Лучшие друзья

Пушкин сел Пущину на колени и стал яростно целовать его. Он переходил из крайности в крайность: то нежно облизывал его шею, лицо, то чуть ли не впивался зубами в губы своего уже не друга, оставлял засосы на открытых участках кожи, которые вскоре будут ярко выделяться. — Ты не такой… Прошу, не делай этого! — в момент небольшой передышки (Пушкин, продолжая удерживать товарища, не позволяя тому вырваться, стал быстро того раздевать; руки его тряслись — вероятно, от перевозбуждения; твердый стояк упирался в живот Ивана, благо, их разделяла сорочка поэта и рубашка его друга)  начал умолять Пущин. Голос его охрип, ведь, как бы он сам этого не хотел, Александр оказался довольно умелым в этом деле — и уже через какое-то время и сам Иван почувствовал, что брюки стали ужасно тесными. Александр посмотрел на товарища необыкновенно удивленным взглядом. — Наслаждайся моментом… Я обещаю, тебе понравится. И ты войдешь во вкус, когда мы начнем, — ласково сказал Пушкин. Сказал бы кто Пущину вчера, что его лучший друг - гей, он бы не поверил. А если бы его все-таки смогли убедить, то он ни за что, ни за какие деньги не поехал бы к нему, но уже поздно что-либо менять. Его губы распухли, вся шея была мокрой от языка Александра и немного болела, волосы были взъерошены. За окном все еще бушевала метель, завывания которой были слышны в доме, даже несмотря на треск поленьев в печи. Солнца было не видно, но потому, что начало темнеть, можно было догадаться, что наступает вечер. Если закричать, никто не услышит. Конечно, по близости есть живые люди, правда теперь Иван был не уверен, что они живые, ведь кто знает этого поэта-маньяка не факт, что они его услышат, даже если он закричит громко. А другого шанса уже не будет. Пушкин заткнет ему рот так, что он не сможет даже пискнуть. Эти мучительные долгие поцелуи… Пущин не верил, что ЭТО — реальность. Здесь явно что-то не так. Пока Александр увлеченно выводил на его шее разнообразные, понятные только ему самому узоры, Иван сильно прикусил свой язык, чтобы испытать боль. «Давай, просыпайся! — приказал товарищ поэта сам себе. Но даже не открывая глаз, Пущин понимал, что он все еще там, в злополучной комнате с другом… Если его, конечно, все еще можно считать другом. — Это не сон. А это — не Саша! А что, если…» — Ты влюблен? — вдруг спросил он. Поэт прекратил водить языком по шее возлюбленного и, немного отстранившись, посмотрел тому в глаза. Красивые, завораживающие глаза. — Ты влюблен… в девушку? — быстро пояснил Пущин, а не то Пушкин по-любому сказал бы, что он любит его, Ивана Ивановича! — Ну… Есть тут одна баба. Я про нее стих написал. Потом послушаешь, а сейчас — тссс, — прислонив палец к своим губам, прошептал поэт. — Я люблю тебя, как никого другого. Мне больше никто не нужен! — тихо добавил он. Это не то, что ожидал услышать Пущин. Совсем не то. — Мы с тобой так похожи, — нежный поцелуй в губы, которым Пушкин не давал своему уже не другу сказать даже одного слова, — учились в одном месте, — снова поцелуй, — встречались почти с одинаковыми девчонками, — еще один поцелуй. — Я хочу создать стихотворение про такое прекрасное создание, как ты! — неожиданно воскликнул поэт. Лицо его стало задумчивым, взгляд пал на камин, но через несколько секунд он вновь посмотрел на товарища. — Придумал! Ну так решись же! Соединимся мы в наш единичный слой, Не будет, правда, все как раньше, И будут трудности у нас порой… Решись, мой друг, на этот подвиг! Мне очень хочется тебя поцеловать… Скажи, дружище, есть меж нами продвиг? Или один я должен этот «танец» танцевать? О, твои губы! Нежный аромат! О, волосы твои, кудряшки… Сочнее выглядишь ты даже, чем томат! Готов тебя я записать на «обнимашки»! — Неплохо вышло… Ты что, спятил совсем? Ты ведь не выпустишь это в газету?.. — с надеждой, и в то же время отчаянием, пробормотал Иван. — А почему бы и нет? — загоревшись идеей, скорее утвердил, чем спросил, Александр. — Сам сказал, что неплохо вышло Я люблю тебя, Ваня! А все, что я люблю, имеет адресованный себе стих! И ты — не исключение! — немножко обиделся поэт-гей. — А теперь приступим к самой важной части этого «танца»?