Ехидна

А назавтра вдруг заболел дедушка. Он смотрел невзоровские «600 секунд», пока Анна глотала Кастанеду у себя в комнате. Очнулась она от резкого запаха беды – запаха корвалола. Дедушка, виновато ей улыбаясь, медленно зашаркал в свою комнату, сразу сильно постарев. Анна свирепо выключила проклятый ящик. Сколько раз она просила деда не смотреть эти гнусные передачи, не расстраиваться! Нет же… Дедушка не поднялся и на следующее утро, чтобы совершить свою обычную прогулку вокруг дома, здороваясь со всеми попадающимися собаковладельцами, бомжами и дворничихой Раей. Он лежал, тяжело дыша, и лицо у него было совсем серое. Рукой он всё время придерживал левый бок, как будто боялся, что непослушное сердце сейчас выпрыгнет наружу. И голос у него был очень тихий и запинающийся, когда он просил Анну не звонить в больницу. – Всё пройдёт, Нюта… Но она, конечно же, сразу позвонила в кардиологию. И расстроилась ещё больше. Мест не было. Врач, который лечил дедушку после прошлогоднего инфаркта, уволился. Равнодушный резкий голос дежурной медсестры посоветовал Анне вызвать участкового, и в трубке раздались короткие гудки. Анна вызвала участкового, попросила соседку тётю Тому приглядеть за дедушкой, – та сразу заохала и запричитала, но прибежала, – и помчалась на работу. Написать заявление на отпуск по уходу за свой счёт. Внутри у неё всё дрожало. Она вдруг почему-то отчётливо представила себе вечный дедушкин кошмар – она остаётся совсем одна. Причём сегодня же ночью, если ей удастся добиться места в больнице. А если не удастся – она может вообще остаться одна. Вообще! Запыхавшись, она влетела в ДК, написала заявление в кабинете у Татьяны Ивановны и спустилась к телефону. Озабоченный голос тёти Томы сообщил, что врачиха была, – какая-то пигалица, – кое-как осмотрела дедушку, покачала головой, сказала, что льготных лекарств в аптеке сейчас нет, мест в больнице тоже нет, и прописала корвалол и валидол. В аптеках только и оставались, что корвалол и валидол. Вот об этом бы Невзорову свои сюжеты снимать… Анна стояла, оцепенев, с трубкой в руке, пока чьи-то тёплые шершавые пальцы не вынули трубку у неё из ладони и не положили на рычаг. – Случилось что? – спросил Макс, серьёзно глядя на неё. Она открыла рот, чтобы огрызнуться, но вместо этого выпалила: – Дедушка заболел... Через пять минут, выслушав её сбивчивый рассказ про Невзорова, кардиологию, участковую врачицу и корвалол, он уже крутил телефонный диск, набирая номер: – Виктор Иваныч, здрасте, ага, Максим. Да чего со мной будет, меня не задушишь, не убьёшь… А можно дедушку в вашу больницу определить, в кардиологию? Ага, моего. Он ветеран. У него в прошлом году инфаркт был, и сейчас ему опять плохо, а в городской мест нету… Андрей Константинович его зовут… – он нетерпеливо оглянулся на Анну, – Ковалев. Привозить? Сейчас! Отмахнувшись от недоумённых вопросов Анны, он снова взялся за телефон: – Зинуль, привет! А Вадик дома? Спит после смены? Подыми, будь ласка. Дедушку одного надо в больницу отвезти. Да, сегодня. Улица Ленина, девять – двадцать пять, первый этаж… Приедет? Люблю тебя, Зинуль. Спасибо, ребята. Он бросил трубку и быстро оглянулся на Анну: –Чего стоишь? Дуй домой, собирай деда в областную больницу, тачка подъедет. Деньги не суй, таксёр – мой друг. – Как ты… откуда ты… – пролепетала она. – От верблюда. Дуй! В областной больнице, сняв кардиограмму, дедушку немедленно забрали в реанимацию. Сразу не успев испугаться, Анна сидела на узкой жёсткой скамье приёмного покоя, вся дрожа. Если б она знала хоть одну молитву, молилась бы. Она не могла никуда уйти – было страшно бросить дедушку, страшно возвращаться одной в пустой холодный дом. Любимое одиночество перестало нравиться, стоило ей только подумать о том, что дедушка… Нет! Лучше уж сидеть тут, на скамейке, обтянутой коричневым дерматином, слушая, как хлопает дверь приёмного покоя, заковыристо матерится привезённый с улицы окровавленный бомж, устало рявкает на него дежурная медсестра… – Ну что? – раздался над ней знакомый нетерпеливый голос. Она ошеломлённо подняла голову – Макс стоял рядом, глядел всё так же серьёзно, без тени своей всегдашней улыбки. – В реанимации… – с трудом выдавила Анна. – Сказали, вовремя успели… – Ясненько. Вот и отлично. Он устроился рядом на скамье, не спуская с Анны внимательных глаз: – Чего домой не идёшь? Она только мотнула головой, стиснув зубы, чтоб не вырвался предательский всхлип. – Ясненько, – повторил Макс, вздохнув. И вдруг, одним движением стянув с себя потёртую куртку, накинул её Анне на плечи. – Сиди! Анна послушно замерла, уткнувшись носом в воротник куртки. Куртка хранила его тепло и пахла костром. Дверь приёмного покоя продолжала хлопать, люди входили и выходили. Какой-то ребёнок тоненько плакал. Два угрюмых санитара завезли пустую каталку и с грохотом водрузили её в углу. Анна вздрогнула. – Пошли уже отсюда, – тихо сказал Макс. – С ним всё в порядке будет, с Андреем Константиновичем. Тут врачи хорошие. Завтра утром придёшь. Пошли, правда. Я тебя провожу. До центра их подкинули на «скорой» как раз те два хмурых санитара, один из которых оказался водителем этой самой «скорой» и знал Макса, чему Анна уже не удивилась. Его, похоже, знало полгорода. Они брели по совершенно тёмной улице, и Макс придерживал Анну за локоть, когда попадалась выбоина на асфальте. Надеть куртку он наотрез отказался. Пижон. Пират. Хочет произвести впечатление. Что ещё? Анна не знала, чего он на самом деле хочет, возясь тут с нею. Ей было просто очень… спокойно. Это безумие какое-то... Дедушка в реанимации, а она прогуливается под луной! Поймав её взгляд, Макс улыбнулся: – Всё хорошо будет, я отвечаю. Он отвечает! – Откуда ты знаешь главного врача? – выпалила Анна. – Я там лежал, – коротко отозвался он после паузы. – В реанимации. – Это из-за ноги? – оторопела Анна. – А что… что случилось? – Поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся – гипс, – хмыкнул он, снова поддержав её под локоть. – Неважно. Я там, в реанимации, понял одну штуку... – Какую... штуку? Они остановились у единственного на всей улице фонаря, и Макс прислонился к нему плечом. Она ясно видела его серьёзное усталое лицо с упрямым подбородком. Сейчас он казался старше, чем всегда. Намного старше. – Смерти нет, – ответил он просто, поглядев почему-то вверх, в сентябрьское тёмное небо. – Смерти нет, есть только смена миров. В этих нескольких словах была такая уверенность, что Анна замерла, перестав даже дышать. Проглотив комок в горле, она наконец неловко выговорила, запинаясь: – У тебя было… ты там видел… – Туннелей не видел, – теперь он снова легко и чуть насмешливо улыбался. – Ангелочков с крылышками – тоже. И бабушку-покойницу – тоже. – А что тогда? – Да вот только начал там на арфе бренчать, как её отобрали и вместо неё – опа! – сунули утку, – он опять рассмеялся. – Арфу… утку? – Щекам вдруг стало очень горячо, и Анна ужасно разозлилась. Он же её опять нагло разыгрывает! А она поверила, повелась, как, как… В переулке, выходившем к фонарю, послышался невнятный гомон нескольких голосов. Не совсем трезвых. За забором черневшего напротив дома ожесточённо залилась лаем собака. Анна почувствовала, как напрягся рядом с ней Макс, и застыла от враз налетевшего липкого страха. Криминальная хроника в городских газетах занимала подчас по полстраницы. А тётя Тома, дворничиха Рая и Валентина, ведущая в ДК кружок вязания и забегавшая к ней за свежей «Бурдой», часто рассказывали ей, округлив глаза, как страшно стало по вечерам на улицах. Милиция ну совсем бездействует, ворьё обнаглело, а народные дружины канули в Лету вслед за счастливым пионерским детством. Анна в ужасе вскинула глаза на Макса и опять растерянно заморгала – он беззаботно и широко ухмылялся, нащупывая что-то в кармане пиджака. – Эй, мужики! Закурить есть? – первым окликнул он подходивших. Да он просто сумасшедший! Трое слегка подвыпивших парней в кожаных куртках нараспашку переглянулись, видимо, тоже совсем не ожидая такого вопроса. Наверняка первыми всегда заводили разговор как раз они – по праву хозяев улицы. – Закурить-то есть, – наконец ответил один из них, растягивая слова. – А ты что за хрен с горы? Чего тут делаешь? – С девушкой гуляю, – спокойно отозвался Макс. – Курево кончилось, так что одолжите, если можете. – Можем и одолжить, можем и на счётчик за это поставить. У нас курево дорогое, – процедил всё тот же парень, видимо, главный из троицы. Остальные дружно гоготнули. Анна обмерла. – Вы мою девушку не пугайте, – не повышая голоса, ровно сказал Макс. Точно, сумасшедший. – А то что будет? – прищурился главарь, вскинув руку. Из рукоятки ножа со щелчком выскочило лезвие, блеснув в слабом свете фонаря. Повисла тишина, показавшаяся Анне бесконечной. – Пёрышками будем меряться, что ли? – лениво поинтересовался Макс. – Извини, не знал, что тебя встречу, а то бы захватил. А пока что только – вот. В его ладони тоже что-то блеснуло. – Ство-ол? – недоверчиво, дрогнувшим голосом протянул главарь. Двое других, тихо выругавшись, начали потихоньку отступать в переулок, откуда только что вышли. Макс глянул на пистолет в своей ладони – озадаченно, будто соображая, откуда тот взялся. – И правда, ствол, – задумчиво согласился он. – Я вообще-то пацифист, оружия не люблю… Его собеседник, переглотнув, тоже начал медленно пятиться вслед за дружками. Потом развернулся, и Анна услышала только быстрый топот трёх пар ног. – Так что, закурить нет? – крикнул Макс вслед убегавшим и легко расхохотался. – Правильно, бросай курить, вставай на лыжи! Вот клоун! – Ты что, не можешь не острить?! – простонала Анна, обретя наконец дар речи. – Тоже мне, выискался Олег Попов… А вдруг они вернутся! – Не острить не могу, – весело откликнулся Макс. – И они не вернутся. – Пистолета у него в руке уже не было, и Анна вздохнула с судорожным облегчением. – Что, испугалась? Гопарей нельзя бояться, они это сразу чуют и тогда уже накидываются. Как собаки. А когда смеёшься – не страшно. Кто смеётся, с тем сам чёрт не сладит, – помнишь такую сказочку детскую? Пошли отсюда. Она кое-как отлепилась от столба, обнаружила, что к тому же держится за рукав его пиджака, и торопливо отдёрнула пальцы, от всей души надеясь, что он этого не заметил. – Не помню я никаких таких сказочек, – строптиво пробурчала Анна, приноравливаясь к его шагам. – И вообще, если всё время улыбаться, будешь смахивать на идиота. И он, конечно же, широко улыбнулся! – Это намёк, что ли?.. Тебе, кстати, не помешало бы улыбаться, не всё время, ну хоть почаще тогда. У тебя улыбка красивая. Что? Красивая улыбка? У неё?! Анне стало жарко, но потом она сразу вспомнила, что перед ней бессовестный трепач. И когда это он, спрашивается, вообще видел её улыбку? – Я тебе не улыбалась, – отрезала она, сильнее стягивая на груди полы его куртки. – Вот именно, – хмыкнул он. – А… откуда у тебя пистолет? – спросила она, чтоб побыстрее уйти от скользкой темы – лучше уж обсуждать пистолет, чем то, красивая ли у неё – о Боже! – улыбка. – Нашёл, – беспечно отозвался Макс. – Пошёл грибы собирать и нашёл. Под кустиком. Тьфу! Она закатила глаза и демонстративно вздохнула. Скорей бы уже до дома добраться! Неужели его девицам нравится такая вот пустопорожняя бессмысленная болтовня? Всё, больше она ни слова не скажет до самого своего подъезда, чтоб его не провоцировать. Пару кварталов они прошли молча. – Мой брат тоже всегда говорит, что я трепло, – сказал вдруг Макс. – Но на самом деле ему это нравится. – Мне – нет! – отпарировала Анна, и он, коротко усмехнувшись, снова умолк. – Твой брат хорошо учится? – спросила она неожиданно для себя. – Отличник, – отозвался Макс с гордостью и той же странной грустью, которую она уже слышала накануне в его голосе во время разговора с братишкой. – Но с людьми, блин, ну совершенно не умеет... Учишь его, учишь, объясняешь, как надо и почему, а он всё равно. Справедливость для него главное. – Он снова хмыкнул. – Со всеми спорит за эту справедливость. А жизнь вообще такая штука… не очень справедливая. Вот с этим Анна была абсолютно согласна. От жизни она уже давно не ожидала ничего хорошего. Совсем ничего. – А жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг – такая пустая и глупая шутка! – вздохнула она. Макс вскинул брови. – Михал Юрьич – он, конечно, классик, и всё такое, но… Они уже подходили к её двору, и Анна инстинктивно посмотрела вверх, на окна своей квартиры. Тёмные-тёмные. – Но? – Но ключевое слово тут – шутка, – невозмутимо пояснил Макс, направляясь к скамейке под детским грибком и легко подталкивая её туда же. – Для меня, по крайней мере. Давай посидим? Анна хотела было воспротивиться, но… при мысли о том, как она войдёт в опустевшую квартиру, всё внутри противно сжалось. – А тебе бы всё шуточки шутить, – саркастически откликнулась она, присаживаясь на краешек скамейки. – А Лермонтов – он был глубокий, тонкий человек. Очень ранимый. – Как ты. И язва. Как ты, – Макс откинулся на спинку скамьи, искоса наблюдая за её реакцией. – Ты меня нарочно дразнишь? – задохнулась Анна. – Не нарочно. Не дразню, – фыркнул он, крепко сжимая её запястье и не позволяя вскочить. Рука у него была горячая. – Ну извини. С тобой интересно разговаривать, правда. Посидим ещё. Пожалуйста. Анна опять демонстративно вздохнула и… осталась сидеть. Пальцев он так и не разжал, и она решила пока не отстраняться. С ним было как-то… тепло. Почему она вдруг стала так нуждаться в чужом тепле? Это же глупо. И одиночества она никогда раньше не боялась. Это всё от страха за дедушку. – А ты почему в больницу приехал? Почему не пошёл домой? – покосилась она на Макса. Тот, подняв голову, глядел на усыпавшие небо звёзды и откликнулся не сразу. – Да думал, как там Андрей Константинович. И ты ж одна совсем, – пожал он плечами. – А домой… ну я часто на работе ночую. – Почему? – Анна прикусила язык. Какое ей дело до того, где ночует этот пират? И вообще, он сейчас наверняка ляпнет какую-нибудь пошлость… – На работе веселей, – подмигнул он. Конечно, кто бы сомневался! – Мать хахалей приводит. – Голос его вдруг стал жёстким и неулыбчивым. – А я их ненавижу, алкашей этих. Могу сорваться. А Юрке этого не надо – мордобоя и разборок. Он такого боится. И мать очень любит. – А… ты? – шёпотом спросила Анна. Ей вдруг стало очень не по себе. Мама оставила её с дедушкой очень давно, когда Анна только пошла в школу. Отчима перевели служить в Воркуту, и мать поехала за ним. Анну туда не взяли – слишком тяжёлый климат для часто болеющего ребёнка. Теперь в Воркуте росли её брат и сестра, родившиеся уже там. Они всей семьёй приезжали сюда несколько раз. Последний раз – в позапрошлом году. Но мать часто писала и присылала деньги. Анна мотнула головой, отгоняя больно ужалившие воспоминания. – Мать у нас просто… непутёвая, – отозвался Макс, вздохнув. – Всегда такая была. Отец не выдержал – ушёл. Давно уже… Да ладно об этом! Ты говоришь, в библиотеку Кастанеду прислали? А ещё что-нибудь уматное есть? Уматное, о Господи… – Чейз поступил, очень уматный, да, – ехидно доложила Анна. – И Пронин. «Банда-1», «Банда-2»… – Фигня примитивная, – отмахнулся он. – Тогда Елена Блаватская. И Кафка! – Скукотища, заснуть можно. – Да тебе не угодишь! – Анна не выдержала и рассмеялась. И резко осеклась, вдруг сообразив, что впервые смеётся при нём. Макс смотрел на неё с непонятным выражением, очень пристально, и её снова бросило в жар. Да что же это такое… – Ты красивая, когда смеёшься… – хрипловато сказал он. – И вообще красивая. – Я?! Анна не успела как следует возмутиться. Его шершавые обветренные губы тоже были очень тёплыми. Они осторожно коснулись её онемевших, а потом разом запылавших губ, терпеливо и настойчиво их раскрывая. Нежно. Так нежно. Так… Глаза её сами собой закрылись. Вот оно. Вот как это бывает. А она-то раньше думала, что никогда… Она беспокойно зашевелилась, инстинктивно подаваясь ему навстречу – совсем вплотную, в кольцо его твёрдых рук, к широкой груди, вдыхая его запах, чувствуя, как прерывисто он дышит, как громко стучит его сердце рядом с её плечом. Его пальцы погрузились в её волосы, губы скользнули вдоль щеки, до уха, к шее. Анна задрожала. Перед её зажмуренными глазами, качаясь, плыло звёздное небо. Руки сами взметнулись, ложась Максу на плечи так, будто это было самым естественным, самым… Верным. По-прежнему не открывая глаз, она запрокинула голову, подставляя шею его губам. Ещё. Ещё… Его ладони обхватили её лицо, а губы опять вернулись к её губам, легко их коснувшись. А потом его пальцы разжались, и он отстранился. Анна нехотя раскрыла глаза, всё ещё видевшие звёзды. Его взгляд был очень серьёзным. – Тебя я не буду на скамейках тискать, – сказал он тихо и поднялся. Анна продолжала сидеть, будто прилипнув к этой злосчастной скамейке, ошеломлённо глядя на него снизу вверх и машинально прижав пальцы к горящим губам. – Ты что, издеваешься? – наконец еле выговорила она, и собственный голос показался ей каким-то незнакомым. Макс устало покачал головой. – Ещё немного, и ты позовёшь меня к себе. А этого… тоже не нужно. Анне показалось, что её схватили за волосы и с размаху макнули лицом в крутой кипяток. Задыхаясь, она вскочила: – Ты! Да ты… – Я тебе не подхожу. Совсем, – проговорил он глухо, но твёрдо. – Прости, не смог удержаться. Я долбоёб. Прости. Анна никогда не думала, что может кого-то так ненавидеть. Рука её взметнулась к его лицу и дёрнулась, перехваченная его сильными пальцами. Ещё с минуту они стояли, молча глядя друг на друга, а потом она швырнула ему под ноги куртку и опрометью кинулась к своему подъезду. Она не заснула ни на миг, корчась от унижения и стыда. Едва она закрывала глаза, как мозг услужливо начинал прокручивать ей всю омерзительную картину только что произошедшего. Как она могла?! Да она вела себя прямо как дворовая кошка, оголтело призывающая кота в кустах. А он… он её даже не захотел. Господи Боже ты мой… Он же просто собирался проверить, можно ли её… Можно. Легко. Она замычала, прикусывая губу до крови. «Ты красивая, когда смеёшься. И вообще красивая». Ненавижу. Утром Анна выпила чашку крепкого кофе, умылась, с отвращением глядя на себя в зеркало, и поехала в больницу – с гудящей, раскалывающейся головой. Дедушку перевели из реанимации в обычную палату. Хоть что-то хорошее. «Было предынфарктное состояние, но удалось вовремя купировать», – объяснил ей завотделением, усталый седой врач, которого она подкараулила возле ординаторской. Анна аккуратно записала в блокнотик названия лекарств, которые надо достать, – вот только где? – и, вернувшись в палату, ещё полчаса посидела возле спящего дедушки, с болью и раскаянием вглядываясь в его посеревшее, осунувшееся лицо. Наконец, громыхая ведром, вошла неприветливая санитарка со шваброй и прогнала Анну. Она поцеловала дедушку в щёку, прошептав: «До завтра», и побрела искать лекарства и курагу, которую ей тоже порекомендовал купить завотделением, «чтобы поддержать сердце». Курагу она нашла на рынке у назойливо тарахтящих азербайджанцев, отдав за неё кучу денег, и машинально подумала, что надо поехать на работу. Во-первых, чтобы попросить аванс, а то ей не хватит на лекарства, если она их в конце концов разыщет. А во-вторых, ей решительно не хотелось возвращаться домой. Надо только пробежать через вестибюль ДК, подняться по лестнице – и скорее к своим единственным друзьям. Которые её не предадут, не унизят и не станут издеваться. К книгам. Вестибюль и лестницу ей удалось преодолеть совершенно незамеченной. Ещё бы! Там творился бедлам. Какая-то очередная то ли дискотека, то ли конкурс «Мисс Осень». Толпа слегка поддатых малолеток обоих полов шумно материлась и курила прямо на крыльце. Бр-р-р! Анна оставила Татьяне Ивановне заявление на аванс и, промчавшись по коридору, поспешно отперла библиотеку. Наконец-то! Тишина, покой, умиротворение, знакомый запах старых фолиантов и свежих журналов. И пыли, которую, сколько ни вытирай в санитарный день, всё равно всю не смахнёшь. О! Пыль, что ли, пока повытирать, если читатели всё равно считают, что библиотека закрыта. Да и какой нормальный человек рискнёт проталкиваться сквозь эту дикость в вестибюле? Махнёт рукой и уйдёт восвояси. Анна осторожно приоткрыла дверь и высунулась в коридор. И тут же поспешно эту дверь захлопнула, повернув ключ. В конце коридора громко разговаривали и смеялись несколько человек. Визгливо хохочущие девицы, водитель из отдела культуры Гоша и… Макс. Который, как всегда, балагурил, в лицах рассказывая какую-то дурацкую историю. Сердце у неё отчаянно заколотилось, и она в очередной раз выругала себя. Ну не идиотка ли? Конечно, идиотка. Голоса приближались. – А библиотекарши чего, нету сегодня? – поинтересовался вдруг Гоша. – А я свежий «За рулём» хотел взять. Анна зачем-то присела на корточки, отчаянно хваля себя за то, что ещё не включила свет. – Потом возьмёшь, – коротко отозвался Макс. – В отгуле она. Дедушка у неё заболел. Да как он вообще смеет говорить про её дедушку! – А-а… – разочарованно протянул Гоша. – Мальчики, ну мы идём, или что? – капризно пропела одна из девиц. – Подожди, зайка. Гош, давай часть аппаратуры тут оставим. Сначала смонтируем ту, что в зале, а потом уже эту заберём, – предложил Макс. Зайка, да-да. Киска и рыбка. Анна прикрыла глаза от нахлынувшей ярости. Вся компания начала спускаться по лестнице. Пронзительно заверещал кассетник. – Оля любит Колю с давних детских лет, Оля любит Толю, он ее сосед, Оля любит Мишу, он мясник с базара, Оля любит Гришу, у него гитара. Спит-спит-спит-спит Оля с кем попа-ало… Анну передёрнуло. Она никогда не смогла бы представить себе, что может сделать то, что сделала, когда шум на лестнице наконец затих. Она выглянула в коридор. На подоконнике и под ним высилась груда конструкций непонятного ей назначения. Аккуратно, одну за другой, она затащила конструкции внутрь библиотеки и снова заперла дверь. Вот и отлично. Сорвётся этот мерзкий шабаш, и слава Богу. Пусть побегает теперь со своими зайчиками и кошечками, поищет! Прохвост. Сегодня придётся ночевать здесь, в библиотеке, на кушетке. А завтра утром снова потихоньку выставить все эти железяки на место, получить аванс, раздобыть лекарства и ехать к дедушке. Минут через сорок за дверью начали носиться туда-сюда, топать и материться. Анна затаила дыхание. Но к ней никто не постучал. Библиотека закрыта, библиотекарша в отгуле. Отлично. Шабаш всё-таки начался примерно через полтора часа. Завибрировали стены, на оконных стёклах заплясали цветные огоньки. Анна запретила себе представлять, каких усилий стоило Максу всё это проделать. Подумаешь! Так ему и надо! Она злорадно улыбнулась. К горлу почему-то подкатил комок, и она сердито шмыгнула носом. Спать. Надо спать. Завтра тяжёлый день. Она и так всю прошлую ночь не спала из-за этого… прохвоста. Она свернулась калачиком на жёсткой кушетке и с головой накрылась плащом. И всё получилось. На рассвете Анна тихонько вынесла железяки в коридор и даже привела себя в относительный порядок в туалете ДК, прежде чем внизу зашевелилась вахтёрша. Через час в коридоре опять начался топот и гомон. Теперь Анна уже не обращала на это внимания, занимаясь тем, что хотела сделать вчера – потихоньку перетирала книги от пыли. Под ложечкой сосало от голода. Ерунда! Анна была страшно довольна собой. В двадцать минут десятого она снова выскользнула за дверь и направилась к кабинету Татьяны Ивановны. Вид у директрисы был совсем замученный, и Анну больно кольнула совесть – желая отомстить прохвосту, она совсем не подумала, что директрисе тоже придётся несладко – аппаратура наверняка была дорогостоящая, и она, может быть, даже вызывала милицию. – А, доброе утро, Анечка, – вздохнула Татьяна Ивановна. – Вот ведомость, распишись за аванс. Немного совсем, но сколько уж дали. Расписываясь и забирая деньги, Анна не выдержала и промямлила: – Что-то случилось, Татьяна Ивановна? Директриса махнула рукой: – Ничего не случилось. Вернее, сначала случилось, а потом… Вчера вечером, перед конкурсом, у Максима пропала аппаратура. – Она выдержала паузу, видимо, ожидая её реакции, но Анна промолчала. – Так вот, конкурс-то он провёл, правда, пришлось ему по городу изрядно поколесить, выпрашивать везде то одно, то другое… Я сегодня утром собиралась уже милицию вызывать. Как вдруг звонит мне Петровна и говорит, что аппаратура нашлась! – Как нашлась? – пробормотала Анна, понимая, что пора непременно что-то сказать, чтобы директриса не заподозрила неладное. – А вот так. На подоконнике возле библиотеки, кстати, стояла. Чудеса! Ну ладно, всё хорошо, что хорошо кончается. Максима только жалко – парень извёлся весь, аппаратура-то дорогая, импортная, сейчас мало где такую найдёшь. Ну и намотался, конечно, по городу, и это с его-то костылём. Замучился совсем. – А кстати, что с ним такое? – Анна облизнула пересохшие губы. – Травма? – Да у него же ноги нет. Протез у него. Анна почувствовала, как кровь стремительно отливает у неё от лица, и немеют кончики пальцев. – Какой протез? – прошептала она. – А ты не знала? Тебе что, никто не сказал? Его же машина сбила лет пять назад. Ему тогда семнадцать было. Никто не надеялся, что выживет, а он выжил. Ногу вот только потерял. Но он себе поблажек не даёт, хотя тяжело, конечно, ему. Чтобы протез хороший поставить, большие деньги нужны, а у него брат маленький и мамаша пьющая. У Анны зашумело в ушах, и она ухватилась за стол. – Анечка! Тебе нехорошо? – испугалась директриса. – Ты, наверно, у дедушки в больнице ночевала? – Да, – машинально ответила Анна. – Да, спасибо. Спасибо вам. Я пойду. Она кое-как добрела до библиотеки, и, закрыв за собой дверь, долго сидела всё на той же кушетке. Потом механически вырвала листок из тетрадки со списком задолжников и начала писать. «Директору ДК «Алмаз» Петренко Т.И. от библиотекаря Ковалевой А.В. Заявление. Прошу уволить меня по собственному…» Закончив писать, она аккуратно сложила листок пополам и вышла в коридор. И обмерла. На пустом подоконнике сидел Максим и в упор смотрел на неё. Да он же всё знает… Ни слова не говоря, он спрыгнул вниз, невольно поморщился и, подойдя к ней, вынул листок из её ослабевших пальцев. Прочитал, скомкал и сунул в карман. Крепко взял её за руку и повёл за собой. Анна кое-как плелась следом, даже не пытаясь протестовать. Больше всего ей хотелось умереть. Прямо здесь, прямо сейчас. Никогда раньше она не чувствовала себя такой никчемной. Уродливой, жалкой, глупой и злобной ехидной. Никому не нужной. Едва отвечая на какие-то приветствия и вопросы попадавшихся навстречу людей, – Анна не подымала глаз, – Макс провёл её за сцену, втолкнул куда-то и запер за собой дверь. Анна машинально огляделась. Это, наверно, и была его аппаратка. На стенах – плакаты с Цоем, «Битлами» и какими-то неизвестными ей раскрашенными физиономиями. Груда аппаратуры, опутанной проводами, от которой Анна поспешно отвернулась. На обшарпанном столе – тоже провода, наушники, какие-то железки, паяльник… Макс усадил её на продавленный диван и сел рядом, глядя на свои руки. – Ты зря моё заявление выбросил, – пробормотала наконец Анна. – Я другое напишу. – Ну и дура, – отрезал он. – Дура, да, – вяло согласилась она. В груди теснило, и было трудно дышать. – Я… очень злилась на тебя. Я хотела, чтоб ты, чтобы тебе… – Она запнулась. – Я… ничего не знала про тебя. Прости. Прости, пожалуйста. Можно, я уже пойду? – Подожди, – сказал он твёрдо. – Ты не виновата. Это я виноват. Анна отчаянно замотала головой. – Подожди, – повторил он, забирая в ладонь её похолодевшие пальцы. – Это я тебя обидел… оскорбил. Мне вообще нельзя было тебя… трогать. – Потому что я такая некрасивая, да?! – она вскочила, вся дрожа. – Да с чего ты взяла?! – заорал и он, ударив ладонью по столу. – Потому что ты… чистая! Ты… настоящая! На таких, как ты, женятся! А я на тебе жениться не могу! – Почему?! – выпалила она, пытаясь удержать прорывающиеся слёзы. – Да потому что я калека! Инвалид! Ты что, не понимаешь? Какое право я имею тебе навязываться?! – Ты дурак, вот ты кто! – закричала Анна, и слёзы наконец хлынули неудержимо, ручьями. – Ты проклятый чёртов дурацкий дурак! Поймав за руку, он силой усадил её рядом и стиснул в объятиях, а она зарыдала так, как никогда в жизни не рыдала, вцепившись в его свитер. Он не мешал ей, не успокаивал, а только крепко держал обеими руками, покачивая из стороны в сторону, пока её всхлипы не стали реже и совсем не затихли. Вытерев ей щёки ладонью, как ребёнку, он заглянул в её покрасневшие растерянные глаза. – Я страшная, да? – шмыгнула она распухшим носом. – Ты самая прекрасная, – сказал Макс убеждённо, находя губами её губы. – Ты ещё и трепач, – пробормотала Анна, когда смогла говорить. – Ужасное трепло, знаешь. Просто уши вянут. – Знаю, – согласился он, расплывшись в своей пиратской ухмылке, и снова приник к её губам. – …И бабник, – она наконец ткнулась носом в его плечо, пытаясь отдышаться. – Был, – уточнил Макс. – Сейчас не буду. – Ты станешь шляться по разным дурацким вечеринкам, а я тебя буду ждать, ревновать и пилить. Шальные его глаза весело блестели: – Конечно… – Ты слышишь вообще, что я говорю? – Конечно… – Ты смеёшься надо мной?! – Конечно… – Убью, – она мстительно просунула руку под его свитер и с упоением провела ладонью по его тёплой груди. – А вот это уже нечестно, – Прерывисто задышав, Макс попытался перехватить её руку и беспомощно расхохотался, когда она опрокинула его на диван и победно уселась сверху. – Ты меня ещё не знаешь, – тяжело дыша, заявила Анна, глядя на него сверху вниз. – Вы меня ещё не знаете, но вы меня еще узнаете… может, вы меня знаете только с хорошей стороны… а я говорю, вы узнаете меня и с плохой стороны!.. – задыхаясь от смеха, скороговоркой пробормотал он. – Тоже мне, подпоручик Дуб! – она тоже засмеялась, не в силах удержаться. – Слезь с меня, – жалобно попросил он. – А то я за себя не ручаюсь. – Вот как? – прошептала она с незнакомым даже себе кокетством. – А что будет, если ты перестанешь за себя ручаться? Макс застонал и зажмурился: – Всё. Я выпустил джинна из бутылки. – Вот именно! – торжествующе заявила Анна. И тут в дверь громко постучали. – Макс! – раздался мальчишеский голос. – Ты где? Ты тут? Они застыли, как школьники, застигнутые врасплох строгим учителем. – Вот ч-чёрт, – ругнулся Макс, стремительно подымаясь с дивана и поднимая на ноги Анну. Она торопливо пригладила волосы и поправила перекрутившуюся юбку. – Счас, Юрок. Щёлкнул замок, и тёмные круглые глаза мальчишки подозрительно уставились на них. – О, – сказал он озадаченно. – Здрасте. А это кто? Анна глубоко вздохнула: – Здравствуй. Я… библиотекарь. – Моя невеста, – одновременно с ней отозвался Макс, положив ладонь на её плечо. Сердце у неё подпрыгнуло. – О, – растерянно повторил мальчик и заморгал. – Вы женитесь? – Ну да, – Макс притянул Анну к себе, прижавшись щекой к её растрёпанной макушке. – Она, знаешь, какая умная? У неё в библиотеке уйма книг. И дома тоже. – Да? – живо заинтересовался Юрок. Глаза его заблестели. – А мне можно будет их почитать? Ваши книги? Я аккуратно читаю, вы не беспокойтесь. И быстро. Я тренировался по методике скорочтения. Её в «Науке и жизни» публиковали! В прошлом году, третий номер. Анна только кивнула, боясь снова разреветься. – Так, – деловито сказал Макс, – считай, что родственники с моей стороны против нашего брака не возражают. Теперь поехали к Андрею Константиновичу… Ехиднушка моя, ну ты чего? Он развернул Анну к себе и снова поцеловал. – Всё у нас будет, – пробормотал он, зарываясь лицом в её волосы. – И так будет, и эдак. По-разному будет. Но будет. Если мы не боимся. Пока мы хотим этого. Пока мы есть. И я буду всё время болтать, потому что это я. А ты будешь меня пилить, потому что это ты. И мы будем любить друг друга такими, какие мы есть. И ты родишь мне дочку, такую же, как ты, умницу и красавицу. Юрок! Будешь племяшку воспитывать? Юрок задумчиво поправил очки: – Буду. Я её научу читать по методике Зайцева, когда ей исполнится три года. Нет, два! – Договорились, – серьёзно сказала Анна.