Моя рыжеволосая Госпожа

Хюррем Хатун уверенно шла по коридорам Топ-Капы. Она шла к Повелителю, хотела рассказать о своей беременности. Рядом с покоями Сулеймана стоял Ибрагим. Рыжеволосая красавица затаила дыхание и пошла дальше, но грек схватил её за руку. - Хюррем, я хотел поговорить с тобой,- выпалил Ибрагим на одном дыхании. - Нам с тобой больше не о чем говорить,- ответила она, вырвав руку,- забудь всё, что произошло сегодня утром. - А если я не хочу забывать? – с вызовом спросил Паргалы. - Тогда тебе придётся забыть! – твёрдо сказала Хюррем,- потому что я беременна. Это конец. Отныне всё во мне принадлежит Сулейману. Беременна…. Это слово так ударило Ибрагима. Она беременна! Но не от него. Она чужая любимица, мать чужих детей. У его любви нет будущего. А чего он ожидал? Что она полюбит его, в то время, когда у её ног сам падишах? Даже подумать об этом смешно. Славянская рабыня так и останется мечтой, нужно забыть о ней, выкинуть из головы, иначе он труп. Хюррем смотрела на него, не говоря ни слова. Ей было очень тяжело отказывать от своего сердца. Но она носит ребёнка султана. И этот малыш будет воспитываться так, как того заслуживает. Отныне она будет с Повелителем ради их ребёнка, и пусть она любит Ибрагима, ничего не изменить. Да и вряд ли этот грек любит её. Она для него лишь развлечение, скоро у него пройдёт это желание. - Мои поздравления,- вздохнул Ибрагим,- надеюсь, ребёнок родится без осложнений. - Благодарю,- сдержанно улыбнулась славянка,- а теперь доложи-ка Повелителю, что я пришла. Паргалы подчинился приказу. Придётся смириться, что перед ним беременная фаворитка Сулеймана, а не та напуганная и дрожащая наложница, купленная им на рынке. - Хюррем пришла? – радостно переспросил Сулейман,- пусть скорее войдёт. Ибрагим поклонился и впустил голубоглазую рабыню. Чтобы не видеть их больше, грек поспешил покинуть покои. Хюррем тяжело вздохнула и подошла поближе к султану. - Простите меня, мой драгоценный Повелитель,- притворно извинялась она,- я наговорила вам таких гадостей. Просто поймите моё состояние в тот момент… - Хюррем, дорогая, я тебя прощаю,- улыбнулся падишах, заключая её в объятия,- а насчёт своего лица ты не переживай, мы его вылечим в ближайшие несколько недель. Всё будет хорошо, радость моя. - Но у меня ещё одна новость, мой Господин,- прошептала славянка,- я ношу твоего ребёнка. Я подарю тебе Шехзаде. Сулейман радостно рассмеялся и поцеловал свою любимую. Это ведь так прекрасно – у него будет сын от любимой женщины. Чего ещё нужно для счастья? *** Прошло три месяца. Раны Хюррем давно зажили, живот постепенно вырастал. Падишах жестоко наказал Махидевран за избиение любимой – отправил в ссылку, чтобы она страдала вдали от него и от Мустафы. Но Валиде Султан вступилась за черкешенку, потому что видела страдания её внука. Поэтому, спустя месяц после ссылки Махидевран вернулась во дворец, но Сулейман так и не захотел её видеть после этого. Весенняя Роза навсегда утратила любовь и доверие султана. И в этом была лишь её вина. Хатидже тихо страдала, но ни Валиде, ни Сулейман не замечали этого. Она всё больше и больше засматривалась на Ибрагима, но боялась произнести рядом с ним хоть слово. Паргалы даже не подозревал о чувствах сестры своего Повелителя, потому что был занят собственной любовью. Страдания от равнодушия Хюррем становились всё сильнее и сильнее, поэтому грек искал пути забыть девушку. Весь последний месяц он поселился в кабаках, пытается отвлечься при помощи женщин для развлечения, но у него не выходит выкинуть эту рыжеволосую бестию из своего сердца. Хюррем тоже переживала, но малыш у неё под сердцем успокаивал несчастную рабыню. Ей было очень трудно делать вид, что она без ума от любви к Сулейману, но по-другому поступать было нельзя. Лишь так у неё был шанс выжить в этом гареме. Сегодняшняя ночь наступила слишком быстро. Ибрагим собирался вновь идти в кабак, но выйдя из покоев, обнаружил Хатидже Султан. - Госпожа? – ахнул он, поклонившись девушке,- чем обязан? - Повелитель у себя? – спросила шатенка, пытаясь унять дрожащие руки. - Да, но у него Хюррем Хатун, они вместе ужинают,- Ибрагиму было неприятно говорить это,- если хотите, я сообщу… - Нет, не нужно,- прервала его Хатидже,- тогда, наверное, я пойду. - Спокойной ночи, Госпожа. Хатидже собралась уже уходить, но тут же вернулась к Паргалы. - Что с тобой? – спросила она требовательно,- ты очень страдаешь, Ибрагим, я это вижу. Какая Хатун довела тебя до такого состояния? - О чём же вы, Госпожа? – изобразил удивление грек,- ничего такого нет. - Ах, Ибрагим, я так больше не могу,- из глаз Хатидже потекли слёзы,- я влюблена в тебя, неужели ты не замечаешь? И мне очень больно, что ты не обращаешь на меня никакого внимания. Ибрагим в шоке посмотрел на Госпожу. Она в него влюблена?! Он, действительно, никогда не замечал такого. Видимо, был поглощён мыслями о Хюррем. И тут его осенила идея – вот оно! Средство забыть славянку – Хатидже. Такая нежная, изящная, добрая, не глупая и прекрасная Хатидже. Да ещё и Госпожа, представитель Османского рода. - Моя Госпожа, я… - Не говори ничего, Ибрагим,- прервала она его,- ты ничего не слышал, а я ничего не говорила. - Подождите, Хатидже Султан,- Ибрагим не дал ей уйти,- вы же спрашивали, какая Хатун довела меня до такого состояния! Это вы! Я даже не мог представить, что вы любите меня так же, как и я вас. Хатидже удивлённо посмотрела на Ибрагима. Так он тоже влюблён в неё? У кареглазой Госпожи было чувство, что все мечты сбылись, что теперь она счастлива. Любимый тоже любит её… - Как же ты меня осчастливил этими словами,- прошептала Хатидже, прижимаясь к Ибрагиму. Паргалы с жалостью посмотрел на хрупкую девушку. Он же не любит её. Зачем он ей солгал? Как можно играть с влюблённым сердцем? Но игра началась, теперь пути назад нет. И он трепетно поцеловал красавицу. Хатидже этого совсем не ожидала, но потом пришла в себя и осторожно ответила Ибрагиму на поцелуй. Они оба не заметили, что из покоев падишаха уже давно вышла Хюррем и слушала их разговор. С каждым сказанным словом девушке становилось всё хуже, но когда она увидела, как Ибрагим поцеловал Хатидже, то тихо расплакалась и прикусила губу, чтобы не закричать от душевной боли, которая готова была разорвать её на части.