Жизнь в деревне "Сюрр"

      Был обычный деревенский праздник — День механизатора, где самый сильный альфа колхоза Пахомыч гулял тоже как обычно.       Странности начались, когда очередная белочка отказалась идти на кудяпликов и, повернувшись к Пахомычу ободранным, блохастым хвостом, ускакала прятать паучков в дырявые желуди.       Желуди Пахомыч не любил, тем более с начинкой, поэтому, обидевшись на этот некомпанейский грызуно-коврик, решил впасть в спячку, как порядочный суслик!       ***       — Ирод, так ему и надо! Допился! — зло причитал омега Валерьяныч, пытаясь плюнуть в единственную приличную фотографию Пахомыча. — Скоро картошку копать, а он! Да что ж это деется, а? Одного меня оставил, пьянчуга родима-а-я, — покатились слезинки из глаз. Омега жалобно завыл, стягивая с головы цветастый платок.       Тут же в руку Валерьяныча заботливые соседи всунули стопочку беленькой.       — Ты выпей, выпей, соседушка, легче станет. Не совсем же пропащий мужик твой альфа-то.       Народу в избу прибывало. Некоторые из утешителей омеги принялись споро накрывать на стол, альф пошустрее отправили в сельпо за горячительным и хлебом.       — Ох, горюшко-то какое, не приведи господи, — перекрестился старый омега Сидрыч. — Тяжко омеге одной, ох, тяжко. Налейте горемыке еще, да закусить, закусить подайте. А мы ужо тут сами справимся.       ***       Проснулся альфа, как обычно — от жуткого сушняка и естественной потребности отлить. Было темно, душно и воняло погребным земельным душком. Лицо опухло так, что глаза не размыкались.       «Сволочи, в подпол засунули» — подумал Пахомыч, начиная пудовыми кулаками стучаться в хлипкие осиновые доски. Никто не открывал, тогда, навалившись со всей дури, он их просто выломал. Посыпалась земля.       «Тьфу ты! Не в ту сторону стучал!» — сообразила похмельная голова, но разворачиваться было лень.       «Альфы не сдаются! Суслик, прощай, да здравствуют кроты!» — подбодрил себя Пахомыч и начал копать. Загребая руками землю под пузо, он, как всякий опытный крот, отпихивал выгребаемое коленями, а затем мощными толчками стоп отправлял за себя.       «Это всё Кондратыч мне мстит, за подпаленную по пьяни баню» — думал альфа, не прекращая рыть. Труднее всего дались последние сантиметры к свежему воздуху.       Тело ныло и просило порцию чего-нибудь горюче-смазочного внутрь. Корни непонятных растений путались между пальцами, два наглых дождевых червяка чуть не заползли в рот, а на показавшуюся из земли голову что-то свалилось и повисло на шее.       Еле приоткрытые глаза в сумеречном свете разглядели очертания какого-то невысокого погреба. Определить, чей он, Пахомыч не смог. Сделав еще парочку неимоверных усилий, он выполз на землю и лег передохнуть.       ***       — А давайте нашу споём. Вот альфа с горочки спустился… — предложил кто-то и сразу замолк, увидев, как новые слезинки покатились из глаз Валерьяныча.       — Ты что, ты что? — пихнули предложившего. — Они ж с Пахомычем как раз после армии свадебку и сыграли. Валерьяныч так ждал своего, так ждал.       — Мд-а-а, — вздохнули напротив, — кто ж мне теперь огород-то вспашет? Вот Пахомычу нальешь поллитру, он на тракторе своем и пойдет куролесить. Криво-косо берет, а ни одной штакетины не повалит. Спит теперь вот. Все ему сусликов нравилось по полю гонять. Догонялся.       ***       Обрывая искусственные цветы и листья со свалившегося неизвестно откуда на шею венка, Пахомыч упорно полз до дома по центральной улице. Стоять или идти он не мог, зато понял, почему кроты всю жизнь не разгибаются.       Вечер плавно перешел в ночь. Пахомыч по одному ему известным приметам понимал, мимо чьей избы он полз. В деревне стояла странная тишина, и только где-то впереди слышались песни и пьяный хохот. А еще тянуло ветерком с родным запахом домашнего самогона и хлеба из печи.       Смутные мысли навевало это веселье. Ревность просыпалась в груди непротрезвевшего альфы.       «Супруг от сушняка погибает, рассольчику хочет, а этот мокропопик уже ухажеров приваживает. Правильно батя мне говорил: «Смотри за своим, за тебя замуж выходит, да еще трое сзади увиваются. Валерьяныч твой до старости в соку будет», — такие мысли подзадоривали Пахомыча ползти быстрее.       ***       Валерьяныч тихо посапывал, привалившись к печке, даже во сне не выпуская из рук красивую фотокарточку в рамке. На ней молодой Пахомыч в форме лейтенанта задорно улыбался, лукавые глаза его светились обещанием.       — Тихо, тихо! Чего шумите? Пусть поспит сердешный наш. Кто ж поможет ему, окромя нас, своих деревенских, — громким шепотом махал руками Сидрыч на особо голосистых и желающих петь.       — И то верно, — поддержал его кто-то из альф в возрасте. — А давайте на посошок, за нас, за деревенских, и по домам. Вона уж заря занялась, небо светлеет.       Все загомонили, соглашаясь и протягивая пустые стопки разливающему.       ***       Когда альфа дополз до своего двора, уже светлело. Проделав весь этот путь, он ни разу не почувствовал себя одиноким, рядом всё время кто-то сопел и шлепал.       Заползая во двор, Пахомыч повернул голову на одеревеневшей шее и увидел важно семенящего рядом зеленого крокодила. За ним еще одного, и еще.       Здраво рассудив, что его самого, такого замызганного, супруг Валерьяныч еще отмоет, а вот за крокодильчиков может и скалкой отходить, альфа стал избавляться от попутчиков пинками.       В сенях удалось выпнуть последнего, самого настырного, крокодила. Пахомыч упорно двигался вперед. Вот и родной порог в саму избу. Заполз почти до коленей.       Кто-то из гостей, споткнувшись о тело, матернулся и посмотрел под ноги. Узнав Пахомыча, испуганно воскликнул:       — Ой, а мы тебя похоронили!       Последним усилием воли Пахомыч сложил пальцы во внушительную фигу!