Изгнанники: Амулет Шертрана

      Подергав меня за нить слияния и убедившись, что я весь в полном внимании, Корнаэль поделился со мной новым открытием, на что я послал ему волну своего одобрения. И снова углубился в манускрипт, стараясь вникнуть в тайны магии неизвестных существ, оставивших нам «подарок» в виде полного военного арсенала.       – Не, ну Руд! – возмущенный до предела, Корнаэль ворвался в комнату. – Я тут расписываю, как можно использовать некоторые виды накопителей, которые сам придумал, а ты меня как щенка, по голове погладил и откинул!       – Ну вообще-то я занят, – смотреть на свое всклокоченное чудо, вырвавшееся из лаборатории всего второй раз за декаду, было приятно. – Ладно, прости. Что ты там хотел мне рассказать?       – А то, – Карни без церемоний уселся мне на колено, прямо перед нами вывесив интерактивную схему накопителя. – Что теперь возможно установить прямые каналы с пространством, чтобы...       Я его слушал. Честно. Но при этом не слышал, в очередной раз уйдя в собственные воспоминания. То ли его голос на меня так действовал, то ли сознание выбирало те редкие минуты нашего единства, когда мы слиты, чтобы отключаться, уходя на глубинные слои, без полного погружения в самосозерцание... И порой мне казалось, что и Карни это прекрасно понимает, появляясь в моем обозримом пространстве только для того, чтобы дать подумать.       А я вспоминал свою жизнь после того памятного дня. Ощущение времени с того момента для меня пропало. Годы, а может и десятилетия я провел в зараженных, буквально осушая себя до состояния скелета. Изредка возвращался к устроенному моими ребятами комплексу где-то посередине зараженных земель, чтобы поесть. И снова уходить вглубь, чтобы найти кряж, увидеть тот проход, скрытый от нас Мербеном, и достичь арсенала, для того, чтобы достать все то, что там было, и с помощью этих артефактов узнать все недоступное, и даже попытаться отомстить.       Понимание того, что я пытаюсь драться с потоками воздуха – настигло меня не скоро. Но все равно я упорно продолжал свой нелепый труд, за краткие моменты отдыха, узнавая новости. И о том, что купол был разрушен. И о том, что только наличие на западном зараженных земель спасло материк от регресса, потому что магию вытягивало искореженное пространство, продолжая оставлять только крупицы. И о том, что мой эльф стал сильнейшим магом планеты, продолжая совершенствоваться. И даже о том, что именно он предложил мне помощь, слияние, в котором мы могли бы найти арсенал.       До этого я не хотел даже видеть его. Не как напоминание о фениксе, а потому что полностью вычеркнул его из своей жизни. Ведь я дал ему все, что он хотел, и теперь моя помощь была больше не нужна. А то, что я был ему придан в спутники – уже понял. Как и то, что всю мою жизнь, изначально простую и беспечную, превратили в полигон, изменяя и корректируя меня, чтобы я был достоин его присутствия. Временами становилось тошно от того, что я всего лишь пешка при большой фигуре. Временами понимал, что даже пешка при короле может изменить игру.       Постепенно я начал понимать то, до чего не мог дойти раньше: да, меня изменяли, но при этом меняли не только для моего эльфа, но и для меня самого. Стал бы я таким сильным, если бы остался простым прожигателем жизни? Стало бы меня интересовать все это? Сумел бы я добиться полного слияния с одним из сильнейших магов мира, теперь будучи уже не только его донором, но и полноправным партнером, магом, не на много меньшей силы. И понимал, что пройти эту дрессуру был должен. Это не столько помогло ему, сколько раскрыло меня. И это осознание постепенно смягчало мою боль, позволяя смотреть на мир не через черную пелену ярости, а уже задумываясь над тем, что произошло и как.       А в определенный момент появилось и осознание того, что только я и никто иной не был виной смерти Мербена. Точнее, не виной, а источником. Феникс, пожелай он того, мог бы просто выбрать жизнь обычного бессмертного, чтобы остаться со мной. Но он пожелал истлеть во всех отражениях кряду. Нелепая, отчаянная смерть, возводящая его в ранг самоубийц, показывающих, что лучше уж никак, вместо того, чтобы как-нибудь. Вызов всему обществу фениксов и тех, кто выше, только бы донести свою мысль, свою боль до тех, кто запрещал фениксам любить. И я понял его.       Не скажу, что моя боль стала от этого меньше. Скорее она притупилась, позволяя продолжать упорный поиск, не разбиваясь о собственные стены. Да и ненависть к фениксам, как таковая, прошла. Они не виноваты в том, что им запретили быть такими, какими они хотят быть сами. Не виноваты в том, что испытывая эмоции в десятки раз сильнее, чем любое живое существо, обязаны отказываться от некоторых, потому что это не принято.       Сначала я начал винить в этом тех, кто стоит выше фениксов, решив, что именно они запрещают любить, но после ряда слияний с хранителем или точнее с отголосками его силы, что временами начинали пробуждаться во мне, уловил информацию, что этот запрет идет только по той простой причине, что фениксов, изначально нематериальных, хотят лишить любого своего материального проявления. И любовь, та, плотская и яростная, которая возникает в некоторых из них – это не больше, чем желания воплощений.       Так думали Они, запрещая опускаться до такой низменной энергии. Но фениксы любили не телом. Они любили душой. Любили так, что мир мог содрогнуться и расслоиться, имей они хоть немного больше силы. И все проявления их любви в физическом виде, это была дань нам, существам из плоти и крови. Они жаждали слияния с теми, кого признавали равными себе, они буквально впитывали суть того, с кем делили свою жизнь, воспринимая их как часть себя. Неотделимую, равнозначную.       Постепенно, с помощью Хранителя я понял, что будь я чуть менее приземленным, и мне бы в какой-то момент было открыто полное слияние с ним, и тогда бы у Мербена было бы не сто проекций, а сто одна. Вот от чего, не понимая сути любви фениксов, ограждали их те, кто был над ними. И от этого становилось еще больнее. И одновременно понятнее.       Мы, с Корнаэлем со временем установили практически ту же связь. Точнее, плотское проявление наших отношений в большинстве случаев было только в объятиях и прикосновениях. А все остальное – на уровне духа, сплетенного воедино, с некоторого момента настолько, что нам не требовалось даже находиться рядом, чтобы все понимать и осознавать. Но при этом нужда друг в друге все еще проявлялась. Невозможно отделить одно от другого. Точнее, пока еще душа нуждается в теле. А разбить эти оковы, сохранив целостным сознание, мой эльф пока еще не мог, хотя и бился над этим.       А потом, в этом слиянии, доведенном буквально до апогея, мы увидели тонкую, едва заметную точку входа, вновь ворвавшись в то, закрытое пространство... И вынесли все. Полностью. Точнее – вынесли свертку пространства с самим арсеналом внутри, поместив его в пространстве фениксов, выделенном лично нам. И теперь именно здесь Карни занимался своими исследованиями, все еще продолжая совершенствоваться и изучать возможности каждого из артефактов, чтобы дать как можно больше пользы, лишив как можно большего негативного воздействия. А еще точнее, он брал исходник, перерабатывал каждую магическую связку, исключая большую их часть, делая артефакты примитивными, но действенными, чтобы те не могли нанести вреда. И только потом уже передавал их на всеобщую разработку техномагам, во главе которых с некоторого времени стоял Клейн, осмелившийся до такой наглости, чтобы предложить руку и сердце моей жене.       – Руд... Руд! Драконище!.. – Карни буквально выдернул меня из собственных мыслей. – Гости к нам!       – Не понял?.. – большую часть времени, как и сейчас, мы проводили в пространстве феникса, куда не мог заглянуть никто, кроме самих фениксов. – Кому мы понадобились?       – Требуют права войти, – пожал плечами Карни, так и оставшись сидеть у меня на колене. – Если не ошибаюсь, то это Арлен с молодым фениксом.       Я только поморщился. Не смотря на то, что ненависть моя уже угасла, боль по-прежнему тревожила сердце.       – Открой, – выдавил я из себя, тут же натянув десятки щитов. – Ну, приветствую тебя, полный. Есть что сказать?       – Вообще-то есть, – Арлен шагнул в наше пространство. – Присесть разрешишь?       – Садись, – я воссоздал диванчик, а так же столик с напитками и закусками. – Ты же знаешь, что...       – Что ты всем высшим, а так же хранителям пообещал изменить всю нашу структуру, – Арлен вытолкнул вперед девочку. Молодого феникса, скорее всего первого цикла, которая смотрела на меня с отчаянием и надеждой. – А так же знаю, что ты поклялся очень серьезной клятвой... – он скривился. – Поклялся на уровне не слов, а духовного восприятия, то есть, твоя клятва была запечатлена в истории миров, наложив на них собственные шрамы. Поклялся, что если найдешь мага, который был виной всему тому, что произошло в вашем мире, то заставишь его ощутить каждую минуту той боли, через которую прошел сам.       – И?..       – Такие обещания не остаются без ответа, корежат миры и вероятности, а ко всему прочему и тех, кто выше нас, заставляют воспринимать клятву, как вызов, и естественно, отвечать на него. На твой вызов ответили и дали тебе того мага, который совершил все то, что изломало ваш мир, уничтожив большую часть воплощений Рафшена и лишив жизни Мербена, – он подтолкнул девочку ко мне. – Это – ее вина. Но, прежде чем ты накажешь юного феникса, который еще не прошел даже первого цикла, позволь мне рассказать все, что я выяснил.       – Позволяю.       Спокойно ответил я, успев в нашем слиянии с Корнаэлем переброситься тысячей фраз. И насчет того, что нам позволяют просто взять жертву, и насчет моего желания крови: защитить женщину любого рода, независимо от того, что та сделала. И по поводу того, почему Арлен так поступает...       – Видишь ли, до первого цикла каждый феникс проходит обучение в некотором пространстве. А вот эта милая маленькая леди сбежала, решив свою энергию, полученную от создателя, использовать во благо... Думаю, тебе говорили о том, что каждый феникс в определенный момент все, что считает лишним, но не подверженным уничтожению, сбрасывает в свое дитя. Так вот, в это дитя была сброшена самоотверженность, стремление и обновление. И то, как она этим воспользовалась – только ее вина. Девочка не увидела лучшего варианта, как взрастить в своем разуме идею о том, что отсталые миры отстали только по той причине, что у них нет таких гениев, которые создали лучшую жизнь на более сильных мирах. Она не подумала, что миры разнятся не только знаниями и умениями, но и степенью духовного роста. А так же широтой сознания и духа. Поэтому, недолго думая, взяла и совместила технологии мира, давно находящегося за уровнем вашего сознания, с вашим миром. А для того, чтобы не выискивать артефакты по одному – начала копировать их с исторического хранилища, пересылая раз в несколько декад, по одному, любопытствуя и следя за реакцией вашего народа.       – Хочешь сказать, что все, что случилось, – гнев полыхнул во мне с неимоверной силой, заставив девочку вскрикнуть и отшатнуться. – Это по ее вине? Что нам, как подопытным мышам, скармливали все, что пришло ей на ум? – девочка, упав на колени, дрожала всем телом, молча заливаясь слезами. – Что нас использовали только как... как эксперимент?! Ты хоть понимаешь, что сделала?! – рявкнул я, заставив ее вздрогнуть и сжаться еще сильнее.       – Да, – Арлен кивнул. – Я рассказал ей все, что она сделала. Показал то, как искорежила мир, и как лишила жизни одного из своего племени, второго искалечив на целый период. И она сама выказала желание прийти сюда и получить свое наказание, даже если оно будет для нее смертельным.       – Как ее зовут? – гнев, как возник, так и утих: Карни, понимая, что я на грани срыва, всеми силами пытался успокаивать меня, при этом не воздействуя на уровни сознания, прекрасно зная, что клятва, какой бы она ни была, должна быть исполнена. Слишком высоко я тогда залез, произнося ее. И не исполнить ее, то же самое, что навлечь гнев высших на себя.       – Эрсэвен.       – Дитя одного с тобой и Мербеном рода, – я горько усмехнулся. – Ты понимаешь, как она должна винить себя, узнав, что убила брата?       – Она и винит, – пожал плечами Арлен. – Винит настолько, насколько только может винить себя феникс.       – Что ты скажешь, девочка? – я подошел, приподняв голову молодого феникса. – Сама же понимаешь, что твоя вина велика.       – Дракон, – девчушка дрожала всем телом, но при этом не ощущалось, что она сдалась или унижается. – Я принесла вред многим, я убила собственного брата. И все, что ты пожелаешь сотворить со мной, каким бы оно ни было, и что бы в себе не несло, я вынесу, как кару, не пытаясь освободить свой дух. Ты говорил, что я буду ощущать каждый миг, каждую секунду твоей боли, и все равно я не искуплю своей вины перед тобой и перед теми, кто пострадал по моей вине. Мсти за всех, дракон. И так, как на то будет твоя воля.       Она говорила так отчаянно и с таким чистосердечным раскаянием, что я едва не сдался. Горячие слезы из ее глаз катились по моей руке, а взгляд оставался все таким же чистым и ясным. Взгляд того, кто был уверен в том, что даже своими мучениями и своей смертью не искупит всего того, что сотворила.       – У меня есть наказание для нее, Арлен, – спокойно произнес я. – Я хочу, чтобы она узнала, что такое боль потери. Моей потери, – добавил я. – Считай с моего разума все, с момента гибели Мербена.       – Жестокое и необычное наказание, – помрачнел Арлен. – Это будет убивать ее долго. Очень долго.       – Я не сказал, чтобы все это ты вложил в ее разум! – рявкнул я. – В кристалл! Все! От первого момента и до сегодня! И если она захочет быть фениксом, если у нее хватит сил и ответственности – пусть считывает тогда, когда захочет, и столько, сколько захочет! Мое наказание будет в том, что фениксом она не станет до тех пор, пока не поглотит последний гран моей боли! – уже проревел я, выпустив все сдерживаемое вовне, позволив фениксам утонуть в этой бездне отчаяния и одиночества. – А если не захочет... Высшие ей судьи, – махнул я рукой.       Арлен помедлил только мгновение, а потом поднялся с дивана, встав на одно колено.       – Ты выбрал наказание, ты исполнил свое обещание, но сделал так, что сберег жизнь моей сестры, – взглянул он на меня, а потом опустил голову. – Благодарю тебя, дракон.       – Никаким наказанием не вернешь жизнь тому, кого убила она, – я кивнул на девочку. – И никаким наказанием не сотрешь боль с ее души. Наоборот, понимая, что наказана, она бы ощущала, что искупает свою вину. А я не настолько сердоболен, чтобы позволить убийце очиститься. Пусть живет с этим. И пусть знает, что в этом мире живет дракон, которому она нанесла рану, располосовавшую его душу. Идите. Не хочу вас видеть больше, – закончил я, переместившись в наш особняк.       – Сволочи... – уже избавившись от присутствия фениксов, я позволил себе уйти в собственную боль. – Почему сами не наказали, почему я?..       – Руд... – Карни прижался ко мне со спины. – Арлен же сказал, что ты произнес клятву не только словами, а значит, и наказание должен был определить ты.       – Мне не легче от этого, – сердито стер слезы со щек, ощущая, что пожалел только потому, что это был феникс женского рода... А еще потому, что это был ребенок, не понимающий что творит.       – Господин, к вам гости, – произнес мажордом, склонившись и пропуская какого-то рыжеволосого парнишку.       – Что еще?! – рявкнул я, застыв, когда обернулся.       – Ну, вообще-то привет, мелкий, – неуверенно, ломким голосом произнес тот. – Не уверен, что теперь это звучит правильно, но не называть тебя мелким просто не могу. А еще могу сказать, что ты сделал последний правильный шаг в своих вариациях, чтобы тебе отдали меня. В полное пользование. Лет так на двести...       – Мербен!!! – рванулся я к нему, упав на колени, прижимая к своей груди. – Мерб... Жив, чертяка... Как же так...       – Мало что помню, многое что закрыто, мои силы и мои умения, как мне талдычил Ар, так и вовсе проявятся только после двухсот лет этакого сна сознания.       – Мерб, – я счастливо рассмеялся, лаская его волосы, трогая лицо, изменившееся, тонкое, юное... совсем мальчишка, если бы не миллиарды лет за плечами. И ощущая тот же огонь, что сквозил в его сути до этого. – Рад... Безумно рад! Без твоих возможностей, без всего! Ты! Родной, любимый, единственный!.. – я прерывисто дышал, подавляя собственное ликование, а потом расхохотался. – На двести лет! Ты с ума не сойдешь?       – Ну, – он прижал меня к себе, – потому меня тебе и дали, что ты в состоянии усмирить полного феникса, прошедшего преждевременный цикл. Сказали, что ты знаешь больше, чем в таком состоянии знает феникс, – он беспомощно улыбнулся. – Нет, я отлично помню, что у нас было! Прекрасно осознаю, что изменился! – и развел руками. – Но хоть убей, не помню, каким я был и что умел. Сокрыто. Восстанавливать тебе. И как сказал мне Ар, ты это сможешь сделать.