По дороге в темноту

Элла отчаянно суетилась у плиты, активно переставляя сковородки с одной конфорки на другую, пытаясь освободить самую большую из четырёх так называемых «подставок на плите» под старенький чайник цвета сочного персика. Как опытной хозяйке, ей с особой лёгкостью удавалось за считанные секунды выловить свежеиспеченный блинок из специальной сковороды и следом залить тесто под новый блин, проверить варящиеся яйца в соседней кастрюльке и убедиться, что тостер ещё не выплюнул подгорелый хлеб. Женщина никогда не умела сидеть без дела, и каждое утро с восходом солнца она бодро поднималась, любопытствуя, что же приготовил ей грядущий день. Элла Холт всю свою жизнь отличалась сильнейшей любовью к подвижному образу жизни: женщину было невозможно застать сидящей на диване за просмотром телевизора или лежащей в саду на гамаке. Она проводила первую треть дня за готовкой, вторую за уборкой дома, третью за стиркой и без того чистых вещей, успевая между всеми делами ухаживать за личным садом, делать покупки, оплачивать счета и недолго встречаться со старыми подругами, которых она знала уже много лет. Элла была уникальной: вечно жизнерадостная, активная, молодая душой и бодрая духом, она умела оказывать незаменимую поддержку, славилась поистине добрыми шутками и терпеть не могла людей, ставящих бокалы с разного рода напитками на журнальный столик, не используя при этом подставки под стаканы. Она цеплялась за возможности, хватала нужные ей моменты, была вечным оптимистом и просто умела по-настоящему беззаботно жить. Пока трагически не погибла её дочь. Узнав о несчастном случае с загоревшимся автомобилем, миссис Холт впервые за всю свою долгую жизнь присела на диван посреди дня. Впервые за долгие годы она почувствовала острую боль в сердце, ощутила нехватку воздуха и с трудом протёрла глаза, пытаясь избавиться от возникшей белой пелены. Запив горстку разноцветных таблеток стаканом воды, пожилая женщина накинула на свободный трикотажный халат кардиган и побежала, что было сил, в билетную кассу, чтобы купить авиабилет на ближайший рейс к семье. На похоронах Элла еле сдерживала рвущийся изнутри вопль, оглушающий от боли крик: вытирая белым платочком слёзы из уголков глаз, она в панике зажимала рот, ощущая своё бессилие и беспомощность. Она позволила дочери умереть. Осознание того, что она сейчас хоронит свою вечную малышку, приходило постепенно: слушая, как священник провожал женщину в новый путь, у неё перехватывало дыхание, сердце замирало; поднося к гробу цветы, ей не удалось остановить поток слёз, то и дело капающих на лицо дочери. И в тот момент, наблюдая, как гроб с молодой женщиной, у которой впереди было ещё столько лет, которая ждала внуков и правнуков, медленно опускали вниз, Элла теряла самообладание. Понимая, что больше никогда не услышит от дочки тёплых слов: «Привет, мамуля!», что больше не сможет пожаловаться ей на очередной бессмысленный налог в Сальтильо на содержание стиральной машины в доме, что не сможет любя отругать дочь за неправильное мытьё чайных ложек, миссис Холт чувствовала сильнейшее головокружение и удушье. Она больше не увидит свою дочь. Элла обернулась, чтобы посмотреть на свою осиротевшую внучку: Людмила стояла со стеклянными глазами, перебирая тоненькими пальчиками подол чёрного платья. Горе от потери родителей преобразило вечно цветущую и сияющую девушку: теперь под глазами красовались большие мешки, щёки впали, очертя тонкую линию проходящих скул; и без того постоянно сидящая на диетах, Людмила заметно исхудала, о чём свидетельствовали сильно торчащие рёбра и тощие руки, обтянутые чёрными рукавами до кистей. Пожилая женщина не понимала, почему Людмила не плакала всю церемонию: ни слезинки не скатилось по щеке девушки. Элла догадывалась, что каждый человек воспринимает горе по-своему, но она в жизни не видела человека, который не проронил бы слезу на похоронах близких людей, особенно родителей. Однако, глубоко ночью, спускаясь с лестницы, бабушка обнаружила свою внучку за просмотром семейного фотоальбома, то и дело всхлипывающую, старающуюся не выдать свои истеричные вздохи. Душевная боль только набирала свои обороты: она не исчезала, а превращалась в физическую. Элла осторожно присела к Людмиле, крепко обняла её, и они обе дали волю накопившимся чувствам, громко и отчаянно заплакав. На следующее же утро Элла помогала внучке собирать вещи: идея бабушки о переезде до конца учебного года казалась Людмиле лучшим выходом, ведь она сейчас в последнюю очередь хотела оставаться в родном городе одна, где всё напоминало о болезненной утрате. Они забрали документы из школы, наскоро закинули всю мебель в доме упаковочной плёнкой и, ничего не сказав соседям, выехали на такси в аэропорт. Они заряжали друг друга энергией, отлично находили общий язык и даже в каких-либо разногласиях никогда не ссорились, а решали проблему мирным путём. Людмила помогала бабуле по дому, делала всё, что было в её силах, чтобы отблагодарить бабушку за вечную поддержку. Эллу поразительно удивил блеск в глазах девушки, когда она предложила ей остановиться в бывшей маминой комнате: все годы, что Присцилла провела в другом доме с мужем и дочерью, Элла не прекращала наводить порядок в комнате дочки, стремясь сохранить всё в первоначальном виде. И сейчас Людмила, заходя в свою-мамину комнату, чувствовала нерушимую связь с матерью. Так, словно она сейчас была рядом. Людмила любила бабушку всем сердцем, каждой своей клеточкой, и это было взаимно. Они нуждались друг в друге, и теперь их трудно было бы разлучить. - Доброе утро, бабуль! – зевая, произнесла Ферро, заходя на кухню и убирая волосы в хвост. Блондинка знала, бабушка терпеть не могла, когда волосы сыпались по всему дому, особенно на кухне. Несколько раз бабуля даже шуточно грозилась отстричь локоны внучки, но обе понимали, что такого никогда не случится. - Привет, дорогая, – Элла чмокнула внучку в макушку, накладывая в тарелки свежеиспеченные блины и тосты. - Ох, спасибо! Приятного тебе аппетита. - И тебе, – Элла наконец присела, чтобы позавтракать. – Я слышала, ты вчера поздно легла спать. Бессонница? - Да, не могла уснуть, – пролепетала Людмила, размазывая черничное варенье по хлебу. Девушка не хотела признаваться, что узнала всё о своей семье. Блондинка сначала хотела кое-что проверить. - Ну, бывает. Тебе в школу к девяти? – Людмила кивнула бабушке, смакуя блинок. Бабушкина еда всегда была любимой пищей девушки. – Хорошо. Можешь взять мою машину, она мне сегодня не понадобится. Позавтракав, Людмила поцеловала бабушку в обе щёки в знак благодарности и побрела собираться в школу. Девушка даже боялась предположить, что выкинут её новые друзья на этот раз.

***

- Проснись и пой, сестрёнка! – Макси очень наглым образом, в чём бесспорно была уверена Камилла, запрыгнул в постель к девушке, щекоча и щипая её. Ками, что-то буркнув в подушку, развернулась, дала брату хороший щелбан в лоб и легла обратно, с головой укрывшись одеялом. – Я не понял, чего ты разлеглась? Вставай, в школу опоздаешь! - Макси, мне очень-очень плохо, оставь меня в покое, – жалобно прохныкала девушка из-под одеяла. – Папа знает, что я не пойду сегодня на учёбу, так что иди отсюда. - Но именно он просил тебя развеселить, подбодрить! – наигранно хлопая в ладоши, ёрзая и подпрыгивая, брюнет не отлипал от сестры, которая так молила его отстать. Позже Макси понял, что с ней действительно что-то не так, и тихонько прилёг рядом. – Эй, Кам, ну что случилось? - Ничего страшного, поверь. Просто я действительно сегодня плохо себя чувствую, отлежусь пару дней, и всё будет отлично, – хоть Камилла и попыталась изобразить улыбку, бледное лицо девушки говорило, что всё плохо. Макси, посмотрев на часы, смекнул, что если сейчас не выйдет в школу, то получит ещё одно наказание, которое ему сейчас совсем не нужно. - Я только тебе окна открою, а то совсем духота в комнате. – Парень раскрыл плотные шторы цвета яркой магнолии, и Торрес поморщилась, снова засунув голову под одеяло, когда солнечный свет ударил ей в глаза. Через несколько секунд, вдохнув аромат свежего чистого утра, девушка вылезла. - Почему так сильно пахнет скошенной травой? Запах божественный! – пролепетала Камилла, мечтательно закрывая глаза и чувствуя, как сочный аромат наполняет её лёгкие. - Я утром скосил, – признался брат, и, заметив вскинутые от удивления брови Ками, добавил, - папа заплатил мне двести песо. - А, теперь всё встало на свои места! – Камилла захихикала вместе с Макси. – Иди, а то и правда опоздаешь на занятия. - Забыл спросить: Диего-то знает, что тебя сегодня не будет? Ты не звонила ему? - Нет, и ты не говори. Не смотри так на меня, всё в порядке! Мы сами разберемся. - Милые бранятся, - не успел продолжить Макси, как словил летящую ему в лицо плюшевую собаку, – отработай бросок, сестрёнка. Люблю тебя! Облегченно выдохнув при услышанном звуке хлопающейся входной двери, Камилла перевернулась на левый бок и, подоткнув уголки одеяла под подушку, уставилась на старый стеллаж с книгами и фотографиями, стоящий напротив кровати. Девушка до сих пор чувствовала отстукивающую боль в голове и лёгкую дрожь на кончиках пальцев. Она смутно помнила произошедшие прошлым вечером события и не понимала, что послужило поводом для такой истерики. Камилла не понимала, почему она потеряла контроль. В глубине души Камилла знала, что рано или поздно это могло произойти, что могучая сила, полученная по родословному дереву, найдёт свой путь и вырвется наружу, поглощая саму девушку и окружающий мир. Она понимала, что найдутся вещи, способные сломать её, которые медленно, но верно будут съедать её по кусочкам, мечтательно смакуя каждую клеточку её тела; что сила, такая неизученная, таинственная, со своими секретами, миллионами электрических зарядов разразится в небе; Торрес знала, что она потеряет себя. Камилла, снова и снова ровно вдыхая аромат свежескошенной травы, невольно задумалась: а с чего всё это началось? Когда она впервые ощутила эту пронзительную боль души, изнутри ломающую её рёбра на маленькие кусочки? Когда она позволила неутихающему горю и бездушной боли вот так запросто войти в её жизнь? Возможно ли это, что, потеряв одного важного человека, её сердце могло дать такую едкую трещину, которая в итоге и породила очаг пламенного страдания и с невообразимой силой отдающей молотками по душе печали? Почему в этом удушливом мире так легко можно сойти с ума, спятить, слететь с катушек? Неужели человеку так легко пошатнуться, потерять лишь один кирпичик из внутренней крепости и… разбиться? - Да, – прошептала Торрес, случайно окинув взглядом стоящую в углу стеллажа фотографию с Франческой, – незаметные на первый взгляд потери ведут к будущей гибели.

***

Виолетта громко завизжала, почувствовав, как ледяной поток из миллиарда брызг летел на неё, делая невероятно сырой не только её, но и всю постель. Протерев глаза костяшками указательных пальцев, девушка нисколько не удивилась, увидев перед собой виляющего хвостом пса. Кастильо ласково почесала того за ухом, когда он с неподдельным восторгом в глазах запрыгнул на кровать, радуясь пробуждению хозяйки. - Привет, малыш, привет, – смеялась Виолетта, не зная, как выбраться из-под огромной мокрой туши и слюнявого языка, лижущего её лицо. Чёрному как уголь лабрадору было чуть больше года, и своими размерами он явно походил на здоровую лошадку. Заботливо перекормленный Виолеттой ещё в первые месяцы своей жизни, он на восемь килограммов весил больше своей возрастной нормы, и заметить его милые складочки на боках, напоминавшие складки шарпея, людям не составляло особого труда. Это был добрейшей души пёс, обожавший пошалить дома в отсутствии хозяев и расслабиться поздним вечером в ногах любимой Вилу. Кастильо всем сердцем любила этого ласкового зверя, похожего на большой пельмень, и до глубины души была благодарна Леону за такой чудесный, совершенно неожиданный подарок. После смерти отца Леона, мать Виолетты было трудно узнать со стороны: она сгорбилась, исхудала до жутко торчащих по всему телу вен; свет, льющийся изнутри, которым она одаривала каждого прохожего, словно угас, и вновь разжечь его казалось задачей из невозможных. Она почти не бывала в Сальтильо с детьми: женщина старалась брать как можно больше командировок и отгулов, лишь бы покинуть этот убивающий близких людей город, который после себя оставлял лишь пепел сожженных дорог, таким непосильным трудом выкладываемых в течение долгих лет. Мария Кастильо не могла вынести смерти уже второго мужа. Женщине куда проще было скрыться, уйти глубоко в себя, замкнуться, чем оставаться в городе, который на каждом углу выбрасывал ей в лицо горькие воспоминания о прошлом. В городе, который на каждом углу кричал имена погибших мужчин и винил её в этом. Она не переставала заботиться о детях, и, надо признаться, что на расстоянии делать это ей казалось гораздо проще. Она звонила им раз в несколько дней, спрашивая, всё ли в порядке, как часто кушают и имеют ли проблемы в школе. Мария не забывала пересылать Леону и Виолетте деньги, по тысяче песо каждому раз в неделю. Виолетта не понимала, зачем ей такая сумма, ведь девушка никогда не была транжирой по сравнению со своими ровесницами, а Леону было стыдно тратить деньги Марии, но где-то в глубине души он понимал, что она спасала его. Пристрастия к наркотикам всё ещё душили парня, и ему никак не удавалось избавиться от них. Он тайно откладывал по чуть-чуть каждый выходные, стремясь раз в несколько недель угомонить своих внутренних демонов, то и дело требующих очередную дозу. Сердце Варгаса разрывалось на части от мысли, что Виолетта не только потеряла мать в её вечных поездках: она потеряла и сводного брата, утопающего в смертельных таблетках. И тут Леону пришла в голову идея подарить сестре настоящего защитника. Не то, чтобы он был против Федерико, просто он понимал, что этот щуплый парень скорее склонен к умственной силе, чем к физической, что тоже было в общих чертах неплохо. Варгас, наблюдая за вечно больной Вилу, решил, что собака в доме никогда не помешает. Немного сумбурное решение, но что поделать, если он не был уверен в своих способностях и возможностях охранять сестру от любых кошмаров, заготовленных миром для неё. И парень отправился в питомник, желая как можно скорее определиться с породой, купить щенка и принести хоть каплю счастья и любви в дом. Сам Леон мечтал о бойцовской собаке: бультерьере, английском мастифе или даже об испанском алано, однако перспектива громко храпящей тушки под кроватью не устраивала молодого человека. Тогда Леон, поспрашивав об умных и легко обучаемых собаках внушительных размеров, остановил свой выбор на лабрадорах ретриверах, жизнерадостных и навсегда преданных своему хозяину, собаках. Подарив сестре щенка, Леон сам влюбился в это слегка мохнатое, довольно часто зевающее чудо: пёс с самых первых дней в доме был верен ему и Вилу, а постоянно виляющий хвост только умилял обоих ребят. Виолетта и Леон практически полностью разделили свои обязанности: Варгас выгуливает рано утром и поздно вечером, а Кастильо - днём; девушка помогает парню в дрессировке, а тот никогда не отказывается помочь той в мытье этого озорного существа. Но больше всего оба любили играть с новоиспеченным членом семьи, когда малыш Спарки (имя было категорично выбрано Виолеттой, несмотря на все шутки Леона касаемо такой клички) ловил летящее зелёное колёсико с нарисованными красными косточками и с искренним восторгом в глазах летел к хозяевам, принося им игрушку, ожидая получить лакомство. Малыш знал: Виолетта всегда даст лакомство. Спустя год, оба настолько прикипели к собаке, что покинуть утром дом и оставить малыша размером с письменный стол одного казалось бесчеловечным. И Леон, и Виолетта порой скучали по Спарки, сидя за школьной партой, явно пропуская мимо ушей речь учителя биологии о делении клетки. Кастильо неслась домой после занятий, чтобы вывести собаку на улицу, каждый раз со смехом наблюдая, как тот пытается рваться вперёд за голубем или уличным щенком, вырывая поводок из рук хозяйки. А Леон каждый вечер обожал слушать рассказы Вилу о том, как она чуть не угодила в выкопанную непонятно кем и непонятно зачем яму, пытаясь усмирить активного пса. Собака – это истинное счастье, как и любое другое домашнее животное, и Кастильо казалось, что она будет вечно благодарна Леону за то, что он так невероятно преобразил их жизнь, сблизив их самих между собой. - Он что, опять на тебя отряхнулся? – усмехнулся Леон, заходя в комнату к сестре и держа в руках старое полотенце, на удивление безупречно сохранившее цвет свежей мяты. - Да уж, он меня так будит, – в ответ улыбнулась девушка, забирая у Леона полотенце и тщательно вытирая собаку. Спарки ещё пару раз отряхнулся, прежде чем позвать хозяев на кухню в ожидании вкуснейшего сухого корма в качестве идеального завтрака. - Пойду, покормлю его, – произнёс Варгас, почесав затылок. Он всегда чесал затылок, когда хотел что-то сказать, но не знал, с чего лучше начать. - Леон, – тихо позвала Виолетта, взглядом указывая на место около себя. Парень присел к ней. – Как думаешь, мы справимся с этим? Я имею в виду, если Камилла уже вчера потеряла контроль, то скоро все мы... - Мы справимся, Вилу, – перебив, прошептал Леон, обнимая девушку за плечи, – мы всегда справлялись.