Пилигрим

Пилигриму любой путь – пусть верный, к дому ведущий, ибо любой дом в селении любом – его дом. Странники, мне подобные, в почете большом в нашем краю, потому как только им удалось крупицы Знания сохранить, им одним истинные слова Великой через века толковать удается, волшбу настоящую творить. Какова магия нынче? Мелочна, проста, иссякает она в творениях Матери, как колодец в пустыне. И не поделать с этим ничего, не удержать. Что осталось от храмов, вздымавших в небо острые шпили, от тихих спокойных святилищ, от книг заклинаний да былой мощи? Нынче волшба для того только и пользуется, чтобы тарелки помыть, да птиц от полей отвадить. Мы же, странники Великой, носим в себе то запретное и далекое высшее волшебство, коим ране все наделены были. Будто мостик в прошлое славное, наши сказания. Каждый из нас – многое утративший, но не приобретший ничего нового, былое оставивший ради беспросветного будущего, все отринувший и шагнувший в неизвестность, лишь только на путь ступив словно вовсе другим делается. Будь то эльф или архимаг, сын Ночи или дроу. Каждый равен перед лицом Великой и перед длинной желтой лентой пути бескрайнего. Отчего же далек так былой свет и процветание? Все от войны. Осерчала на нас Мать, удалилась в чертоги дальние, завещав нам свет во тьме искать, пламя в глыбе льда, алмаз в болотной тине. Сурова и обличительна речь Её была, порицала нас Мать, наставляла, испытания обещала тяжелые да долгие. Только любила Она нас, видно, пуще других детей своих, и потому оставила надежду единую - в нас, Искателях, пилигримах-песнопевцах. Потому каждый нас приветить, да теплом своего очага одарить рад. И это – лишь одна из многих причин. Я и с урожаем помочь могу, и с погодой, крышу подлатать, больных да слабых вылечить, а сказания мои – до чего интересные! О рыцарях древних и славных, о битвах за правду и честь, о звоне мечей и прекрасных дамах. Об отваге, о драконах, о Великой самой и первых детях ее. О сотворении мира, о других измерениях о существах других. Незнакомых, о людях, некогда приходивших в наш мир. Но не прижившихся отчего-то. Слишком уж коротка их жизнь, и века-то не доживают! Куда им за нами, неугасающими. Но сердца их полны любви и радости. А деяния славны! Память о них живет в легендах наших и думах наших. Вечером, в день моего прибытия, после трудов полевых да сытного ужина собирается вся деревня в доме, меня приютившем. И как всем места хватает! Ждут, словно статуи застыв, не шелохнутся. И вот, первые звуки длинной песни в тишине раздаются, благодарные слушатели мои и смеются вместе с героями и плачут, любят и ненавидят, а после, в конце, все. Как один, выдыхают напряженно, словно большое облегчение испытав. А после распросы! Что повидал, где был, как нынче там, как сям, кто люб мне, а кто неприятен. Так сидим мы до самой глубокой ночи, разговаривая. Наконец, к рассвету уже расходятся все по домам довольные и уставшие и забываются тревожным сном. Потому как даже во сне мучит их любопытство и неясные образы древних легенд мелькают. Так и проходит мое время в деревне. Днем – помощь по хозяйству, вечером - историй нескончаемый поток. А там уж и прощаться пора. Что ж, вот и первые дома селения. Ошибся я, деревня большая, не захудалая вовсе. Дома просторные, с широкими окнами, улицы чистые, все в зелени и садах утопает. Красота! Навстречу мне уже ребятишки бегут, всех мастей, маленький рыжий дроу с шоколадной кожей, покрытой белым ритуальным рисунком особенно нравится мне. Где вы раньше видали рыжего дроу? За ними спокойно и чинно шествуют взрослые, все одеты в хорошую чистую и красивую одежду из ярких тканей. Ремесла здесь, видно, в большом почете. Крыжи да крылечки - резные, деревянные, сами же дома каменные, с красными черепичными крышами. Отчего такого большого селения на карте нет? Впрочем, чему удивляться, карте-то уже много лет, она и устареть могла. Нужно будет у старейшины новую попросить. Меня определили в самый обычный дом, в конце главной улицы. Ничего не скажу, дом большой, двухэтажный даже. Хозяева – Статный лесной эльф с очень юным лицом да волосами золотыми в пояс, с очень проницательными глазами и его супруга, не то жрица Ночи, не то темная. Высокая, статная и достоинства настоящего исполненная. Мне позволили омыться в большой ванне, наполненной горячей водой, дали чистую рубаху, вышитую красными огненными драконами и плотные рабочие кожаные штаны. Ботинки свои, на толстой, обитой железом подошве я сохранил еще с военных времен, форменные. До чего хорошо и легко стало! Тут же и ужином сытным меня накормили, жарким да картофелем вареным со свежим хлебом, только из печи. Только уже за столом сидя, да медовуху поцеживая, я мальчишку заметил. Он видно сын хозяйский, только совсем не похож на них. На родителей. Рыжий, веснушчатый, будто тростиночка тонкий, глаза зеленые, как листва лесная. Шустрый да смекалистый, примечает все, внимательно наблюдает и поспевает везде : матери помочь, отцу подсобить, принести-унести. И все глазами в меня стреляет. Сердито так, яростно. Совсем малец, еще и второго десятка не разменял. Мелюзга, ребенок, для меня - так и вовсе, грудной малыш. Что мне до него, в самом деле. Не больше недели здесь проведу, нужно до сезона дождей в город успеть, за травами да настойками и к артефактору местному зайти. Тут недалеко совсем большой город есть. Ежели и задержат меня дела - все успеется, чай недалече. А в дом уже и народ набиваться начинает. Каждый несет с собой что нибудь : кто пирог теплый еще, только из печи вынутый, кто-то яблоки в карамели текучей липкой, а кто и бочонок с вином катит. Хозяйка всем глинтвейна горячего разливает, неспешно да спокойно. Чудной здесь народ, никто никуда не торопиться и не бегает, все чинно да благородно, разве что дети балуются, ну да дети везде одинаковы. Вот и рыжий мальчишка все глазами меня пожирает, видно знатно я обидел его, хоть и не припомню чем. Чуть не плачет он, губы кусает да глядит волком. Али толкнул я его, али словом неосторожным задел? Извиниться нужно, нехорошо это, сына хозяйского обижать, дети ведь мелочны - на глупости обижаются. Так и до ссоры недалеко. Только мальчишка и подойти к себе не дает, ускользает, увиливает, вглубь дома пробирается. Скалится, только вовсе не зло у него выходит, забавно, оттого что ямочки на веснушчатых щеках его. Я и сам не заметил, как в незнакомых комнатах оказался, в коридорах пустых. Уж было и растерялся да назад решил поворотить, только вот он мальчишка-то рядышком. За соседнею дверью прячется, губы кусает. - Как зовут тебя? - Не тебе меня спрашивать. Отчего ты незванным в мой дом приходишь, отчего все вокруг тебя вертятся, словно Великая вернулась в свой храм? —голос у мальчишки очень звонкий и легкий, с переливами, видно от отца досталось. — Отчего ты небрежен и груб со всеми, да смотришь так, будто все прочие - пыль у твоих ног? Нет тебе вовсе причин для этого, грязный странник. Не рады тебе здесь. Нашей деревне тепло и хорошо под солнцем, свет Знания довольно сохранился в умах старейшин наших! Не нужен нам наставник и помощник не нежен! Уходи! Прочь, ты мешаешь здесь. — щеки мальчишки покраснели а дыхание сбилось. Отчего же так зол он? - Как имя твое? Неужто не представившись выставишь? Я и такой чести не заслужил? - Кирос* меня зовут. А теперь уходи и не показывайся здесь больше, кровь твоя грязнее твоего тела! Ту воспылало сердц мое гневом праведным. И неужто вся война, вся кровь, в ней пролитая, все жизни, за мир да равенство отданные этому мальчишке, мира не видевшему, на суд даны? Крови смешанной клеймо смеет он вешать на хранителя знаний, сам едва с телом своим управляясь! - Что ж, видно нужно уму-разуму учить мальчишку, ежели родители твои с воспитанием твоим не управились. Я занес уже было посох свой,по слову из воздуха выхваченный*, да только мальчишка шустрее оказался. Четким ударом легким вышиб он воздух из груди моей, снова руку занося, да только увернулся я, дернулся в сторону и кулак его в аккурат по скуле прилетел. Глаза его расширились, видно от ужаса и понимания содеянного, потому как неприкосновенности всеобщей лежит на нас благословение. Недобрым да неприветливым к пилигриму быть - зло большое, душу отягощающее, а уж если руку поднять... Да, размягчила меня дорога, притупилась реакция молниеносная, удары наметанные и отточенные неумелыми да небрежными стали, нужно, видно, тренировки возобновлять. Мальчишка же так и стоял, будто громом пораженный, недвижимый и молчаливый. Залечить синяк на себе - дело плевое, стоит захотеть только. А мальчишку жалко ведь, глупый он еще, горячий. Видно наслушался слов злых да к сердцу юному слишком близко принял. Не заслуживает он изгнания вечного да ненависти всеобщей. Синяк мой, уже тяжестью наливаться начинающий разом растворился, будто не было. - Имя, данное мне Великой - Хэйдес, невидимый, но то же может толковаться, как всепрощающий, потому я не держу на тебя зла, Кирос. Забудь те слова жестокие, что люди говорили тебе и впредь никогда больше не попрекай странника или другого кого рассой его или же чистотой крови. Великое горе привело за сбой заблуждение, будто лучше чище и сильнее те, чьи родители от одного Дома отошли, ибо все сыны и дочери Великой любят того, кого хочется им, а не того, кто схож с ними. Запомни это, Кирос, и впредь не забывай. Все будто бы закончилось, мальчик кивнул и мы вместе возвратились в большую залу, служившую для принятия гостей. Я много пел и много рассказывал в тот вечер и не заметил ни взглядов укоризненных и строго-непреклонных, ни в кровь искусанной губы мальчика, ни того, что исчез он посреди рассказа. А наутро, когда все еще спят после ночи, столь насыщенной и долгой заскрипела дверь, зашуршала ткань и что-то тяжелое упало на деревянные доски крыльца. Лишь голоса тихие незнакомые услышал я, в единые шепот сливающиеся, но двух слов хватило мне, чтобы вскочить с постели и броситься вниз. " Прочь..." , "Никогда..." Мальчишка стоял на крыльце, заплаканный, и насупившийся. За плечами - котомка с пожитками, старая простая рубаха, старые же потертые портки да босые ноги. Дочь ночи, мать его смотрела безразлично, будто сквозь него, не замечая его вовсе. Взгляд отца был тяжел и печален, но упрям. Как был я, в одной лишь рубахе да штанах полотняных тонких на улицу выскочил, громко дверью хлопнув, с заднего двора побежав к парадному крыльцу, лишь бы успеть, лишь бы... Отец его, Рокуэн - рыцарь, уже уста раскрыл, чтобы слово ритуальное произнести, только я вихрем ворвался на передний двор, схватив мальчишку в охапку и в объятиях крепких сжав. Теперь ему ничего не страшно, никакая волшба до него в кольце рук моих не доберется. Отдышавшись едва, я разговор начал. Такого проступка без наказания невозможно оставить, но изгнать ребенка-несмышленыша? Слишком сурово, да и бессмысленно к тому же - На нужно, Рокуэн. Разве должно ребенка за проступки взрослых наказывать? Детям ведь все одно в какую сказку верить - в хорошую или в плохую. Разве сложно науськивать и подговаривать, незаметно отравляя доверчивое сердце детское, чтобы целей своих грязных добиться! Знай, есть в твоей деревне тот, кто раздор и смуту сеет, кто крови жаждет и жестокости. — мужчина помолчал немного, будто задумавшись глубоко, устремив взор вдаль. А после, решившись видно, спросил : - Кто, Кир? Кто сказал тебе сделать так? Отчего ты так поступил? — видно было, что слова нелегко даются мужчине, голос его был негромким и хриплым, от волнения. Жена поддержала его : - Верно, Кир, кто сказал тебе все эти вещи? В доме нашем никогда не было никого, способного на такое, да и мы с отцом твоим - доказательство их неправоты, кто же был это, что ты поверил ему больше, чем семье своей? Мальчишка лишь напрягся в моих руках и потупился. - Боюсь, он не помнит, Госпожа*. Такие слова не за один день на язык приходят. Разве же можно вспомнить, какую букву выучил первой? Долго нужно внушать и убеждать, чтобы чистое полотно души детской щамарать ненавистью. Женщина скорбно заломила руки, в отчаянном жесте. Теперь видно было, как тяжело дается ей прощание с сыном, как душит ее обида на саму себя, за то что не уследила, не объяснила. Вина давит ей на сердце тяжелым камнем. - Но ведь такого проступка нельзя оставить без внимания. Магия накажет... - Ах, если дело лишь за этим, то я простил его тут же, перед моим лицом и лицом Великой, потому ему нечего опасаться. Рокуэн едва заметно улыбнулся и кивнул. -Что ж, раз так, пойдемте в дом, утром всегда так холодно. В доме, сидя у еще не остывшего камина мы попивали горячий чай и разговаривали. Кирос отчего-то все никак не хотел выпустить моей руки, за которую так крепко держался. Отец и мать его говорили об обучении в городе, о полях и расплодившихся в лесу сверх всякой меры кроликах, на которых нужно ставить ловушки. Мальчишка молчал, постепенно расслабляясь и через час уже мирно спал, уложив голову мне на колени, а после свернувшись на них калачиком. До чего забавным, чистым, добрым и юным он казался во сне! Рыжие реснички легонько трепещут, крылья курносого носика раздуваются, а шикарная рыжая грива щекочет мне руки и живот. После долгих уговоров обещаний и даже клятв хозяева согласились отдать мальчика мне в подмастерья. На год. Сила в нем чувствовалась недюжинная, горячая, льющая через край, бесконечно светлая и знакомая. Но все де чужая. Не похожая га переплетение родительской, так плотно спутавшейся и скрутившейся, что невозможно различить даже, где эльфийская, а где - вампирская. Впрочем, не та не та очевидно не были чисты до конца. Вопрос, о несходстве их отпечатков*. Тельтин* с легкостью ответила мне, что Кир вовсе не родной их сын, но приемный, найденный в зарослях камыша у ближайшей речушки. Сам Кир об этом знает и вовсе не беспокоиться на этот счет. Его Сила вполне может оказаться достаточно чистой, чтобы раскрыть ее должным образом и использовать. Разговор вял, все зевали, а уютный комок, столько доверчиво свернувшийся у меня на руках ворочался, пытаясь отыскать позу поудобнее. Решено было идти спать. Следующие дни пролетели молниеносно - полевые работы, строение водопровода и канализации, починка, лечение, заготовка амулетов, отваров, целебных трав и ягод, их засушка. И вот, мы уже стоим на главном крыльце с увесистыми рюкзаками за спиной, даже помимо того, что я смог уместить "на слово". , а впереди желтой лентой вьется дорога, верная подруга моих одиноких дней. Хэйдес - невидимый (греческ. ) Кирос - как солнце (греческ. ) Просто уважительное обращение и ничего больше. Слепок ауры, цвет, настроение, яркость, сила видимого магического фона. Тельтин - последняя искра. (эльфийск. ) Нагло заимствованно у Цисси, которая в свою очередь брала это у какого-то другого автора. Простите меня.