больно сжимает, и я вмиг корчусь от боли и неосознанно распахиваю глаза, уставившись на смутный в темноте силуэт того, кто заставил меня чувствовать такую резкую боль. Замираю от ужаса и шока и выдавливаю из себя: – Ты?.. Она улыбается, и ее улыбка вмиг освещает комнату и слепит меня, заставляя вновь корчиться от боли и вздрагивать. Вслух кричу и пытаюсь вырвать свое запястье из руки, мертвой хваткой в него вцепившееся. Я знаю, что это. Сейчас начнется ад. – Ну что ты, Димочка… родной мой, бедняга. Напугала я тебя, уж прости, не хотела, – ее яркая улыбка все еще не дает мне лучше разглядеть ее лицо, хотя я и так всей душой этого не желаю. Хотя если судить по всем моим кошмарам, то мою душу убили, раздавили, порезали, покрошили, утопили и удавили еще пару месяцев назад, так что в этом сне у меня просто априори не может быть ни души, ни сердца, ни ребер, ни конечностей, за которые ОНА так любит хвататься. Абсолютно в каждом ночном ужасе после ее появления сразу следует этот самый ад: резкая боль и всевозможные издевательства над моей сущностью. Даже интересно, что она придумала на этот раз. – Дим, ты простишь меня? Дим?! – ее голос срывается на противный крик, бьющий по моим барабанным перепонкам, и уже от этого я готов завыть. Я даже не пытаюсь понять, что за хрень она несет. Я просто жду, когда начнется самое отвратительное. Или хотя бы того, когда она наконец отпустит мою чертову руку, иначе она просто отсохнет, Господи. – Ну я же здесь, Дим, все хорошо; ты меня чувствуешь?! – она выкрикивает это и поднимает мою руку с мокрого (я до сих пор не понял от чего) одеяла и подносит к себе. К своим волосам. Длинным вьющимся локонам. Почему она всегда снится мне с длинными волосами? Я ненавижу их после того, как в одном из кошмаров она собственными волосами обвила мою шею и стала неистово душить. Я трогаю их, глажу и невольно резко дергаю вниз. Во мне откуда-то зарождается та сила, из-за которой теперь ОНА кричит. ЕЙ больно. Я улыбаюсь и наконец открываю глаза. Меня снова ослепляет свет, но уже приятный, дневной. Я смотрю в белый потолок. Тепло разливается по всему моему телу, и я впервые думаю, что мне слишком хорошо во сне. Почему ад так долго не приходит? Я не чувствую ни боли, не ЕЕ нахождения рядом. Кто-то аккуратно трогает мою левую руку, и я медленно поворачиваю голову влево. С ужасом вздрагиваю. Опять она. Только какая-то другая, не как всегда. Спокойная. Она не хочет вырвать мне глотку и внутренности, сломать мне ребра или что-то в этом роде. Это моя Поля. Она заботливо смотрит на меня и гладит по руке. Наклоняясь к моей отчего-то жуткой, неудобной кровати, коротко целует меня в лоб. Позади нее, устроившись на каких-то табуретках, сидят люди. Все мои родные люди. Родители, сестры, родственники, друзья. Все смотрят на меня и беззвучно роняют слезы. – Почему они расстроены, Поль? – не своим голосом спрашиваю я у блондинки, мягко мне улыбающейся, и замечаю слезы даже в ее глазах. – Ты мертвый, – тихо произносит она, и ее гладящая мою руку ладонь останавливается и с силой сжимает мое запястье. Я снова хочу кричать. – Но это ТЫ убила меня, – еле выдавливаю я, и… И все. Засасывая в круговорот, начинается тот самый ад, месиво и бездна моего бесконечного крика. Последнее, что я слышу – тихая мелодия, которую она никогда не пела мне раньше: Я видела это во сне: Умирает бумага в огне, Беззащитные письма летят В красно-жёлтый трепещущий ад. … это был случайный ожог И земля ушла из-под ног. Ты пепел, я пепел. Нас друзья, убитые горем, Со скалы развеют над морем. Ты пепел, я пепел.***

***

Просыпаюсь снова в поту. Я должен ненавидеть тебя после таких снов, Пелагея. Но я не могу, потому что… это НЕ ТЫ, черт возьми. В мысли врезаются события прошедшего дня, и я ощущаю резкую нехватку воздуха. Борясь с головокружением и темнотой в глазах, почти наощупь встаю с кровати, выхожу из комнаты и спускаюсь на первый этаж. Свет горит везде, но черные пятна пеленой продолжают застилать глаза, и я внезапно чувствую ТАКОЙ упадок сил, что чуть не скатываюсь кувырком по оставшимся ступенькам, удерживаюсь каким-то чудом. Слышу какой-то грохот (на улице или в моей голове?), но, не обращая внимания, так же наощупь двигаюсь в прихожую, достаю из кармана какой-то куртки пачку сигарет и зажигалку и резко открываю дверь, чтобы глотнуть свежего холодного воздуха и сделать то, чего мне хочется сейчас больше всего на свете.