Жизнь в деревне "Сюрр"

      Кондратыч сильно обрадовался, увидев Пахомыча. Сплетником он себя не считал, но новенькое узнавать любил. Ради такого дела даже перешел на другую сторону улицы, как раз навстречу другу-альфе. Тот попытался сделать вид, что не признал, да куда там, если Кондратыч еще и руки в приветственном объятии растопырил:       — Привет, сосед! А чтой-то вас долго не видать было? Поехали зоопарк в городе смотреть и на два месяца пропали?       — Здорово, сосед. Да мы опосля зоопарку в больничку попали оба, — смущенно признался Пахомыч, покачивая в руках небольшую торбу. Лямки торбы* надежно крепились на плечах.       — Да ты что?! Случилось чего? Говори, не стесняйся, — наседал Кондратыч.       — Собрались ехать, а у моего омеги, Валерьяныча-то, живот сводит, сам кривится, но сумку складывает. Говорю: "Может, в другой раз?" — так он мне чуть не скандал! Тарахтит: «Я просто редиски вчерась свежей объелся, вот и крутит. Вам бы, альфам, токо слово, и вообще омег по сусекам запрячете. Ты мне три месяца обещал животину иностранную показать – теперь вези!»       Ну, повез. Слонов посмотрели. Вот ежели б на нём пахать! Махина – во! Хоботом любой трактор из болотины достанет. И смирнОй такой, добролюбый. Потом на шакалов поглядели, ну чисто наши собаки, когда мы их по пьяни забываем покормить. Зыркают на всех. Примеряются кусок от ляжки отхватить, тока отворотись.       Зебров видели. Ну, коняги такие, токмо полосатые. Ничего особливого. Это, помнишь, Сидрыч свого каурого зеленой краской по бокам мазал? Подковы рисовал, чтобы цыгане проезжие не увели. Вот! Так же почти, токмо тут их в бело-черное красят.       — Ты это… про больничку говори давай, разговор-то не уводи. Как попали-то? — любопытствовал собеседник. Жуть как Кондратыч новости любил, лишь бы не про свою жизнь.       — А что говорить? Валерьяныча-то мово все сильнее крутит, смотрю, бледнеет. Предложил домой ехать, а он мне: «Ты шо?! Мы ищо птиц не глянули, перьёв хочу себе фазановых да страусиных, панамку украсить!» Все они — раскладушки мокродырчатые, — нами командуют! Прям загривком чую, что «членодёр и всуну-тряпка» это про нас, альф, пишут в журнальчиках омеговских.       Пошли мы в ентот птичник хвосты птицАм драть… на панаму. И тут, понимаешь, у Валерьяныча течка-то и началась, прям там, возле страусов! А те как караулили. Вертелись-вертелись у забора, потом через него перемахнули — ноги-то ого-го какие! И к омеге моему. Ну и вот, в подоле принес Валерьяныч-то мне. Дитятко наше, — приоткрывая торбу, показал Пахомыч крупное в пятнышках яйцо.       — А ты шо ж, смотрел на это прелюбодейство, што ль? И омегу своего не отбивал?! — ошеломленно выдохнул Кондратыч.       — Понимаешь, — ответил Пахомыч, — самцов страусов оказалось трое. Я дрался как тигр, нет, как бешеный лев! Меня сначала отпихнули, потом в темечко клюнули... И вот…       — Чё вот?       — Ничё... Ладно, пойду я. Надо еще песочка нагретого с речки натаскать.       Пахомыч развернулся и как-то неуклюже, широко расставляя ноги, пошел дальше.       А Кондратыч, разинув рот, смотрел в спину удаляющегося альфы, где висела еще одна сумка-торба с яйцом, значительно крупнее первого.       ____________________       *Торба – жёсткий рюкзак или заплечная сумка без каких-либо отделений, раньше делалась из бересты; имеет низ овальной формы. В деревенском детстве автора из такой холщовой сумки кормили коз и овец, надевая на морду в длительной дороге.