Зависимость

===> Воспользуйся последним шансом, чтобы побыть Эриданом. Будет больно. Дорога до смотровой площадки оказалась удивительно короткой, но весьма нервной. После инцидента с Соллуксом я вёл машину с преувеличенной осторожностью, будто проезжал по минному полю, готовый в любой момент подорваться. Каждый поворот на узком серпантине заставлял моё сердце замирать в нехорошем предчувствии. Я то и дело бросал взгляд в зеркало, чтобы удостовериться, что всё в порядке. Соллукс сидел, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел на проносящиеся мимо ели. Его лицо застыло непроницаемой маской, а взгляд казался пустым. Рядом с ним, свернувшись в клубочек, лежал Фредерик. Пёс, обычно не упускавший возможность, чтобы сунуть любопытный нос в окно или облизать человека рядом, сейчас вёл себя тихо и незаметно, почти слившись с обивкой сиденья. Он будто чувствовал тяжёлую гнетущую ауру своего соседа и предпочитал лишний раз не отсвечивать. Эта молчаливая сцена в зеркале пугала даже больше, чем любая перепалка. — Метров через двести будет поворот направо, на парковку, — бодро скомандовала Терези, исполняя роль навигатора с энтузиазмом, который казался совершенно неуместным в данной ситуации. — Там будет указатель «Панорама». Нам туда. Я молча кивнул и свернул на расчищенную площадку перед большим деревянным зданием, из трубы которого вился дымок. Это и был тот самый ресторанчик. Чуть поодаль начиналась тропинка, уходящая вверх к краю обрыва, где виднелись перила смотровой площадки. Зона отдыха выглядела пустынной, несмотря на выходной день и подходящую для спорта погоду. На склонах гор не было видно ни лыжников, ни сноубордистов. Скорее всего, многие из них предпочли встретить Рождество в кругу семьи у себя дома, как нормальные люди. Я заглушил мотор, а Терези сразу засуетилась. — Фредерику нужно срочно размять лапы и уединиться, — протараторила она, отстёгивая ремень безопасности. — Вы идите пока к смотровой, а я присоединюсь к вам уже в ресторане. Заодно закажу нам столик у окна. Договорились? Терези просто поставила нас перед фактом, отрезав любые пути к отступлению. Соллукс никак не отреагировал на её выходку, словно ему было всё равно, что делать. Он вышел из машины и, не дожидаясь нас, медленно побрёл по тропинке к смотровой площадке. — Не упусти свой шанс, — подмигнув, шепнула мне Терези, и схватив поводок, бодрой походкой повела растерянного пса в противоположную от нас сторону. Я с тяжёлым вздохом поплёлся вслед за Соллуксом, отметив про себя, что воздух здесь был ещё более разреженным и колючим, чем у домика. Щёки немилосердно кусал мороз, вдобавок пока мы поднимались, снова пошёл крупный снег. Вокруг стояла противоестественная звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в вершинах сосен. Отсутствие людей здорово напрягало. Складывалось впечатление, будто это место кто-то проклял, и хотелось крикнуть во всё горло, чтобы услышать наконец какой-то посторонний звук. Смотровая площадка представляла собой небольшой деревянный настил, огороженный массивными перилами. Вид отсюда открывался поистине захватывающий и одновременно пугающий. Перед нами разверзлась бездна, а на другой стороне ущелья вздымались к свинцовому небу остроконечные пики, покрытые вечными снегами. Казалось, будто мир здесь обрывался, и дальше больше ничего не было кроме всеобъемлющей и немой пустоты. Соллукс подошёл к самому краю и опёрся руками о заледеневшие перила. Он не смотрел на горы. Он смотрел вниз, в пропасть, где терялись в туманной дымке верхушки деревьев. В его позе было что-то неправильное, что-то опасное, будто какая-то заворожённость бездной. Мне на секунду показалось, что он вот-вот перекинет ногу через ограждение и шагнёт в никуда. Я инстинктивно поддался вперёд, готовый в любой момент схватить его за куртку. Но этого не потребовалось — Соллукс застыл, будто горгулья на вершине здания, и больше не двигался. — Терези рассказала мне правду про Арадию, — тихо признался я, глядя ему в спину. — Про то, что случилось… здесь. Он не повернулся. Лишь его плечи едва заметно напряглись. — И что? — пробормотал он безжизненным тоном. — Соллукс… Думаю, тебе не стоит держать всё в себе, — осторожно проговорил я, стараясь действовать максимально тактично. Мне с трудом удавалось подбирать слова, чтобы его не задеть. Я чувствовал себя сапёром, который вот-вот совершит роковую ошибку. — То, как ты вёл машину… И твоё поведение сейчас… Ненормально. Мне кажется, что тебе нужна помощь. Может… стоит поговорить со специалистом? Последнее слово повисло в морозном воздухе, и тишина, последовавшая за ним, стала оглушающей. Соллукс медленно повернул голову. Его глаза, скрытые за цветными линзами очков, сверкнули яростным огнём. — Специалистом? — переспросил он, скрипнув зубами. — Ты считаешь меня психом? Думаешь, я сумасшедший? — Нет, не думаю! — поспешно возразил я, делая шаг назад и неосознанно поднимая руки. — Но знаю, что тебе тяжело. И ты пытаешься справиться с болью нездоровыми способами. Это саморазрушение, Соллукс! Путь в никуда! — А ты у нас теперь дипломированный психолог, да? — он оттолкнулся от перил и развернулся ко мне всем телом. — Это же она тебя надоумила? Терези? Конечно, она! Решила поиграть в спасительницу, а в качестве инструмента выбрала тебя! Вечно она лезет не в своё дело, когда не просят! — Тут дело не в Терези, а в тебе! Я волнуюсь за тебя, идиот! — не выдержав, я сорвался на крик. — Ты чуть нас всех не угробил по дороге сюда! Помнишь? А теперь стоишь на краю пропасти и смотришь вниз так, будто собираешься прыгнуть! И думаешь, что это поведение здорового человека?! Его лицо исказила злая усмешка. — А что ты предлагаешь? Лечь на кушетку и рассказать какому-то незнакомому мудаку за двести баксов в час, как я облажался? Как не смог спасти её? Думаешь, это поможет? Мне не нужна ничья помощь! Особенно твоя, раз ты так легко повёлся на манипуляции моей кузины! — Это не манипуляции! А беспокойство! — я ткнул большим пальцем себе в грудь. — Моё личное беспокойство! Потому что ты, чёрт возьми, мне небезразличен, даже когда ведёшь себя как последняя сволочь! Вот хоть раз мы можем с тобой нормально поговорить? Ты ведь даже не пытаешься меня выслушать! — Может потому, что ты всегда издаёшь слишком много шума? — раздражённо прошипел он. — Но я правда хочу тебе помочь! Мы можем справиться с этим вместе! — не отставал я. — А может, мне вовсе не нужна твоя помощь? Оставь меня, наконец, в покое! — рявкнул он, и его крик эхом отразился от скал. — Если я захочу разбить себе башку, то сделаю это без твоих ценных указаний и советов! Я не больной! Я просто… устал! Устал от всего этого дерьма! От советов Терези, от твоего нытья, от этих грёбаных гор! Слова Соллукса ударили меня, как пощёчина. Ледяная и хлёсткая, от которой на глаза навернулись злые, бессильные слёзы. Всё моё искреннее беспокойство, весь страх за него, вся эта навязанная Терези ответственность — всё это он смял и швырнул мне в лицо, обозвав «нытьём». Я хотел помочь, а в итоге оказался лишь раздражающим фактором, который мешал ему спокойно упиваться своим горем. — Хорошо, — прохрипел я, сглотнув вязкий ком, вставший в горле. — Как скажешь. Разбирайся со своим дерьмом сам. Я развернулся и пошёл прочь со смотровой площадки, не оборачиваясь и думая о том, что меня вряд ли когда-нибудь любили по-настоящему. Конечно, глупо было вообще на что-то надеяться, особенно с таким, как Соллукс. Да, он порой говорил комплименты и оказывал знаки внимания, но я чувствовал, что это было не совсем искренне. В его словах имелось второе дно, а в поступках — двойной смысл. Соллукс держал меня на расстоянии, но и не давал «сорваться с крючка». Я понимал, что мной манипулируют и играют, однако остановиться никак не получалось. Он стал дурной привычкой, которую было трудно бросить. Соллукс заставлял думать, что я ему небезразличен, но с каждым днём в это верилось всё меньше. И вот сегодня моему терпению пришёл конец. Было горько за себя и собственную никчёмную жизнь, в которой не оказалось никого, кто бы понял или просто посочувствовал. Я свернул с натоптанной тропинки, ведущей к парковке, и углубился в лес, сам не понимая зачем. Может, желал срезать путь. А может, просто хотел, чтобы меня никто не видел в таком состоянии — разбитого и униженного, дрожащего от смеси ярости и обиды. Я упрямо двигался вперёд, погружённый в свои мысли, перемалывая в голове наш короткий, уродливый диалог, и не сразу заметил, как изменился ландшафт. Вокруг меня сомкнулись стволы вековых сосен, укрытые тяжёлыми снежными шапками. Здесь, под их кронами, царил полумрак и звенящая, давящая тишина. Мои шаги потонули в глубоком, рыхлом снегу. Звуки дороги и ветер на открытом пространстве остались позади. Я остановился, чтобы перевести дух, и огляделся. И только тогда до меня дошло, что тропинки больше не было. Во все стороны простирался одинаково безмолвный лес. Я повернулся назад, пытаясь найти свои следы, но их уже почти замело лёгкой позёмкой. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью. Холод, который до этого казался неприятным фоном, вдруг стал осязаемым и враждебным, а паника волной начала подниматься от живота к горлу. — Соллукс? — позвал я. Ответом мне послужила лишь тишина равнодушного леса. Я непослушными пальцами вытащил из кармана телефон. Сигнала не было. Конечно. Мы же в грёбаных горах. — Эй! — крикнул я уже громче, поворачиваясь во все стороны. — Есть кто-нибудь?! Мой крик утонул в снегу и хвое, не оставив после себя даже эха. Я был один. Совершенно один посреди ледяного, безразличного леса, в то время как небо над верхушками сосен начало медленно темнеть, приобретая предзакатный лиловый оттенок. Я потерялся. Конечно я потерялся. Это было так в моём стиле — сбежать от одной проблемы, чтобы тут же вляпаться в другую, куда более серьёзную. Сначала я даже попытался сохранить остатки достоинства и успокоиться, надеясь, что меня скоро хватятся и найдут. Ведь обычно рекомендовали никуда не уходить и дожидаться помощи, если вдруг потерялся. Но чем дольше я стоял на месте, тем сильнее холод пробирался под одежду. Напускной героизм быстро улетучился, уступив место первобытному ужасу. Я понял, что если не начну двигаться, то просто замёрзну насмерть, а потому побрёл в направлении, где предположительно осталась потерянная тропинка. Паника оказалась плохим советчиком. Она заставляла двигаться хаотично и тратить драгоценные силы, которых и так оставалось немного. Холод уже не просто кусался, а пробирал до костей, несмотря на то, что я был в куртке. Ноги промокли насквозь, проваливаясь по колено в снег, и двигались с трудом, словно чужие. Пальцы в тонких перчатках потеряли чувствительность. Я старался согреть их дыханием, но это почти не помогало. Ветер пронизывал насквозь. Я обнимал себя руками, чтобы хоть как-то сохранить тепло, но дрожь продолжала трясти всё тело. Обида на Соллукса давно испарилась, вытесненная животным страхом. Я больше не злился. Я просто хотел жить. Время потеряло свой счёт. Я брёл сквозь бесконечный, молчаливый лес, который казался живым, враждебным существом. Стволы сосен, похожие на колонны в заброшенном храме, смыкались всё плотнее. Небо над головой постепенно темнело, а потом и вовсе стало чёрным. Каждый шаг давался мне с трудом. Лёгкие горели от ледяного воздуха. В какой-то момент в голове стало мутно, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Я споткнулся о скрытый под снегом корень и рухнул лицом в сугроб. Сил подняться уже не было. «Вот и всё», — мелькнула в голове отстранённая мысль. Я лежал и почему-то думал не об отце, не о театре, не о своей загубленной карьере и упущенных возможностях. Я думал о Соллуксе. О его злой усмешке, о тепле его тела прошлой ночью, о том, как отчаянно и больно он смотрел на меня там, на краю пропасти. И от этой мысли стало ещё горше. Умереть вот так, после самой идиотской ссоры в моей жизни, не сказав ему… А что, собственно, не сказав? Что я его ненавижу? Или что, несмотря на всю эту ненависть, он был единственным, кто заставлял меня чувствовать себя живым? Странное спокойствие окутало меня. Вот так, значит. Глупо и нелепо. Не разбиться в машине, не свалиться в пропасть, а просто замёрзнуть в горах в одиночестве. По крайней мере, это не было больно, а только очень-очень холодно. Хотелось закрыть глаза и больше никогда их не открывать. И тут, сквозь завывание ветра, я услышал его. Далёкий, едва различимый лай. Сначала я решил, что это слуховая галлюцинация — предсмертный бред. Но лай повторился, на этот раз ближе и настойчивее. Я собрал остатки воли, приподнялся на локтях и хрипло крикнул: — Я здесь! В ответ — снова заливистый лай. И вот из-за деревьев, взметая снежную пыль, вылетела знакомая рыжая торпеда. Фредерик. Пёс подскочил ко мне, заскулил и принялся отчаянно вылизывать моё лицо, тычась носом то в щёку, то в шею, пытаясь меня поднять. Его тёплое, суетливое тело было самым реальным и живым, что я ощущал за последние часы. — Фредерик… — прошептал я, и в этот момент из-за деревьев донеслись крики. — Эридан! — Эридан! Мать твою, Ампора, где ты?! Это пронзительно кричала Терези, а ей хрипло вторил Соллукс. И что было удивительно, в его тоне отчётливо звучала неподдельная паника и беспокойство. Через пару секунд мои самопровозглашенные спасатели выбежали на поляну, освещая себе путь фонариками на телефонах. Терези остановилась, прижав руку ко рту. А Соллукс, увидев меня, рванул вперёд. Он рухнул на колени рядом со мной в снег, и его лицо в дрожащем свете фонаря было искажено таким ужасом, какого я на нём никогда не видел. — Эридан, — выдохнул он и схватил меня за плечи. Его руки дрожали. Он ощупывал меня с какой-то лихорадочной поспешностью, проверяя, цел ли я. — Ты живой? В порядке? Чёрт возьми, скажи что-нибудь! Я смог только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова. — Когда ты не вернулся к машине… — он провёл дрожащей рукой по моему лицу, и я заметил, что его глаза блестят. — Я подумал, с тобой что-то случилось. Эридан, что ты, твою мать, наделал? Я ведь тебя чуть тоже не потерял… Эти слова он произнёс почти шёпотом, глядя на меня, словно на призрака. И я понял. Он смотрел на меня, но видел ещё и Арадию, переживая тот же кошмар заново. Вся его злость и ядовитая защита на смотровой площадке — всё это было лишь бронёй, под которой скрывался панический страх снова пережить потерю. — Прости, — проскрипел я, еле разлепив губы. — Молчи, идиот. Какого хера ты вообще полез в лес?! — рявкнул он, но в его тоне не было злости, только безмерное, выстраданное облегчение. Я попытался что-то ответить, может быть, даже съязвить по привычке, но смог лишь зайтись в приступе кашля. Соллукс стянул с себя полосатый шарф и неуклюжими, замёрзшими пальцами обмотал его вокруг моей шеи. Потом он обхватил меня, помогая подняться на ноги. — Вставай. Нужно идти. Ты весь ледяной. Терези подошла к нам. Её лицо было серьёзным и бледным. — Слава богу. Мы уже собирались звонить спасателям. Какой же ты болван, Эридан! Ничего хоть не отморозил? — Пошли, — коротко бросил Соллукс, и мы втроём, в сопровождении радостно лающего пса, побрели обратно к свету и к теплу. Соллукс больше не отпускал меня. Он закинул мою руку себе на плечо и практически поволок меня сквозь сугробы, поддерживая и не давая упасть. Соллукс не сказал ни слова извинения, ни слова утешения. Но его рука, крепко сжимавшая моё плечо, и тепло тела, к которому я прижимался, спасаясь от холода, говорили громче любых признаний. И впервые за долгое время я не чувствовал необходимости их от него требовать. Обратная дорога к ресторанчику показалась мне вечностью, хотя на самом деле заняла не больше двадцати минут. Каждый шаг отдавался тупой болью в замёрзших ногах. Сил больше не было. Я почти полностью опирался на Соллукса, а он просто молча тащил меня на себе сквозь снег, крепко держа за плечи. Мы шли в тишине, нарушаемой лишь нашим тяжёлым дыханием и радостным сопением Фредерика, бегущего впереди. — Не в машину, — строго скомандовала Терези, когда мы наконец выбрались на парковку. — В ресторан. Ему нужно в тепло, немедленно. Я уже написала администрации, что мы идём. Огни ресторана, которые раньше казались мне просто частью пейзажа, теперь сияли, как маяк для заблудшего корабля. Деревянное здание источало обещание жизни и безопасности. Когда Соллукс толкнул тяжёлую дверь, на нас хлынула волна тёплого воздуха, пропитанного запахом глинтвейна, жареного мяса и горящего дерева. Приглушённый гул голосов и звон посуды оглушили после мёртвой тишины леса. Нас уже ждали. Невысокая женщина в форме администратора тут же подбежала к нам. — Сюда, пожалуйста, — обеспокоенно сказала она, указывая на небольшой уединённый кабинет, предназначенный для особых гостей. — Мы на всякий случай вызвали медиков из комплекса. Они уже здесь. Соллукс, не говоря ни слова, практически внёс меня в эту комнатку и усадил на мягкий кожаный диван. Он стянул с меня мокрую куртку и ботинки с какой-то отчаянной, неуклюжей заботой, будто я был фарфоровой куклой. Терези что-то тихо говорила администратору, а Фредерик, почувствовав общую тревогу, улёгся у моих ног, положив тяжёлую голову мне на колени и поглядывая на меня своими умными карими глазами. Вскоре появились двое мужчин в синей форме с нашивками горного патруля. Они были спокойны и деловиты. Один из них принялся задавать мне вопросы, измерять давление и светить фонариком в глаза, в то время как второй принёс толстый шерстяной плед и кружку с обжигающе горячим и сладким чаем. Я отвечал на вопросы односложно, чувствуя, как тело, попав в тепло, начинает бить крупная дрожь. Это была моя реакция на пережитый стресс и холод. Соллукс стоял рядом, скрестив руки на груди, и следил за каждым движением медиков с таким напряжением, будто те могли причинить мне вред. — Ну что ж, парень в рубашке родился, — вынес вердикт старший из медиков, закончив осмотр. — Лёгкое переохлаждение, шок, но ничего критичного. Обморожения нет. Отогреется, и всё будет в порядке. Но я должен вас предупредить, — его взгляд стал строже, и он обвёл им всех нас, задержавшись на Соллуксе. — Вам очень повезло. В горах так не поступают. Если человек пропал, вы не бежите искать его самостоятельно, рискуя заблудиться все втроём. Вы звоните нам. Мы для этого здесь и работаем. Соллукс лишь коротко кивнул, не сводя с меня глаз. В его взгляде больше не было злости или раздражения. Там плескался вязкий, тёмный страх, который он даже не пытался скрыть. Когда медики ушли, оставив нас одних в тихом кабинете, Терези принесла нам по тарелке горячего супа. Она поставила их на стол и, бросив на нас быстрый, оценивающий взгляд, тихо произнесла, будто извиняясь: — Я, пожалуй, оставлю вас наедине. Видимо, вам нужно серьёзно поговорить. Обо всём… Терези взяла пса за поводок и повела его на выход. Когда за ними закрылась дверь, и мы остались вдвоём, Соллукс сел рядом со мной на диван, так близко, что я почувствовал его нервную дрожь. Мы сидели в тишине так долго, что приглушённый гул голосов из главного зала стал казаться нереальным. Я механически подносил к губам кружку с чаем, но не пил, а лишь грел о неё замёрзшие пальцы. Суп остывал на столе нетронутым. Соллукс сидел рядом, но казался бесконечно далёким, словно его тело было здесь, а душа всё ещё блуждала там — в ледяной тьме леса. Я не знал, как на это реагировать, что говорить. Мой надрыв куда-то ушёл, и не имелось никакого желания устраивать сцену, кричать или выяснять отношения. У меня не было на это сил. Оставалось лишь слушать. Соллукс действительно хотел что-то сказать. Я видел это по тому, как напряглась линия его челюсти, как он несколько раз открывал рот, но не издавал ни звука. Слова, казалось, застревали у него в горле, превращаясь в невидимые острые осколки. Его взгляд был прикован к моим рукам, сжимавшим кружку. Соллукс не смотрел мне в лицо. Его собственная рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак так сильно, что костяшки побелели. Потом медленно разжалась. Пальцы дрожали — мелко, почти незаметно. Соллукс снова попытался заговорить. Я видел, как его губы беззвучно сложились в моё имя, но всё, что вырвалось наружу, было лишь прерывистым, сдавленным выдохом. Он с досадой мотнул головой, словно злясь на собственное бессилие и немоту. Вместо слов Соллукс протянул ко мне руку. Медленно и неуверенно, будто боясь, что я отшатнусь или ударю. Его пальцы замерли в паре сантиметров от моего плеча, а затем так же медленно опустились. Казалось, он сдался. Но через мгновение его рука снова дёрнулась вперёд, на этот раз решительнее. Он схватил мою ладонь, ту, что не держала кружку. Его хватка была отчаянной, почти болезненной. Соллукс наконец поднял на меня глаза. Очков не было, и я впервые видел их такими — красными от лопнувших капилляров, растерянными и полными такого концентрированного ужаса, что у меня самого перехватило дыхание. Он смотрел на меня, но было понятно, что тот видел не только меня. Он видел призрак. Соллукс снова переживал тот самый день, когда не смог удержать её руку. Соллукс резко отвёл взгляд, уставившись на свои колени. Его плечи сотрясла крупная дрожь, будто холод, от которого мы только что спаслись, настиг его снова, пробирая изнутри. Он снова попытался что-то сказать. — Я… — проговорил он надтреснутым шёпотом, который тут же оборвался. Соллукс снова сжал мою руку, и я почувствовал, как его большой палец судорожно гладит мою костяшку. Это было не утешение, а проверка. Проверка на то, что я настоящий, тёплый и живой. Что я здесь, рядом с ним, а не там, внизу под тоннами снега. — Она была похожа на тебя, — вдруг произнёс он. — Чего? — не понял я. — Арадия. Такая же невыносимая, громкая и вечно лезущая не в своё дело. Тоже считала, что лучше всех знает, что мне нужно. Я не знал, что на это ответить. Это был комплимент или очередное оскорбление? С ним никогда нельзя было быть уверенным. Я молчал, давая ему возможность продолжить. — Но она… — Соллукс запнулся, и я увидел, как дёрнулся его кадык. — Она в то же время была весёлой и жизнерадостной. В ней ощущалось столько тепла, сколько не было ни в ком другом. Никогда. Внутри меня что-то болезненно сжалось. Кажется, я начал понимать. Он не просто тосковал по ней. Соллукс прокручивал в голове тот день снова и снова, заменяя действующих лиц. Он сравнивал меня с ней. И я, очевидно, проигрывал. Наверное, стоило бы закатить ему сцену, накричать на него или устроить скандал с демонстрацией показной ревности. Но во всём этом не имелось никакого смысла. Вдобавок, мне не хотелось разрушать ту искренность, что сквозила в его словах. Впервые за то время, что мы с ним "встречались", он говорил так много и без россыпи своих компьютерных терминов, как нормальный человек. И у нас даже получался хоть какой-то диалог без использования привычных оскорблений. Мы разговаривали и слышали друг друга. Впервые. — Я не она, Соллукс. И весёлым меня совсем не назовёшь, — в итоге сказал я, думая о том, что и жизнерадостности во мне, как в дохлой селёдке. — Знаю, — согласился он и полностью повернулся ко мне. — В этом-то и вся проблема. Он придвинулся ближе. Я не отстранился, хотя имелись чёткие подозрения, что надо было вовремя отшатнуться. Его рука мягко и осторожно коснулась моей щеки. Я ожидал чего угодно: пощёчины, грубого поцелуя, очередного толчка под дых. Но Соллукс просто посмотрел на меня каким-то особым взглядом. — Ты просто… существуешь, — прошептал он. — Рядом. И это бесит. Но это же и помогает не думать о том, что её больше нет. Тут до меня дошло. Вся его агрессия, все его подколки, вся эта бесконечная война — это был его способ не оставаться одному. Он цеплялся за меня, как утопающий за соломинку, потому что мой шум, моя драма, само моё невыносимое присутствие заполняли ту оглушающую тишину, которую оставила после себя её смерть. Я был не заменой, а его горьким лекарством. — Когда её откопали… Она была вся синяя. И холодная. Как кукла. А я стоял рядом и ничего не чувствовал. Вообще ничего. Будто это всё происходило не со мной. И это… это было страшнее всего. Соллукс замолчал, и я не стал его торопить, а просто сидел рядом, чувствуя, как ледяная стена между нами медленно тает, оседая каплями горькой откровенности. — Мне кажется, я до сих пор ничего не чувствую, — продолжил он. — Кроме злости. И… когда ты рядом, я хотя бы её чувствую. Это лучше, чем пустота. Но сегодня в лесу, когда я понял, что ты пропал… То испугался, подумав, что снова опоздал. И представил… Соллукс замолчал. Но я знал, что он представил. Представил, как я лежу внизу, в ущелье. Как он снова опаздывает. Как история повторяется с дьявольской точностью. — Ты говорил, что она была похожа на меня, — нарушил я тишину. — В чём именно? В вечных скандалах? Соллукс молчал так долго, что я уже решил, что тот не ответит. Но потом он тихо произнёс, не поворачивая головы: — В том, что ты не боишься. Ни меня, ни себя. Ты просто… живёшь. Громко и до одури глупо. Она тоже так жила. Будто знала, что времени мало. От этих слов у меня что-то болезненно сжалось в груди. Я впервые задумался о том, каково это — жить с постоянным предчувствием конца. И каково это — остаться, когда конец действительно наступил для кого-то другого. — Соллукс, — снова начал я, с трудом подбирая слова. — То, что я говорил раньше… про специалиста. Мне не хотелось тебя обидеть. Правда. Если бы я хотел это сделать, то сделал бы. Просто… Я не знаю, как тебе по-другому помочь. Но вижу, что тебе больно. И не хочу, чтобы ты проходил через это один. Он дёрнул плечом, попытавшись высвободить руку, но я сжал её крепче. — Мне не нужна помощь, — процедил он, возвращаясь к своей привычной оборонительной тактике. — Врёшь, — твёрдо сказал я. — Ты врёшь и себе, и мне. Тебе нужна помощь. И знаешь что? Мне тоже. Он наконец повернулся и посмотрел на меня. — Мне тоже нужен кто-то, кто поможет разобраться с тем дерьмом, что творится у меня в голове, — продолжил я, чувствуя, как краснеют уши от собственной откровенности. — С моей зависимостью от чужого мнения, с моими идиотскими истериками, с тем, почему я цепляюсь за человека, который делает мне больно. Может, нам стоит сходить вместе? Как на парную терапию. Чтобы хотя бы научиться не пытаться убить друг друга при каждом удобном случае. Я ожидал чего угодно: саркастической ухмылки, очередного оскорбления, того, что он просто встанет и уйдёт. Но Соллукс смотрел на меня так, будто видел впервые. Его губы дрогнули. — Ты… серьёзно? — хрипло спросил он. — Абсолютно, — кивнул я. — Я устал от этой войны, Соллукс. Я просто хочу, чтобы стало… по-другому. Чтобы стало лучше. Для нас обоих. Тишина повисла в воздухе, но теперь она была наполнена не напряжением, а каким-то хрупким, едва зародившимся пониманием. — Я… подумаю, — наконец произнёс Соллукс. И это простое слово прозвучало для меня громче любого признания в любви. ===> Ты больше никогда не сможешь стать прежним Эриданом. И возможно, это даже к лучшему.