Зависимость

===> Быть Гамзии. Попытаться сотворить шедевр, но обосраться на самом старте. Прошла неделя после грёбаного Рождества, а я всё ещё ощущал себя так, будто меня сначала переехал паровоз, а потом для верности дал задний ход, чтобы уж наверняка. Нет, дело было не в каком-то там паршивом похмелье или в том, что ебучие праздники закончились. Всё катилось в гораздо более глубокую задницу, чем можно было предположить, ведь жизнь вдруг резко осложнилась каким-то личным кризисом, который я совершенно не планировал. Вот как бывало раньше? Всё просто и до одури понятно. Был серый, унылый мир, в котором я по умолчанию — кусок говна. Была наркота — волшебная херь, которая делала реальность чуток ярче, раскрашивая в цвета больного воображения. И была старая версия меня, что каким-то образом пыталась между двумя полюсами болтаться и выживать, не свихнувшись окончательно к чертям собачьим. А теперь… у меня появился Таврос. Этот тихий, но до невозможности упёртый парень взял и перевернул всё с ног на голову с такой лёгкостью, словно творил подобное каждый день. Таврос изменил меня, став эксклюзивным сортом дури, от которой не бывало ломки. Только тепло разливалось где-то внутри так, что хотелось мурчать, подражая коту из забегаловки Меулин. И как раз из-за этого грёбаного тепла я и вляпался. По самые уши, чтоб меня. Канайа, ледяная бизнес-леди с повадками терминатора, вдруг решила, что я — ебучий художник. И не просто какой-то там мазила с улицы, а самый настоящий иллюстратор для книжонки её подружки Рокси. Ага, для той самой блондинки, что вечно хихикала в кафе, беспалевно попивая вискарь под видом чая. Я сначала подумал, что это очередной прикол — какая-то хитрая проверка на вшивость для бывшего укурка. Типа, давайте дадим торчку карандаш и посмотрим, что он там накалякает — кривой член или огромную задницу. Но нет. Они, похоже, не шутили. И я, как распоследний идиот, конечно же, согласился. Потому что в меня почему-то поверили. А мой Тавбро, когда узнал об этом, посмотрел на меня с такой неподдельной гордостью, будто перед ним уже как минимум второе пришествие да Винчи, не меньше. Вот именно поэтому я седьмой вечер подряд отсиживал жопу в бывшей комнате его предков, которую мы с ним гордо окрестили «мастерской». Передо мной лежал девственно чистый лист бумаги, а рядом — целый набор дорогущих карандашей, которые Канайа хрен знает откуда добыла. Настоящие, профессиональные, чтоб их. Они, по идее, должны были сами собой рисовать шедевры, пока я курю в сторонке. Но они почему-то ни хера не рисовали. Просто лежали, как дохлые рыбы, и пялились на меня. А я пялился на них. И в башке была одна ослепительная вселенская пустота. Карандаш в пальцах ощущался чужим и тяжёлым. Я пытался провести линию — простую, мать её, линию — но она ложилась на бумагу мёртвой змеёй. Мне хотелось сотворить что-то крутое, как бывало раньше. Но фантазия тупо не работала, отказываясь подчиняться моей воле. Я силился представить себе тех героев, о которых так красочно трещала Рокси — Мага и Принца, в чьих глазах бы угадывалась борьба и любовь. Но получалось лишь абсолютное ничего, в то время как она хотела не просто картинки, а ебучее волшебство на кончиках пальцев. Раньше… раньше бы хватило разок накидаться, чтобы увидеть желаемое в мельчайших подробностях. Так мало для того, чтобы краски сами полились из глаз и восхитительные образы заплясали перед внутренним взглядом. Дурман казался личным билетом в тот мир, где я был не просто Гамзии Макарой, нариком из подворотни, а настоящим творцом. Раньше образы легко выходили из-под карандаша: живые, дышащие огнём и неземным светом. А теперь… Теперь была только белая бумага. И ебучая тишина. Внутри зашевелился знакомый, мерзкий червячок. Тот самый гномик, что сидел у меня под черепушкой и нашёптывал всякие гадости. Теперь тот, похоже, сменил пластинку. «Слабак», — шипело это нечто. «Без дозы ты — ничто. Просто ноль. Пустое место. Одна доза, бро. И картинки вернутся. Начнутся волшебные мультики. И ты снова станешь тем, кем был. Художником с большой буквы. А ты ведь хочешь показать Тавросу на что способен? Он же верит в тебя. Не разочаровывай его, придурок». Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль немного отрезвила. Чёрт! Гномик был, в какой-то мере, прав. Таврос действительно верил. И глядел на меня так, будто я был не просто иллюстратором, а грёбаным создателем миров. А по факту оказался даже не в состоянии сраного мага нарисовать! Я — обманщик. Фальшивка. И скоро Таврос это поймёт. И тогда… Тогда всё закончится. Тепло, которое он принёс в мою жизнь, исчезнет. И снова останется только холодная, омерзительная пустота, куда я провалюсь безвозвратно. Мысль о том, чтобы достать дурь, снова стала такой соблазнительной. Она обещала не кайф. Нет. Она сулила избавление от мучительной творческой импотенции и удушающего чувства собственного ничтожества. Дурь обещала вернуть мне меня. Того старого и якобы талантливого, который бы расправился с поставленной задачей как нефиг делать. Но как только я представил себе это, перед глазами тут же возникло лицо Тавроса. Его тихая несмелая улыбка. То, как он краснел от поцелуев и доверчиво прижимался ко мне ночью. И я вдруг осознал, что если сорвусь, то убью его. Не физически, нет. Я убью его веру. Растопчу то хрупкое чудо, что Таврос во мне каким-то хером разглядел. И вот этой цены я заплатить не мог. Ни за какие, чёрт возьми, картинки. Я отшвырнул карандаш. Тот с сухим стуком ударился о стену. Кретин! Идиот, который совершенно ничего не может! Я вцепился в волосы и зарычал от бессилия и жгучей ненависти к самому себе. Эмоциональная ломка оказалась в сто раз страшнее физической. Тогда тело требовало яда, что было просто и понятно. А теперь душа требовала вдохновения, которое раньше давал наркотик. И я понятия не имел, чем его, чёрт возьми, заменить и откуда достать. Тихий скрип двери резанул по натянутым нервам. Не пришлось даже оборачиваться, чтобы догадаться, кто ко мне наведался. — Гамзии? Всё в порядке? Ты долго не выходил, поэтому я принёс тебе чаю. Может, сделаешь перерыв и пообедаешь? Мягкое бормотание Тавроса прозвучало как самый жестокий и несправедливый упрёк. Он принёс мне чаю. Позаботился. А я? Сижу тут, как бесполезный кусок дерьма, и не могу оправдать его грёбаных надежд. Таврос подъехал ближе. Я почувствовал его присутствие за спиной и взгляд, полный сочувствия, которого совершенно не заслуживал. Это было невыносимо. Внутри что-то с оглушительным треском лопнуло, выпуская на волю всё самое тёмное и уродливое, что пряталось в глубине моего сознания. Словно прорвало плотину, за которой скапливалась вся боль, страх и ненависть к себе. — Какого хера ты сюда припёрся?! — хрипло рявкнул я, резко разворачиваясь. — Не видишь? Мне нужно работать! Таврос вздрогнул. Чашка в его руках опасно покачнулась, а в огромных карих глазах отразились растерянность и обида. Он явно не ожидал от меня такой незамутнённой злости, которая теперь выплескивалась без всякого повода и контроля. Было видно, что крики причиняют ему боль, но не получалось себя заткнуть. Чёрная волна оказалась сильнее, прорываясь наружу потоком ярости. — Я… просто хотел… — начал было он, но его беззащитность и неловкость только подлили масла в огонь моего разбушевавшегося безумия. — Хватит на меня так смотреть! — заорал я, вскакивая на ноги и чувствуя, как дрожат руки и колотится сердце, готовое пробить рёбра. Ядовитые слова вылетали сами, будто шальные пули, целясь прямо в его сердце. — Будто я какой-то грёбаный гений! Или что-то могу! Я — пустышка, Таврос! Слышишь?! Без дури я — ничто! И рисунки мои — дерьмо! Всё это — ебучий обман! Я схватил со стола альбом и с яростью швырнул его в стенку. Листы разлетелись по комнате белыми ранеными птицами. Чашка упала из ослабевших рук Тавроса и с жалобным звоном разбилась, расплескав чай. Наступила оглушающая тишина. Таврос молчал. Я ждал чего угодно: ответного крика, слёз, обиды. Но не этой всепроникающей тишины, в которой мой собственный крик казался жалким и глупым. Его руки легли на колёса инвалидного кресла. На одно мучительное, бесконечное мгновение мне почудилось, что он сейчас развернётся и уедет, оставив меня одного в хаосе, который я сам учинил. Старый Таврос так бы и сделал — испугался бы, закрылся и спрятался. Но он лишь посмотрел на меня. Не со злостью и обидой. А с каким-то новым и пугающе понимающим выражением, от которого в груди всё сжалось в ледяной комок. Его спокойствие было страшнее любого крика. Оно обезоруживало. — Значит, вот в чём дело. Вот почему ты был такой потерянный в последнее время, — наконец произнёс Таврос на удивление твёрдо. Даже заикание, которое обычно возвращалось, когда он нервничал, вдруг куда-то пропало. Я ощерился, из последних сил пытаясь спрятать подступающий животный страх за маской агрессии. — А чего ты ждал? Радугу и единорогов? Не будет их, братишка! Кончились чудеса! Всё скатилось в пизду! И ничего уже не исправить! — Мне не нужны чудеса, Гамзии. Я ничего от тебя не жду. Скажи честно. Ты ведь не на меня сейчас злишься, а… на себя, — тихо предположил Таврос, не поддаваясь на провокацию. — Мне кажется, что ты… боишься, что без своих чудес ты не тот, кого я полюбил. Потому и сорвался. Таврос медленно подъехал ко мне прямо по разбросанным листам бумаги, которые жалобно захрустели под колёсами кресла. Он остановился так близко, что я мог видеть своё искажённое, уродливое отражение в его огромных, печальных глазах. — Я знаю это чувство, — признался Таврос. Его интонация дрогнула лишь на секунду, показывая, что говорить ему тоже сложно, но он пересиливает себя, чтобы открыться.— Мне было страшно, что без ног я — просто обуза. Что никто не сможет полюбить… вот это. — Он обвёл рукой свои неподвижные ноги. — Но ты показал, что я был не прав. Ты увидел не коляску, а меня. А я вижу тебя, Гамзии. Не твои рисунки. Только тебя. Таврос взял мою руку. Ту самую, что недавно отшвырнула альбом. Его ладонь оказалась тёплой и на удивление сильной. — Те чудеса, которые ты рисовал… Они не из дури, а из тебя, Гамзии. Всегда были в тебе. И до сих пор остались. Они никуда не делись. Просто… ты не веришь в это. А я верю. Последнее слово стало тем самым ударом, что снёс мои баррикады. Вся напускная ярость и злоба, которой я пытался защититься, рухнула, как карточный домик. Не осталось ничего: ни сил, ни злости, ни желания защищаться. Только голая, пульсирующая, невыносимая агония. Ноги сами подкосились. Я рухнул на колени и уткнулся лбом в его неподвижные ноги, вцепившись в грубую джинсовую ткань, как утопающий цепляется в спасательный круг. Плечи затряслись в беззвучных, рваных рыданиях. Это был не плач, а судорожный, безмолвный вой души. Я не плакал, когда меня били. Не плакал, когда остался совершенно один. Но сейчас горячие и горькие слёзы потекли сами, обжигая кожу. А Таврос… не отстранился. Не испугался. А просто положил ладонь мне на затылок и начал медленно, неуклюже гладить мои непослушные волосы, как гладят глупого, напуганного до смерти ребёнка. — Всё хорошо, — спокойно произнёс Таврос. И его шёпот стал тем, что удержало меня от падения в бездну. — Всё будет хорошо. Я здесь и никуда не уйду. Я так и стоял на коленях, уткнувшись в его бесполезные, но такие, чёрт возьми, родные ноги. И меня трясло. Не от злости, нет. От стыда, который жёг горло похлеще дешёвого алкоголя. От страха, что я всё разрушил. Окончательно и бесповоротно. Я всё ждал, что Таврос не выдержит и в итоге оттолкнёт. Скажет что-нибудь резкое. Уедет. Но Таврос продолжал гладить меня по волосам, и его прикосновения были до странного успокаивающими. — Послушай меня, Гамзии, — начал он, и я замер, вслушиваясь в каждое слово. — Ты ведь сейчас… будто заново учишься ходить. Я поднял голову. Что за хрень он несёт? Как это всё взаимосвязано? Звучало, будто глупая шутка, но в его глазах не было ни капли насмешки. Только серьёзность и какое-то глубокое, тяжёлое понимание. — Раньше у тебя были… «костыли», — продолжил Таврос. Его взгляд скользнул в сторону разбросанных листов. — Наркотик. Он помогал тебе бежать, когда ты даже не умел стоять. Я постепенно начал понимать, что мне пытались втолковать через сложные метафоры. Ходить. Заново. Таврос, прикованный к инвалидному креслу, говорил мне, что надо научиться ходить. Ирония была такой злой и острой, что я бы рассмеялся, если бы в горле не застрял колючий комок. — А теперь костылей нет, — продолжил объяснять Таврос. — И твои настоящие ноги… твоё воображение… они ослабели. Атрофировались от бездействия, понимаешь? И теперь болят, когда ты пытаешься на них опереться. Тебе трудно сделать даже шаг. Но так и должно быть. Это нормально. Потому что ничего не даётся легко. Всё имеет свою цену. Он придвинулся, насколько мог в инвалидном кресле, и заглянул мне прямо в душу. — Твои чудеса никуда не делись, Гамзии. Талант и фантазия — не исчезли. Они просто… спрятались. Затаились. Ждут, когда ты станешь достаточно сильным, чтобы встать самостоятельно. Без допинга и костылей. Ты… должен заново нарастить потерянные мышцы. Через боль. Через «не могу». Через вот такие срывы. Ты должен вернуть себе себя. Он замолчал, и я глядел на него, и не мог, чёрт возьми, поверить. Когда мой тихий, застенчивый Тавбро успел стать таким… мудрым? Он не жалел и не осуждал, а просто… объяснял. Объяснял мне меня же самого. И это было так просто и правильно, что в груди что-то болезненно дёрнулось и встало на место. Таврос был прав. — Да, это трудный путь. Но мы его пройдём, — добавил он, будто прочитав мои мысли. — Вместе. И в этом простом «вместе» было больше силы, чем во всех наркотиках мира. Больше волшебства, чем во всех моих прошлых глюках. Я снова опустил голову ему на колени, но уже не от отчаяния, а от какого-то странного облегчения. Я не сказал ни слова. Просто сжал его руку в ответ. Сильнее. Начинать с первого шага. Что ж… Ладно. Попробуем. — Ходить… — прохрипел я, подумав. — Ты хоть знаешь, каково это было раньше… А я вот не знаю, как это — по-другому. Без помощи извне. Таврос убрал руку и медленно отъехал в сторону. Я уже начал было беспокоиться, что умудрился задеть его неуместной репликой, но он просто начал собирать разбросанные листы с пола, наклоняясь, насколько позволяло неуклюжее кресло и неподвижные ноги. Таврос не пытался разгладить бумагу. Просто складывал листы в неровную стопку у себя на коленях. — А я не знаю, каково это — рисовать, — отозвался Таврос, не отрываясь от своего занятия. — Но знаю, когда тело не слушается. Когда мышцы, которые должны работать, просто… спят. И ты кричишь на них мысленно, приказываешь, умоляешь, а те не отвечают. И это больно и страшно. Кажется, что проще сдаться и больше никогда не пытаться. Он замолчал, положив последний лист в стопку, и глянул на меня. — Но потом ты понимаешь, что никто за тебя этот путь не пройдёт. Никакие лекарства и процедуры не помогут, если ты сам не начнёшь бороться. По миллиметру. Каждый день. Заставлять себя чувствовать то, что давно онемело. Это и есть твоя работа сейчас, Гамзии. Не рисовать шедевры для Рокси. А просто заставить свою фантазию проснуться. Таврос протянул мне чистый лист и карандаш. Тот самый, что я отшвырнул. — Тебе не нужно сразу бежать марафон. Попробуй просто встать. Проведи одну линию. Не для кого-то. Для себя самого. Одна линия. Звучало как издевательство. Но в глазах Тавроса не было жалости. Только непоколебимая вера. И это было в сто раз сильнее. Я взял карандаш, показавшийся мне холодным наощупь. Чистый лист выглядел бесконечной, пугающей пустыней. Липкий страх вновь зашевелился в груди. «Что ты о себе возомнил, жалкий торчок? У тебя ничего не получится. Можешь даже не пытаться. Ты ничто без своей наркоты». Я зажмурился. И перед глазами встал не образ принца или мага, которого требовалось изобразить для Рокси, а Тинкербулл. Та самая дурацкая плюшевая хреновина, которую я сшил для Тавроса. Нелепая и кривоватая, но сделанная своими руками. Из любви. Я начал рисовать. Рука совсем меня не слушалась. Она дрожала, как у алкаша с похмелья. Линия получалась кривой, неуверенной и жалкой. Я хотел скомкать лист, заорать и снова всё бросить. Но взгляд сам собой упал на Тавроса. Он не отвернулся, а просто оставался рядом. Ждал. И потому я продолжил. Это было совсем не похоже на то, как получалось раньше. Тогда образы лились водопадом. Я едва успевал их зарисовывать. Это был истинный кайф, взрыв, полёт. Сейчас же это ощущалось так, будто тащишь в гору огромный камень. Каждый штрих — усилие. Каждая тень — пот на лбу. Мышцы — настоящие, а не воображаемые — ныли от напряжения. Я скрипел зубами и матерился шёпотом. Это было не вдохновением, а самой тяжёлой работой в жизни. Я не знал, сколько прошло времени. Может, десять минут. Может, час. Когда я, наконец, оторвал карандаш от бумаги, рука онемела, а спина вспотела. Получившийся результат не был шедевром. Даже близко нет. Рисунок казался грубым и угловатым. Линии кое-где заметно дрожали. Но… это был он. Тинкербулл. С теми же глупыми пуговками вместо глаз. И он смотрел с листа не зло и насмешливо. А как-то… упрямо, отчего казался живым. В нём не было наркотического безумия или потустороннего блеска. В нём таилось что-то другое. Что-то моё. Выстраданное и реальное. Я протянул лист Тавросу. Он долго смотрел на рисунок. А потом поднял на меня глаза. На его губах появилась та самая, едва заметная, тёплая улыбка, от которой внутри всё переворачивалось. — Вот видишь, — прошелестел он в ответ. — Ты можешь ходить сам. Это был всего лишь один шаг к себе. Неуклюжий и шаткий. Я знал, что впереди меня ждали ещё сотни, тысячи таких шагов, которые следовало пройти сквозь боль. Но сегодня… я сделал первый. Без костылей. Следующие две недели превратились в какой-то странный, тягучий сон наяву, в котором не было ни кайфа, ни кошмаров. Был только труд. Тяжёлый и выматывающий, до онемения в пальцах и гула в голове. Я учился ходить. И это, чёрт возьми, было действительно больно. Каждый вечер я запирался в «мастерской». Чистый лист больше не казался мне врагом, но и другом не стал. Он был… испытанием. Полосой препятствий, которую требовалось преодолеть. Я садился на пол, обкладывался карандашами и эскизами Рокси, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. Иногда получалось. Кривая линия вдруг обретала смысл, превращаясь в острый подбородок Принца. Неуверенная тень становилась складкой на плаще Мага. Это были крошечные победы, после которых хотелось выть от усталости и облегчения одновременно. Но чаще не получалось. Рука не слушалась, воображение бастовало, а внутренний гномик злорадно хихикал из тёмного угла подсознания. В такие моменты я сжимал карандаш до треска, готовый снова всё разнести к чертям. Но потом вспоминал слова Тавроса. «Это нормально. Так и должно быть». И продолжал чертить линию за линией, закапываясь в ворох черновиков по уши. Таврос никогда не мешал. Он просто заезжал в комнату и ставил рядом со мной кружку с чаем. Порой молча сидел на диване, читая книгу. Но само его присутствие меня заземляло и не давало уплыть в море отчаяния. Он не хвалил, не подгонял, а безоговорочно верил. И этого оказалось достаточно.

***

И вот день «X» настал. Мы снова сидели в «Убежище», но сегодня это место казалось не спасительным ковчегом, а ебучей плахой. Передо мной на столе лежала папка с рисунками, в которых мне была знакома каждая ошибка, кривая линия и неуверенный штрих. Казалось, я принёс на суд целую коллекцию слабостей и страхов. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть и забиться в предсмертной агонии прямо на столешнице. Ладони вспотели так, будто мне пришлось тащить на себе рояль на пятый этаж. Таврос сидел рядом. Его присутствие было единственным, что удерживало меня от того, чтобы сбежать, поджав хвост. Он накрыл мою руку своей, и его родное, ободряющее пожатие стало единственным маяком в окружающем шторме. А потом пришли они — Рокси, Каллиопа и Канайа. Три, мать их, богини судьбы, явившиеся вершить мне приговор. Рокси влетела в кафе, вся в розовом, как кукла Барби, накачанная энергетиками. Она светилась таким бешеным энтузиазмом, будто новогодняя гирлянда, которую воткнули прямо в электростанцию. Каллиопа же следовала за ней безмолвной, угловатой тенью, но её зелёные глаза смотрели пугающе внимательно и серьёзно, будто видели не только меня, но и всех моих внутренних гномиков-пидарасов. А Канайа… Канайа и вовсе казалась мне идеальной, неприступной ледяной статуей, высеченной из глыбы вечной мерзлоты. Такую ничем не подкупить и не разжалобить, даже если умолять о пощаде, стоя на коленях. Они сели напротив, точно судья, присяжный и палач перед заключённым, приговорённым к четвертованию. — Ну-с, показывай, что ты там интересного натворил, — весело потребовала Рокси, с радостью потирая руки. Я сглотнул и, как на эшафот, выложил из папки рисунки на стол. Наступила тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Девушки разглядывали картинки. Долго. Внимательно. Будто выискивая недочёты под микроскопом. Рокси наклонилась так низко, что её светлые волосы коснулись бумаги. Каллиопа медленно перебирала листы, и её лицо сохраняло абсолютно непроницаемое выражение. Канайа… Канайа же просто смотрела. Пристально. И от её взгляда хотелось провалиться сквозь землю, пробить все девять кругов ада и вылезти где-нибудь в Австралии. — О. Мой. Бог, — вдруг выдохнула Рокси, подняв на меня сияющие глаза. — Они… живые! Немного безумные, колючие, но, чёрт возьми, живые! Посмотри, Кали! Видно же, что в Принце таится какая-то тайна и неподдельная боль! А Маг не просто красавчик, он… сломлен! Это именно то, что нам нужно! Каллиопа медленно кивнула, не отрывая взгляда от одного из моих рисунков, где я особенно херово прорисовал тени. — Они рассказывают историю. Даже без слов. В них есть… своя атмосфера. Я не поверил ушам. Им понравилась эта кривая, выстраданная мазня? Я посмотрел на Тавроса. Он улыбался. Так тепло и гордо, что у меня самого защипало в глазах. Мой Тавбро верил в меня больше, чем я сам. И тут заговорила Канайа. Её тон, как всегда, был ровным и холодным. Каждое слово — как удар хлыста. — Да, работа неплохая. Для дилетанта. Виден потенциал, но не хватает техники. Я не обиделся. Потому что сквозь лёд пробилось слово — «потенциал». — Мы с дамами уже обговорили некоторые моменты, — продолжила она, сцепив тонкие пальцы в замок. — Исходя из того, что нам уже предоставили, проект запускается. Но Рокси с Каллиопой должны переехать в столицу для полноценной работы над книгой. И им нужен художник, который будет в постоянном непосредственном контакте. Она сделала паузу, пригвоздив меня к стулу пронизывающим взглядом. — Я предлагаю тебе работу. Один шанс на миллион, Макара. Полноценная работа иллюстратором над всем проектом. Это будет хорошо оплачиваться. Но тебе придётся временно переехать. Если согласишься, то будешь жить и работать в столице. Вдобавок, я готова оплатить курсы в художественной школе, чтобы подтянуть технику. Столица. Работа. Деньги. Учёба. Слова бились в мозг, как градины о стекло. Это… было всё, о чём я даже мечтать не смел. Это был не просто шанс, а другая жизнь, в которой я не уборщик и не бывший наркоман. А художник. И тут до меня дошёл весь ужас её предложения. Переехать. Значит, оставить Тавроса. Одного. Я резко повернулся к нему. Мир сузился до его лица и огромных, встревоженных глаз. Уехать? От моего смысла и личного чуда? Я не смогу. Сорвусь. Снова стану ничем. Пустым местом. Паника ледяными щупальцами начала сжимать горло, высасывая воздух из лёгких. Таврос слегка сжал мою ладонь, привлекая внимание. В его глазах не было ни страха, ни ревности, ни упрёка, а только светлая, почти прозрачная грусть. И сквозь неё, как росток через асфальт, пробивалась такая непоколебимая поддержка, что у меня в горле застрял колючий ком. Он знал. И всё прекрасно понимал. Знал, чего будет стоить это решение и какой ценой достанется тот самый ебучий «шанс». Но Таврос не держал меня. Лишь чуть заметно кивнул. Один короткий, едва уловимый кивок, который весил, сука, тонну. В этом жесте было всё: «Ты сможешь. Я верю в тебя. Иди вперёд. Даже не сомневайся». И я понял. Отказаться сейчас — не просто струсить, а предать его веру. Насрать на всё то, через что мы с ним вместе прошли. Признать, что я так и не научился ходить сам. Что старого Гамзи больше нет, а новому всегда будут нужны костыли. Это был самый трудный путь — сделать шаг в ебучую неизвестность. В грёбаное одиночество. Я глубоко вздохнул, собирая в кулак остатки смелости, что ещё не успели разбежаться. Повернулся к Канайе и выдавил из себя, чувствуя, как слова, будто осколки, царапают горло: — Я согласен.

***

Обратная дорога от кафе до дома прошла в каком-то грёбаном тумане. Я вроде бы толкал коляску Тавроса по скрипучему снегу, что-то говорил, даже, кажется, шутил, как ни в чём не бывало, выдавая себя за клоуна. Рокси и Каллиопа щебетали о планах на столицу, словно две весёлые пташки, которым пообещали пожизненный запас семечек. Канайа молча шла рядом, и от её присутствия веяло холодом, как от склепа. Но я ничего толком не воспринимал. Башка не варила. Внутри всё сжалось в один тугой, ледяной комок, размером с кулак. Столица. Уехать. Оставить Тавроса. Эти три фразы бились в черепе, как пойманные в банку мухи, не давая думать ни о чём другом. Каждое слово было как приговор, зачитанный безразличным судьёй. Я получил всё, но ценой этого оказался он. Мой тихий бро, который вытащил меня из самых глубин Ада. И теперь я должен был его бросить. Предать. Свалить. Вечером, когда мы остались одни, тишина в квартире стала почти невыносимой. Она не просто давила. Она душила, забиваясь в уши ватой и проникая в лёгкие. Я тупо сидел на диване и смотрел в выключенный телевизор. Чёрный экран стал зеркалом, в котором отражалось моё жалкое, перекошенное переживаниями ебало. Меня корёжило от сомнений. Как я справлюсь один в огромном, чужом, вечно жрущем людей городе, где за любой дверью мог ждать соблазн? Без Тавроса. Без его присутствия. Без возможности приползти, как побитый пёс, и уткнуться носом ему в плечо, когда внутри всё идёт вразнос. Меня же раздавит. Сломает пополам. И я снова начну искать костыли. Без сомнений. Всё так будет. Послышался тихий шелест колёс по паркету. Таврос подъехал и остановился рядом. Я не повернулся. Не мог. Было слишком стыдно за собственный животный страх. — Гамзии, — осторожно позвал он. Я промолчал, уставившись в своё отражение. — Посмотри на меня. Я с трудом заставил себя повернуть голову. Он буравил меня взглядом серьёзно, без тени жалости. В его глазах таилась та самая твёрдость, которая появилась в нём совсем недавно, что восхищала и пугала меня до усрачки. — Ты ведь осознаешь, что мы не прощаемся навсегда, — сказал он так спокойно, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Это не конец. — Для меня, похоже, конец, — проскрипел я и попытался улыбнуться. — Ощущение такое, будто я вновь на той скамейке в парке. Один. И вокруг только холод. — Ты не один, — сообщил Таврос, напоминая мне о самом важном. — Можно поддерживать связь на расстоянии. У нас есть телефоны, интернет. Мы можем болтать с тобой каждый день. Или переписываться в чатах. Я буду знать о каждом твоём грёбаном рисунке и кривой линии. А ты будешь знать, какую овсянку я ел на завтрак, и что Найда снова пыталась сожрать мои тапки. Разве это похоже на прощание? Я фыркнул. Ага, пиксельный Таврос в телефоне. Охуенная замена. Но комок в горле стал чуточку меньше. — А потом будут каникулы, — продолжил он, не давая мне утонуть в жалости к себе. — Или отпуск. Ты приедешь. И мы снова будем смотреть идиотские фильмы до утра и спорить, кто будет мыть посуду. Это ведь не так долго. Ты даже не заметишь, как пройдёт время. Он подъехал ближе и взял мою руку. Его ладонь показалась обжигающе горячей по сравнению с моей, ставшей вдруг ледяной. — Ты только… держись там, ладно? — попросил Таврос совсем другим тоном, от чего стало ещё больнее. — Не упади. Обещай мне. Пожалуйста. Я глядел на этого невероятного парня, который сидя в инвалидном кресле, старался удержать меня от полного распада. И ничего не мог ответить. Просто кивнул, судорожно сглотнув, чувствуя, как нестерпимо жжёт в глазах. Таврос сжал мою руку. И посмотрел прямо в душу. В его глазах вдруг зажглось яростное, упрямое пламя. — Гамзии… Я обещаю, что буду над собой работать. Каждый день. Чтобы, когда ты вернёшься, встретить тебя стоя. На своих ногах! Мир замер. Шум за окном, гул холодильника на кухне, тиканье часов — всё исчезло. Осталось только его обещание, которое было сильнее любого страха и ломки. Он встретит меня. Стоя. На своих ногах. То были не пустые слова, а настоящий вызов. Нам обоим. Точно! Таврос будет учиться ходить по-настоящему, а я — в переносном смысле. Он будет бороться с собственным телом, а я с тем, что творится у меня в голове. И наша встреча состоится на финише. Обязательно. Паника не просто отступила — она сдохла, захлебнувшись этим обещанием. Вместо неё внутри начало разгораться что-то другое. Жгучая, яростная решимость. Таврос дал мне цель. Причину не упасть. Самую, чёрт возьми, вескую на свете. — Я вернусь, Тавбро, — наконец смог выдавить я. — И мы будем стоять вместе. Клянусь. ===> Перестань быть Гамзии. Пришло время перемен.