Ехидна

Анна любила свою работу, хотя признавалась в этом только себе. Институт культуры она только что закончила, – с красным дипломом, – и хоть зарплата библиотекаря была не очень велика, – девяносто пять рублей на руки, – ей вполне хватало. Зато весь день её окружали великие люди, мысли которых, собранные на полках, находились под её ответственностью. Ей нравилось оформлять каталожные карточки, расставлять их согласно библиографической классификации, приводить в порядок фонд, особенно старые, редкие книги, изданные до революции. Когда она брала в руки том с золотым обрезом и иллюстрациями, прикрытыми папиросной бумагой, ей нравилось думать, что именно эту книгу держал в руках Некрасов. Или Писарев. Частенько, расставляя книги, она позволяла себе присесть прямо на стремянку и зачитаться. Спохватывалась она только тогда, когда массивная дверь, скрипнув, пропускала очередного читателя. Читательский контингент Дома культуры тоже ей нравился. Интеллигентные пенсионеры, с благоговением, как и она, бравшие книгу в руки. Вечно спешащие, замотанные студентики, старающиеся всячески к ней подольститься, чтоб она оставила для них нужный учебник. Застенчивые школьницы, переписывающие в общие тетрадки Ахматову и Цветаеву. В общем, жизнь казалась ей вполне сносной. У неё было всё: дом, работа, книги и она сама. Дедушка, впрочем, считал по-другому – из-за своего вечного беспокойства, что вот он умрёт, и она останется совсем одна на белом свете. Анна давно устала ему повторять, что, во-первых, смерть есть категория философская, а во-вторых, она не пропадёт. Одиночество её абсолютно устраивало. В конце концов, это не несчастье, а благо. Есть люди, живущие исключительно во внешнем мире, а вот она предпочитала жить во внутреннем. Кстати, о внешнем мире! От некоторых его представителей ей хотелось держаться как можно дальше. Но не всегда удавалось, увы. Анна болезненно поморщилась, спускаясь со стремянки. Гитарные пассажи – с помощью усилителя и огромных колонок – проникали даже сквозь библиотечные стеллажи, заставляя их явственно вибрировать. Иногда ей казалось, что этот нахальный тип – звукорежиссёр – нарочно ставит звук на максимум, зная, что её это раздражает. Она уже несколько раз жаловалась директору ДК Татьяне Ивановне, и та просила его уменьшать громкость звучания своих малолетних металлистов хотя бы во время репетиций. Как же, ждите! Татьяна Ивановна к своему звукорежиссёру очень благоволила, непонятно почему. Скорее всего, просто жалела, – он хромал, иногда очень сильно, опираясь на костыль. Но это не мешало ему вечно по-дурацки лыбиться. Улыбка у него была очень обаятельная, Анна не могла этого не признать. И вообще он был прямо первый парень на деревне – смуглый, черноволосый, крепко сбитый, зелёные глаза всегда весёло прищурены. Именно таких обаяшек Анна всегда избегала. Пустозвоны. Имя Максим, – как он пояснил однажды с этой своей шалой улыбочкой, –происходит от слова «максимум», и потому он всё делает по максимуму. Анна не стала ему объяснять, что имя это переводится с латинского как «величайший». Чтобы совсем нос не задрал. Мог бы, кстати, взять словарь и посмотреть. Знакомые буквы поискать. Хотя очень хорошо, что она не видит его у себя в библиотеке. Ещё не хватало! Он явился сюда однажды, два месяца назад, когда Анна только устроилась на работу. Видимо, чтоб взглянуть, имеет ли смысл приволокнуться за новенькой библиотекаршей. Но обнаружил, что она – классический синий чулок, тощий, маленький и ядовитый к тому же. И сразу же смылся. Счастье-то какое. В его аппаратной от девиц не протолкнуться, наверное. Всякий раз, когда Анна встречала его в зале или в коридоре ДК, рядом гарцевала какая-нибудь красотка. Все на одно лицо. Ржут как лошади, трясут вытравленными белокурыми гривами. Девяносто – шестьдесят – девяносто. Фотомодельки раскрашенные. Насколько же всё-таки примитивны мужчины! Очевидно, это замысел природы. Программа такая. Размножься максимально, – опять максимально! – отправь свои гены в грядущее и сойди со сцены. Анна знала только одного достойного и порядочного мужчину – своего дедушку. Она посмотрела на наручные часики, – его подарок к шестнадцатилетию, – и поспешила к двери – надо узнать, принял ли дедушка лекарства. Благо читальный зал почти пустовал. – Вероника Васильевна, я сейчас вернусь. Вы ещё посидите? – обратилась она к старушке в круглых очочках, корпевшей со школьной тетрадкой и шариковой ручкой над подшивками «Правды» за 1965 год. Старушка приходила в читальный зал чуть ли не ежедневно, делая выписки из старых газет. Видимо, никак не хотела смириться с тем, что прошлое – прошло. Месяц назад, сразу после неудавшегося путча, директриса посоветовала Анне сдать в макулатуру совсем уж древние газетные подшивки, но Анна не могла этого сделать. Это же память. – Конечно, я посижу, Анечка, – с готовностью отозвалась Вероника Васильевна. Анна улыбнулась ей и поспешила вниз, к телефону на столе у вахтёрши. О Господи, да здесь грохочет, как на вокзале! Прижав ладонью свободное от трубки ухо, она выяснила, что лекарства дедушка принял, и бросила трубку на рычаг. Нет, это невыносимо! Через минуту она уже была в большом зале. На сцене очередная рок-группа терзала несчастные инструменты, а Максим сидел за своим пультом и блаженствовал, откинувшись на спинку стула. Идиот. Ни одной блондинки поблизости, как ни странно, не наблюдалось. При виде грозно приближающейся Анны он снял наушники и подёргал за какие-то рычажки на своём адском аппарате. Гнусные пассажи зазвучали чуть потише. – Ребята просили, чтоб звук был как на концерте, – извиняюще улыбнулся Макс, не дав ей и рта раскрыть. Ага, надеется, что она сейчас растает перед его дешёвым обаянием! – А я прошу… не прошу, а требую, чтоб моим читателям не мешали заниматься! – заявила Анна. Максим перестал улыбаться. – Парням завтра выступать. Кстати, приходи, послушаешь. – Я их уже прослушала, если что! Безо всякого удовольствия. И даже если бы они играли, как... как «Битлз», не пришла бы! – Ну и зря. Сидишь всегда в своей библиотеке, как мышь, со старичками. Приходи, круто будет. Мышь, значит... – Я, может быть, и мышь. Но лучше быть серой мышью, чем какой-нибудь… беззаботной и безмозглой стрекозой! – А быть весёлой и умной стрекозой тебе слабо? – он опять открыто ухмылялся, разглядывая её в упор. Анна даже задохнулась от гнева. Её неимоверно взбесили его слова и белозубая ухмылка, и то, что он смеет пялиться на неё так нагло. Но ещё больше её взбесило то, что под пристальным взглядом его зелёных пиратских глаз она почувствовала ту самую слабость в коленках, о которой пишут в каждой дурацкой бабской книжонке про амур, тужур и прочую белиберду. – Мы на «ты» не переходили, – отчеканила она, вздёрнув подбородок. – Это во-первых. А во-вторых, я не собираюсь быть такой стрекозой. Потому что не желаю привлекать внимание всяких… стрекозлов. – Это ты… это вы про меня? – прищурился он, покачиваясь на стуле. – Ну, если вы себя узнали в этом портрете, – огрызнулась она. Макс ещё больше откинулся на стуле, – так, что его рядом стоящий костыль соскользнул на пол, – и легко расхохотался: – Туше, как сказал бы Д‘Артаньян! А знаешь... знаете, вы не мышь и не стрекоза. Вы ехидна! Сзади раздалось какое-то подозрительное хмыканье, и, оглянувшись, Анна в ужасе увидела, что малолетние металлисты бросили играть и с удовольствием слушают их перепалку, свесившись с края сцены. Покраснев до корней волос, Анна бросилась прочь, слыша сзади уже откровенное ржание и в отчаянии думая только о том, что сейчас все эти придурки критически оценивают её задницу. Уроды! В библиотеке, немного успокоившись, она проводила Веронику Васильевну и, подавив желание запереться изнутри, раскрыла бремовскую «Жизнь животных» с цветными иллюстрациями. Вот и ехидна. Чёрненькая такая. Нос остренький, длинный. Много колючек. Страшненькая. Она вдруг заморгала. В носу защипало. Ненавижу тебя, ты… пират!