obsession

Удар за ударом о скелетную клетку…Тонкие пальцы по сине-лиловым пятнам собственного производства. Взгляд туманный и отуманивающий. И тихое, но пробирающе - острое: - Если тебе правда этого достаточно, то у нас есть месяц. Невесомый выдох несносного углерода куда-то в потолок, частые отстукивания органа о диафрагму. Леденящая терпкость чужой кожи по собственному телу и в награду красновато-сизые пятна, что окрасятся в темно-синий чуть позже. И едва слышное в ответ: -А почему бы и нет. Раз… Два… Три… Пряным бурбоном по капиллярам и венам… Острым осколком в телесную мякоть и четко в висок. А потом угольной пылью на дно пустующих полостей… Месяц…Через 30 дней его выпуск. А потом Чанёль уедет за границу и поступит в какой-нибудь престижный американский университет. Но если всё же есть возможность видеть его, касаться, чувствовать эти 4 недели, то почему бы и нет? Это же лучше, чем ничего? Сэ просыпается с ним в мыслях, в сердце, на кончиках пальцев. Графитные омуты отражают его лицо и широкие плечи. И, наверное, так теперь всегда будет. В ладонях - ледяная россыпь, умело оставленная им той ночью. И мускус его кожи распространяется дымчатыми кольцами по всей обонятельной системе. Сэ в тот раз хотел уткнуться в чужую грудную клетку, чтобы, может, совсем чуть-чуть понять его, прояснить хоть что-то. А вместо этого получил кобальтовые отметины возле ключиц, на шее и на подвздошных костях. Он желал вытянуть некую нить разъяснения, но схватившись за что-то мнимое, сам разложился перед ним на тысячу нитей. А тот затянул тонкие волокна на собственных запястьях, обернув крепко несколько раз. *** У них есть месяц. А значит, у Сэ есть ровно тридцать дней, чтобы распутать клубок собственного отчаяния и помешательства. Тридцать дней, чтобы понять себя, а может даже и Чанёля. У них есть месяц. А это значит, у Чанёля есть ровно тридцать дней, чтобы понять, как образовался фундамент их тяги и близости, и как с ним поступить. Четыре недели для того, чтобы ухватиться за правильную струну еще совсем новой виолончели. Тридцать дней, чтобы научиться играть или чтобы искромсать все струны в мелкие ошметки. Сэхун приходит где-то раз в три дня, слизывая с тонкой чанёлевой кожи мускус вперемешку с мускатом и розовым перцем… Позволяя разбавлять фарфорово-белый ало-сапфировым и графитно-синим... Разрешая спутывать свою сущность с ледяной крошкой из чанёлевых рук, пальцев, костей... Добровольно раскрывая губы, получая влитую в рот мерзкую плазму, что осядет где-то около подвздошных или реберных… А Чанёль туманит яркой люминесцентцией, ослепляет перламутровыми стекляшками, внедряется алмазной пылью под кожу, в тонкие сосуды и хрупкие кости, то ли от любопытства, то ли по-глупости. У Сэхуна саднит где-то чуть ниже ключичной и отдает куда-то в область седьмого позвонка. И с каждым выдохом выходит душа. А с каждых вдохом полости заполняются все больше и больше чанёлевским воздухом. *** - У меня зачет завтра. Я не могу сейчас,- начинает Чанёль как-то совсем безучастно, снимая учебник с верхней полки,- Но, если хочешь, можешь остаться. И, думается, для чего? Да и вообще семь дней назад сказано, что их связывает только одно. - А у тебя есть кофе? - Не люблю кофе. Горечь…Есть горячий шоколад. Можешь взять на кухне. -Странные выводы,- продолжает Сэ какой-то изначально бессмысленный разговор, неся в руках массивную чашку с ароматным наполнимым,- Есть же молоко, сахар… - Я не имел ввиду, что кофе горький. -Ладно. Шоколад тоже неплохо. Чанёль кивает, не отвлекаясь от конспектов. Сэхун наблюдает. За четкой работой пальцев, за невозмутимым взглядом и слегка дрожащим ртом. По сути, откровенно пялится, стараясь отложить где-то в коре больших полушарий каждую линию, каждый контур его лица. Хотя для чего? - Чего ты так смотришь,- не отрываясь, подает голос Чанёль, слегка улыбнувшись. -Я… А я уже говорил, что ты красивый? - Да, кажется. Ты о чем? -Что? -Что для тебя красота? Что значит быть красивым? Сэхуна охватывает странное чувство внутренней переполненности. Мысли разбиваются друг о друга, как волны о дюны. И все что получается выпустить со вздохом: - Ты о внешнем? Или о внутреннем? - В целом. Я же не знаю твоих мыслей,- Пак пожимает плечами, разворачиваясь в пол-оборота. - Я просто не совсем понял вопрос. - Абстракционная красота. Не думал, что человек красив, когда неординарен, необычен? - Честно, не думал…- правдиво, с легкой наивностью в голосе,- Почему ты спрашиваешь? - Ладно. Забудь,- чеканит Чанёль, снова принимаясь за конспекты. Сладковатая молочная пена, приторный шоколад и серая пыль опустошения образовали мерзкий коктейль разочарования и,наверное, бессилия. На губах - едкий сахар и горьковатая недосказанность. Он был ближе, чем Сэ мог ожидать. Его подпустили сегодня к шкафу с какими-то мыслями. А он просто. Не понял. - Я пойду. И чашка с янтарно- тростниковым на дне оставлена на краю стола. И быстрый шаг без оканчивающего до встречи или пока. Сэ спешит домой, шаг за шагом запутываясь все сильней в изумрудно-серой тине. Кажется, что тягучий ил уже затянул по колено и слегка застыл. А гадкая сладость все еще растворяется где-то в стенках желудка. А вязкая ртуть все быстрее бежит по магистралям и отравляет. А Чанёль этим же вечером пройдет тонким лезвием в миллиметр от эпидермиса где-то под ключицей и около четвертого ребра. Потому что человек- это костный скелет, органы и мясо, а не мраморная статуэтка. А красота - всего лишь тонкий слой бледной кожи, которую с каждым днем все сильнее хочется стянуть с себя, как хлопковую майку. Потому что красота внутри если и бывает, то где-то вдали от мерцающих сеульских улиц. Потому что все, что могло быть когда-либо, приняло форму эгоцентризма и антиморали. А все, чего хотелось когда-либо, затянулось вместе со старыми ранами от непонимания. Осталось только одно. Испытать, насколько тебя хватит. Разложиться на тысячу мелких молекул не в мгновение, а постепенно, отколупывая одну частичку за другой. Остается только любопытство и жажда разрушать себя и все вокруг. Интересно ведь, как далеко зайдешь, и насколько же тебя хватит. Раз… Два… Три… Ровно на миллиметр под кожу внутренней части бедра. Может с эритроцитной окраской выйдет и вся грязь? А мальчишка ведь показался ему каким-то близким. Всего на секунду. И где-то в трахее, около огромного кома, вспыхнула легкая искра надежды на спасение, но угасла с первым же тихим: «не понял». Раз… Два… Три… Острием по покровам на тонкой кисти не глубже, чем на миллиметр, не меньше четырех полосок. И на изломах - карминовые капли вперемешку с вязкой сукровицей. Он думает - так обнажают душу: истерзанную, прожженную, сдавленную полиэтиленом. Он считает - так избавляются от того, чего недостойны. *** Снова шорохи простыней и вязкие поцелуи без какой либо теплой отдачи. Яркие вспышки адреналина, падающая кипой одежда на пол. Случайные и неслучайно резкие касания тел. -Чанёль,- удивленно поднятые вверх под нависающим телом глаза и легкое прикосновение к разодранной ключице. -Мм? Аккуратными, полными ласки мазками пальцев по холсту истерзанной кожи и, кажется, души. Невесомыми касаниями губ к дефектным поверхностям. -Перестань,- низкий голос, сбивчивый, с хрипотцой,- я не стою этих твоих нежностей. -Почему? - Ты видишь то, что хочешь видеть, Сэхун. Придя домой, Сэхун листает десятки статей по психологии. А затем почти целый час стоит под прохладным душем, прижимаясь спиной к холодному кафелю. Только бы вымыть с себя чужие пальцы. Только бы стереть чужие мысли. Только бы выскребсти все беспокойство, в котором, увы, не нуждаются. А Чанёль не спит уже вторые сутки. Вчера - банальная бессонница, а сегодня - глупый интерес. Потому что забавляет, когда не чувствуешь вокруг пространства и земли под ногами. Потому что любопытно, под какими пытками организм все же даст слабину или даже сломается. Да и,если задуматься, на столе целая стопка конспектов. Наверное, есть смысл их повторить. *** После пройденных уже семнадцати дней, из которых порядка шести проведены не в своей постели, Сэ становится тяжко. Что-то давит толстыми сталактитами на стенки психики все сильнее с каждой секундой. Тиски сходятся на висках, хрупких запястьях, тонких щиколотках. Вот уйдет Чанёль, а что потом? Чужие мысли уже смешались с серым веществом, а бархатность тонкой кожи застыла на длинных пальцах. - Тебе нужно найти девочку, ну или мальчика. Или хотя бы какую-то крепкую опору. Ты хрупкий, фарфоровый. Один ты сломаешься. - Не хочу я. Только тебя хочу. - Это мнимо. Только лишь потому, что я кажусь тебе интересным. - Не говори за меня, ладно? Я могу и сам разобраться . - Я не хочу мучить тебя. Ты не заслуживаешь,- шепчет, обжигая горячим, как магматическая жидкость, дыханием. - Я сам на это пошел. Сам согласился. Ты уже забрал, все что мог. Возможность касаться тебя эти последние дни- не отнимешь. -Извини, Сэхун… Как знаешь… Обратно Сэ не идет- бежит, марая подошвами серый ребристый асфальт. Смешаться бы с ветром, раствориться, не чувствовать… А Чанёль снова строит какие-то планы и просеивает мелкие песчинки через сито, а затем слагает добротный замок. Только вот он знает, что это здание, как только приобретет лицо, сразу будет разрушено собственными руками или голыми пятками. Потому что все слишком хрупко и несостоятельно. Потому что все своё - мерзко. *** Приближение к концу все сильнее буравит легкие и рассудок. Пятикубовым бы без наполнения с острой иглой прямо в яремную вену. Заряженной винтовкой бы четко в висок одним выстрелом… Он не помнит, когда именно стал засыпать, чувствуя его запах вокруг себя, а просыпаться с привкусом его на губах и именем в мыслях. Не помнит, в какой момент его органы стали сплетаться, связываться и ныть от легких прикосновений. Не помнит, когда впервые понял, что все слишком размыто, эфемерно и бесконечно. Он думал, что просто есть люди, которые патологически не способны не затягивать на дно вместе с собой. Считал, что есть те, кто просто не может не подчинять себе других, не властвовать. И никогда не задумывался, что просто есть те, кто патологически не способен на счастье. Притом не только на его отдачу, но и на его принятие. Липкой патокой втекает медовая приторность, и тяжелыми хлорными соединениями заполняются костные ткани. Кровь Сэхуна- переслащенный шоколад с мускусом и неприлично яркой фуксией вместо эритроцитов. Кровь Сэхуна- вязкая ртуть, пропитанная его именем. *** Последний день призрачен, полупрозрачен, окутан дымчатым смогом. Чанёль перебирает пряди, цвета жженого сахара, изредка непреднамеренно касаясь мочек ушей и острых скул. - Чанёль,- с отдышкой и хрипотцой,- Я, кажется, люблю тебя. И Чанёль прижимает сильными руками ближе к себе тонкое тело. -Я бы, наверное, мог любить тебя. -Как твои экзамены? -Неплохо. Могло быть лучше, но мне и этого хватит. -Чанёль, ты лечишься?- дрогнувшим голосом осторожно спрашивает Сэ. - Я… не болен. -Наверное, тогда болен я. -И чем же? -Тяжестью твоего воздуха. Вообще, знаешь, немного удручает. -Прости. Это пройдет - все проходит. -А если я не хочу? - Тогда ты глупый. -Наверное,- и кладет голову на чужую грудную клетку. А затем затянуто-длинный поцелуй с вывернутой под ребра душой Сэ и холодной расчетливостью Чанёля. Потому что его кровь по-прежнему дробленое стекло вперемешку с алмазной крошкой. *** Несмотря на глупые ребяческие сэхуновы надежды, Чанёль уходит, оставляя удушающий мускусный шлейф и меловую пыль на подушечках пальцев. Протыкая въедливым антацитовым стержнем мягкие ткани и грубые кости, внедрился во все, что внутри. Он видит его везде: во сне, в дымовом тумане, в каких-то фантомных образах. И ему кажется, будто блудливые ледяные пальцы до сих пор касаются чувствительных точек. И грубый, терпкий голос все также шепчет миллионы раз в короткие двадцати четырех часовые стуки: « Я не болен» И вслух отвеченное слишком жеманно и приторно, как послевкусье мерзкого шоколада: «Тогда болен я.» Чанёль говорил ему в тот день, что все проходит. Вот только- не прошло…