Ende des Schweigens

Ривай навалился коленом на заевшую дверь и с силой сделал два оборота. Кровь заливала ему правый глаз, теплотой лилась за воротник, он сцепил зубы и задержал дыхание на несколько секунд, из последних сил борясь с тошнотой и омерзением. Дверь поддалась, и он ввалился в номер, забыв о приличии и соблюдении тишины в столь раннее время, выругался с придыханием. Не разжимая зубов. Кровь из раны на лице чуть не попала в рот, и он с нажимом накрыл правую сторону ладонью, наотмашь стирая вязкие потёки – чёрт, на коже не осталось чистого места. Свистя проклятия сквозь зубы, он вслепую пробирался к ванной, чувствуя, как мажется, меркнет сознание – он был за шаг от обморока, но роскоши такой, точно, не мог себе позволить. Кое-как нащупав выключатель, он подполз к рукомойнику и тяжело упёрся вывернутыми ладонями о края. Открутил краны, резко вздёрнул к зеркалу налитые кровью глаза. - Сука! Сука. Тот полурык-полурёв почти напугал даже его самого, он зло отшатнулся от своего отражения и в следующую же секунду прильнул к струе, погрузил голову целиком. Холодная вода попала за воротник, кусками смыла липкое с лица, полилась красным, воронкой исчезая в сточный слив. Его накрывало. Ривай сильнее стиснул зубы, пока от напряжения не затряслась челюсть – у него было очень много вопросов к себе самому. Это не входило в его планы. Ему дали новое задание через сутки после встречи у Гюнтера. Он взял авто напрокат и выдвинулся в дорогу, собранный и деловой, ни секунды не думая о том, что что-то может пойти не так. В информации, данной ему Пиксисом, обозначалось, что следующая цель осела в пригороде Нью-Йорка, в посёлке, где каждый сосед знает о жизни другого. Ему ничего не стоило выследить того беднягу на обратном пути из кабака поздним вечером, накануне подправив пару проводков в его машине, припаркованной у бара, пока тот еще находился внутри. Всё шло идеально – идиот заглох за пару километров до дома, посреди поля, где вечером почти никто не катался. Он притормозил за пару метров от его авто и любезно (как умел) предложил свою помощь, будто случайно оказался в том самом месте. Заплывший мужик в клетчатой рубашке, похожий на охранника магазина, без подозрений забрался к нему в машину, не прекращая рассыпаться в благодарностях, что его подвезут до ближайшего участка. Даже не заметил, как через километр они свернули с дороги и почему-то сбились с основного пути. Ривай привез их в заброшенный дом на окраине леса, который заведомо исследовал накануне задания. Он продумал всё до мелочей – как именно будет совершено убийство, что для этого нужно, и на каком этаже он оставит труп. Сомнений не было, сожалений – тоже. В какой момент всё пошло не по плану, он объяснить не мог, он не верил в случайности и никогда не недооценивал своего противника. Пальцы в резиновых перчатках всё плотнее стискивались на широком горле толстой свиньи, глаза закатывались за орбиты, и где тот нашел в себе силы выхватить из кармана нож и слепо полоснуть пространство перед собой, даже не целясь… Ривай не знал. Слепо, но хлёстко, лезвие полоснуло его ото лба, из-под чёлки, от уровня роста волос – оно резко опустилось через всю сторону лица, до кончика подбородка, наотмашь пересекая глаз. Ривай чертыхнулся, из горла вырвалось шипение; боль пронзила, отдалась ментолом прямо в кончик языка. Ему повезло, что он не умел ослаблять хватки. Слабо видя очертания жертвы и сжав зубы до онемения скул, он с силой навалился на трепыхающуюся тушу и впился большими пальцами в дёргающийся кадык, продавливая его внутрь всем своим весом – благо, он лишь комплекцией походил на невысокого пацана. Мышцы его весили больше, чем весь мужик вместе взятый, и он дожал его, дожал, погрузив в агонию, пока лёгкие не начали гореть от отсутствия кислорода. Раз, два. Раз, два, три. Мужик трепыхнулся еще пару раз и, распахнув рот в немом крике, наконец застыл. Ривай не отпускал его до тех пор, пока минут пять тот не двигался, не подавая никаких признаков жизни, и только тогда отшатнулся, как от чего-то непотребного, задом отполз, разразился одышкой, как загнанный зверь. Твою же… Твою мать. Лезвие распороло кожу насквозь. Воды ему хватило лишь на то, чтобы промыть лезвие и сделать зачистку, куски ткани он рвал прямо со своей рубашки, чтобы хоть как-то остановить кровь, заливавшую то, что осталось от глаза. Рубашку пришлось сжечь. В плаще и пиджаке на голое тело, он ехал обратно в город, еле разбирая дорогу и указательные знаки. Новое кровотечение открылось почти на подъезде к дому, и он молился бы, чтобы добраться без новых происшествий… Молился бы. Если бы умел. Ривай еще раз бросил взгляд на уже умытое лицо в зеркале и проклял всё, на чем свет стоит. Глаз не открывался – его словно калёным железом жгло. Тонкий порез, рассекающий правую половину, разошёлся по краям, и хрен его разберешь, останется ли шрам, и если нет, то сколько времени понадобится на то, чтобы он затянулся. Да не было особо интересно. Вернувшись в комнату, он обрабатывал раны всеми имеющимися в аптечке антисептиками и долго шил вручную лицо без анестезии, понимая, что никогда не пойдет в больницу. С отчётом решил явиться завтра и забылся коротким чёрным сном на хороших восемь часов, хотя никогда не спал больше пяти. Ему снились черные окровавленные перчатки, в которых он душил покойника, и когда он открывал глаза, руки его, уже без перчаток, бледные и узловатые, смыкались на горле столь тонком, что в обхват поместилось бы ещё одно. Чьи-то женские пальцы кольцом смыкались на его запястьях – почти нежно, – и заставляли давить сильнее, помогали его рукам, заботливо направляли, будто не он знал куда давить, будто не смерти он ей хотел… А как выгибается она в его руках и запрокидывает голову, прося ещё. Ещё. И ещё. *** Проснулся он после обеда. Голова гудела, будто его приложили к стене виском, но он списал это на резкую потерю крови и просто закинулся таблетками. Повторно обработал раны, принял ледяной душ, снова мельком окинул себя в зеркале здоровым глазом. Второй не раскрывался даже на половину, и он на отголоске сознания прикинул, что может им больше и не видеть никогда – и почти пожал плечами. Скривился, кинул на сковороду пару кусков посоленного перчёного мяса. Ему было так… ни тепло, ни холодно от этого. Важно было другое, и это было уже ничего ж себе. Прокручивая в голове элементы произошедшего, возвращаясь к фрагментам воспоминаний, анализируя свои действия, он не мог не признать, как сильно… Потерял фокус внимания. Выкрутившись на кончике лезвия, на пределе адреналинового всплеска, он пытался себя успокоить тем, что всё же нашёл выход, вовремя среагировал, здраво оценил ситуацию после, но… Что-то произошло с ним, отвлекло. Он дал осечку, и только звериная сущность, учуяв его оплошность, проснувшись от запаха крови, сыграла на животных инстинктах и дала ему довести дело до конца. Ривай не хотел признаваться, но не смел… Обманывать самого себя. Он дал слабину. И никто, кроме него, не мог быть в этом виноват. Он переворачивал мясо с одной стороны на другую, монотонно думая над этим, кровь испарялась на раскалённой поверхности, шкварчала в кипящем масле, красная плоть серела, румянилась по краям, становилась хрустящей снаружи, внутри истекая соком. Ривай вдохнул запах мёртвой плоти и прикинул, что получилось достаточно вкусно. Покончив с обедом, он вытер рот салфеткой и сразу помыл за собой посуду – рана саднила, не давая собрать в кучу мысли, дёргала налитый кровью зрачок. На балкон он вышел, даже не потрудившись накинуть что-то на голое тело, из кармана штанов выудил портсигар и закинул сигарету в рот, зажал клыком, прикусывая пахнувший травой фильтр. Стараясь упорядочить мысли, он глубоко затянулся и привалился спиной о кирпичную стену. - Моблит, деточка, спасибо, но деньги на еду у меня есть. Он так и не выдохнул после очередной затяжки. Так и оцепенел с застывшей в воздухе рукой, с подогнутой в колене ногой, не сразу осознав, откуда исходит источник звука. Услышать её голос не то, что было чем-то невозможным, неожиданным. Услышать её голос было не то, к чему он себя прямо совсем не готовил. Ривай выпустил дым сквозь еле приоткрытые губы и поднял глаза наверх – к балкону, откуда доносились девчачьи, слащавые звуки. Кошачье мурлыканье почти. Птичье щебетание. По больному глазу резануло вспышкой, но он лишь сморщился, не отведя взгляда. Он… перекатил на языке дрожь, с которой ломался её голос, когда он чуть не прикончил её на полу её номера, и ему внезапно стало легко, сладко, солоно, горько. Дрогнул край губ, и зажжённая сигарета исчезла в сжатой ладони. -…нет, поверь… Я питаюсь так же, как и раньше, просто из-за увеличившегося объёма работы трачу в два раза больше энергии, из-за этого немного похудела. Простая биология, - брехливая собачонка. Тупой прислужник, что он там снова задумал, чтобы пробраться к ней в постель? – Со мной правда всё хорошо, ты такая прелесть, что беспокоишься обо мне. Обещаю, завтра на обеде съем весь сырный суп, который есть в ресторанчике через дорогу. Он у них там такой вкусный. Они ещё меня выгонять будут. Засмеялась, все голуби с карнизов разлетелись. Болтала, как ни в чём не бывало, протянув провод телефона через всю комнату на балкон, без зазрения совести будила спящий город, нагло оправдывала свою халатность законами биологии. Дура, хлебом не корми, она бы забыла не то, что есть – принимать душ. Дура, и так ветром сдувает, кости звенят в мешковатой одежде, а жесты танцующие, как у злодеек в тех самых немецких сказках, а голос хрипловатый, будто не принадлежит этому телу. Мальчишка на том конце провода чему-то неразборчиво возмущался, чем вызывал только новую порцию смеха, но голос звенел металлом раз через раз, и могло показаться, что терпение медленно покидало её. Ривай выкурил две сигареты и выкинул окурки на улицу. Бесшумно он вернулся в номер, чтобы не выдать своего присутствия, оделся спокойно, но по-солдатски быстро. Ему нужна была повязка для глаза и, пожалуй, ещё одна сигаретная пачка. Он неспешно спускался по пролёту, дробя тишину стуком тяжёлых ботинок и, размашисто толкнув входную дверь, широким шагом двинулся по вычищенной от снега дороге. Он обернулся лишь на мгновение – она стояла на своём балконе, как и минутами ранее, пошатываясь деревцем на ветру, всё еще вела по телефону бессмысленный разговор. На ней был укороченный свитер с необработанным краем и джинсовые брюки – и даже в этих лохмотьях она напоминала чем-то кошку в прыжке. Драную кошку в прыжке, что всегда… Приземляется на лапы. Ривай задержал на ней взгляд, и внезапно она, обведя пустым взглядом пространство перед собой, ненароком опустила его вниз. И застыла. Сердце её едва пропустило удар – его ударилось о грудную клетку так, будто хотело остановиться, и в следующую же секунду забилось так ровно, глубоко и полно, будто не сходило с ума ещё с утра. Она – собой – владеть так не умела. И когда едва расширились её глаза, и тонкие пальцы сжались на телефонной трубке, и опустилась бессильно рука на перило, будто тело покинули все силы… Он жадно смерил ее взглядом и слабо мотнул головой. - Да, Моблит, я слышу тебя, просто… Связь обрывается. Она больше не смеялась – посмотрела в одну точку и монотонно шевельнула губами, просто чтобы сказать хоть что-то. Ривай оторвал от неё взгляд и медленно отвернулся – пошёл дальше по дороге, шелестя полами плаща, ни на секунду не сомневаясь, что она смотрит в спину, не в состоянии оторвать загнанного взгляда. Ривай шел вперёд, не останавливаясь, и пытался считать, сколько еще убийств ему придется совершить, чтобы понести, наконец, наказание. Ривай шёл вперёд и, не останавливаясь, насчитал только количество ударов сердца… Которые готов был ей еще подарить.