Ende des Schweigens

Спустя две недели этот город укрыло льдом. Шел второй месяц зимы, сковывал морозом, дрожал ставнями окон, кашлял ветрами страшно и, чувствуя свой скорейший конец… Сбивал с ног от бессилия. Ривай смотрел в окно на заснеженную проезжую часть – но видел в стекле только своё размытое отражение. Не по наслышке знал – январь был самым суровым месяцем года. Его людей на фронте пачками забирали в госпитали с обморожением, пленники концлагерей, слёгшие с болезнями, не помещались в кремационных, мать его, много лет назад последний раз вздрогнув в предсмертной судороге, перестала дышать именно в январе. Дядя выволок его с похорон за шкирку, пообещав с этого момента спустить на него всех собак, пока он не научится защищаться и держать удар. Январь был самым жестоким месяцем года. Ривай открыл дверь балкона и затянулся так, что чуть не сжёг сигарету за раз. Он и сам был, как тот январь… До штаба пошёл пешком. Заданий ему не давали с той последней миссии, где его подрезали – Пиксис, положа руку на сердце клялся, что это не из-за его маленькой осечки, просто руководство временно залегло на дно, чтобы выждать мятежное время и спокойно вернуться к прежним делам. Посоветовал взять отпуск, уехать с девушкой загород отдохнуть, расслабиться, улыбался в усы, старый козел, не сводя с него лукавого взгляда. Ривай скривил тогда самое постное лицо, на какое был способен, и потребовал себе любую работу, за которую можно будет взяться – и сто раз пожалел о том, что ляпнул, не подумав. «Вообще-то, кое-что для Вас всё-таки есть, мистер Аккерманн», - Пиксис застыл к нему спиной в кабинете, внезапно озарившись «гениальной» идеей, воодушевлённо глянул через плечо: «Но Вам вряд ли… Очень вряд ли это придётся по душе». Так он и оказался здесь. Ривай нетерпеливо посмотрел на наручные часы и зачесал от лица влажные пряди – снег водопадом летел на прохожих, оседал на лице и головах, и так было даже удобнее, волосы не выбивались из причёски. Смокинг был выглажен и надёжно скрыт под грубым плащом. Пиксис появился спустя десять минут ожидания, довольный и напомаженный. Ривай издевательски скривил губы – бабочка и фрак еще больше подчеркнули, каким древним был этот вечно зубоскалящий кусок дерьма. - Как Вам моя малышка, мистер Аккерманн? – приблизился чуть ли не прискоком, хвастливо кивнув подбородком куда-то за ему за плечо, на чёрный блестящий автомобиль с тонированными стёклами. – Она сегодня полностью в Вашем распоряжении. Он бросил ему ключи, не целясь, на расстоянии нескольких метров – Ривай, не глядя, вытянул руку над собой и слепо поймал. Повязка, пиратски укрывшая глаз, портила общий парадный вид, но на зрение никак не влияла – у него всё было на уровне инстинктов, заоблачных, запредельных реакций, что старик не упустил возможности подметить. Поехали в тишине – Ривай расслабленно откинулся на спинку кресла за рулём, даже не пытаясь рассмотреть в зеркало, чем занимается начальник на заднем сидении. Он был идеальным водителем, идеальным телохранителем, идеальным разведчиком – всё всегда делал молча в полной тишине. Пиксис был прав, ему не понравилась предложенная работа. Сопровождать начальство на праздники и важные приёмы он ненавидел еще при жизни Эрвина – Эрвин таскал его за собой на каждое мероприятие, подчёркивая свой статус одним его видом, его молчаливой тенью, безмолвно мелькающей где-то за спиной у своего командира, никогда не ослушавшегося его приказа. Пиксис предложил ему что-то похожее – такое было для них своеобразным эскортом, эти напыщенные идиоты любили появляться на людях с охраной, словно были звёздами кино или кандидатами в президенты. Они ехали на благотворительный вечер, посвящённый помощи беженцам и пострадавшим от войны, и Ривай почти весело качал ногой, пока слушал от Пиксиса перечень условий и тематику вечера. Год назад ещё он разогнал бы это действо парой выстрелов из автомата, подпольно ворвавшись в разгар праздника со своими людьми, а сейчас ехал на подобное сборище идиотов в белоснежной рубашке, даже карманный нож оставив в ящике стола. Ривай крепче сжал руки на руле, и ему почти засвербело. Без ножа было худо – хуже, чем без глаза. - Вы так затаились, когда читали список гостей вечера, мистер Аккерманн… - Пиксис исподтишка выбирал лучший момент, чтобы всадить ему нож в спину вопросом, так у него всегда получалось. - Обязательно в конце каждой фразы добавлять «мистер Аккерманн»? – Ривай вернул цепкий взгляд на дорогу, пытаясь быстро перевести тему, даже не глянул в зеркало заднего вида за реакцией. - Приношу свои глубочайшие извинения, - Пиксис же следил за ним, не отрываясь, почти забавляясь. – Нашли в списке знакомое имя? - Вашу жену, которую имел на днях. Пиксис разразился смехом на весь салон так, будто он сейчас станцевал ему народный еврейский танец. Ривай скривился. Даже прямая грубость подчинённого – ничто не трогало этого старого дегенерата. Начальник весело хрюкнул: - В гробу я видал её, в прямом и переносном смысле, знаете ли. Вот и он одну в гробу видал. Пробегая глазами по списку, споткнулся об имя, что чуть не прикусил язык от досады. Какое же… грубое, некрасивое имя. Будто псевдоним дешёвенькой актрисы, оно растеклось буквами по краям, словно клякса, потухло перед глазами, не успев загореться. Риваю резко захотелось тогда молча вернуть список назад и сразу отказаться. Ему не нужны были деньги, он заработал достаточно. Он не боялся отказать, даже если это имело последствия. Ханджи Зоэ. Он просто… Никогда не ослушивался приказов. Да. В этом одном была причина. - Вы скрываете что-то так, Аккерманн, будто боитесь, что у Вас это отберут… - У меня отбирали всегда, как бы я не скрывал. Поэтому я сейчас там, где отбирать нечего. И так будет. - Есть ощущение, будто Вы отталкиваете что-то заведомо. Не имея – не лишитесь? Ривай ухмыльнулся, оголил нерв уголком губ, резко крутанул руль одной рукой, упрямо заканчивая разговор. Ему не нравилось об этом говорить, ему не нравилось… Говорить. Тишина куда-то испарялась, шипела, ускользала сквозь пальцы, хоть он затыкал… Ей рот, как мог. Ривай выдохнул на пределе терпения и повёл дальше спокойно. Что-то ему мешало, мельтешило на краю сознания. С недавних пор он обладал чем-то, что неплохо было изгнать с помощью священника или кого-то вроде него… *** Ханджи отвернулась от знакомой коллеги из другой лаборатории и приникла к бокалу вина, почти прикрыв глаза от удовольствия. Её мучила жажда, будто в жаркий летний день, хоть в помещении было свежо, даже прохладно. Вдоволь обменявшись сплетнями и обсудив последние открытия в научной сфере, она любезно попрощалась с собеседницей, пообещав найтись в ближайшее время после основной части вечера – облегчённо вздохнула, не в состоянии, тем не менее, стереть с лица приклеенную улыбку. Ханджи повела плечами и сделала еще один глоток – чересчур жадный, как для приличной молодой леди, стоит отметить. Насвистывая под нос незатейливый мотив, качнулась на каблуках, усмиряя желание отчего-то пуститься в пляс – у неё это бывало временами. Она пила уже второй бокал, тихо удивляясь отсутствию тошноты, которая недавнее время была каким-то её перманентным состоянием. Ещё бы не сглазить, весело подумалось ей, рука на автомате поднялась поправить причёску, но скользнула левее к груди – он прижимался ей туда кулаком, держал её всю лишь одной рукой, убрал бы, она не удержалась на ногах. Ханджи сморгнула видение без былой растерянности – с ней такое случалось иногда, она почти привыкла. Училась с этим жить. Она имела свойство приспосабливаться ко всему, что с ней случалось, принимала в свою жизнь, делала это своей частью, не отторгая и не пытаясь побороть. Ханджи сдула прядку со лба и тихо усмехнулась своим мыслям. Пускай это и будет её своеобразной суперсилой… Её пригласили сюда выступить с вступительной речью, сказалась национальность, профессия или присущее ей красноречие, не было особо важно. Вечер был посвящен беженцам, кем и была она каких-то несколько зим назад – какой она и осталась, обречённая до конца жизни нести на себе это клеймо. В качестве пары она позвала с собой Моблита, обмолвилась ему невзначай между перерывами по работе – он чуть бумаги не обронил, выпучив на неё удивлённые глаза, как будто даже не поверил сначала, расценил, как шутку, её предложение. А после закивал головой, как болванчик, сдержанно и кротко, с трудом скрывая смущение и радость. Ханджи довольно прищурилась. Такую уж… ничем неприкрытую искреннюю радость. Моблит был великолепным джентльменом – кружил вокруг неё, не трогая даже кончиком пальца, носил ей вино и всегда держал наготове издалека выставленную руку, если вдруг, она ненароком споткнётся. Если вдруг, она, ненароком покачнётся в его объятия, утомлённая бессонными ночами. Если, вдруг, она. Ненароком упадёт замертво от переизбытка чувств? Ханджи оторвалась от бокала, облизнула испачканные красным губы – и остро свела лопатки. Её будто наэлектризовало напряжением – она поймала себя на мысли, что может даже не оборачиваться через плечо, чтобы понять, в чём дело – еле справилась с тихой дрожью. Дёрнула уголком губ, чтобы удостовериться, что никуда не дела улыбку – и резко обернулась под предлогом того, что активно высматривала в толпе исчезнувшего Моблита. Он стоял в толпе, выделяясь волком среди овец, хлёсткий, чёрный и мрачный. Глаз был скрыт под повязкой, из-под которой тянулась пара тонких шрамов, которых прежде она не видела, и тёмные тени под тяжелыми веками настолько слились с кожей, что её мимолётом бросило в озноб – не больше, чем на долю секунды. Ханджи коротко вдохнула – и медленно выдохнула. Повторила несколько раз – это помогало взять себя в руки, почти успешно. Он на неё даже не смотрел – стоял с какой-то незнакомой девушкой, сложив руки за спину, переговаривался с той тихо и на удивление мирно. Ханджи напрягла зрение. Не было похоже, чтобы он ей угрожал или грубо разговаривал, почти хохотнула от открывшегося зрелища – девочке можно было даже позавидовать. Присмотрелась – больше от скуки, чем интереса. Девушка была ниже неё, привлекательнее и румянее. Ханджи мельком бросила взгляд на свою похудевшую плоскую фигуру в настенном зеркале, на неаккуратно выпавшую прядь на острую ключицу, на нос с горбинкой, длинноватый для небольшого узкого лица. Оторвала взгляд от зеркала, бросила его обратно в толпу: вызывающий, потерянный. Её будто окатило ливнем в хвойном лесу, захлестало ветками по рукам, топи медленно потянули вглубь – он смотрел прямо на неё. Ханджи с трудом выдержала этот взгляд и благодарно переключила внимание на подоспевшего с закусками Моблита. В глазах подчинённого была безбрежная любовь и собачья преданность. Глядя на него, сердце её таяло. И всё же… Всё же что-то было в этом. *** Он не понял, как она оказалась на импровизированной сцене – на небольшом возвышении метром выше собравшейся толпы. Он как раз перекидывался парой слов с Петрой, что поспешила к нему через весь зал, заметив знакомое лицо среди десятков других. Ауруо выдали приглашение на работе, Петра была его женой – они оказались тут так же неожиданно, как он. Так же неуместно, как она. Ривай провел липким взглядом её фигуру в изумрудном платье, залитые лаком волосы. Она с улыбкой поднялась на сцену, еле сдерживая дыхание в утянутой шёлком груди и, оказавшись у микрофона, - обнажила зубы шире, ярче, больше. Словно считала всплеск оваций в своей пустой голове. Ривай скучающе развернулся всем корпусом, потеряв к Петре всяческий интерес. Сложил руки на груди, обратил весь спектр внимания, хмыкнул про себя – он так давно не был в цирке, и вот ему снова посчастливилось сюда попасть. Говорила она много, как обычно с перебором, с перебоем. Говорила она громко, по теме или без – слушатели в поле его зрения глядели на сцену, не отрываясь на выпивку и разговоры, и ему отчего-то стало вязко, тесно, душно. Они все смотрели на неё, тешась ораторскому мастерству, а он не по наслышке знал, ощутил на себе, понял от и до – тот, кто умел так красиво говорить, не знал равных в том, чтобы так же прекрасно лгать. Он ненавидел ложь – что отличало его от большинства убийц, это то, что он никогда… Нигде, ни при каких обстоятельствах, не бил в спину. Стрелял в упор, смотря глаза. Она – в его глаза не смотрела и под страхом смерти. Сияла, окружённая вниманием, мазала взглядом по размытым безучастным лицам, не задерживаясь долго ни на ком из присутствующих. Ривай повёл желваками и, не слушая более, развернулся в сторону выхода. Ему надо было проветриться. На улице он стоял минут пятнадцать или час, не считал. Перекинулся парой фраз с Пиксисом, что вышел попросить у него сигарету, щёлкнул зажигалкой, вгляделся в побитое гематомами небо на горизонте – зимой некрасиво вечерело. Воздух хрустел морозом, вязко сгущался от дыхания, лез под одежду, будто хотел согреться. Ему… осточертело это всё настолько, что даже курить не хотелось. Ривай выдохнул облако пара, бросил взгляд на часы – её речь должна была уже закончиться, а значит, можно было вернуться внутрь. Он поднялся на второй этаж в поисках уборной, не оглядываясь по сторонам, да так и остановился на половине шага, не успев миновать небольшой открытый балкончик, откуда неразборчиво донёсся мужской голос… И, кажется женский. Ривай замер на пару секунд, кровь толкнулась под кожей, шерсть будто встала на загривке. - Мне очень понравилась Ваша речь, мадемуазель. У Вас определённо талант, - мужчина на балконе определённо был крепко выпившим, и это понять было просто, как дважды два. - Ну что Вы, я польщена. Мне под градусом мир тоже всегда кажется немно-ожечко лучше, - уже заливалась смехом, деля с незнакомцем метр на метр, ничему жизнь не учила эту безнадёжную дуру. - Не хочу показаться глупцом, но часть Вашей вины в этом тоже есть – я больше опьянел от Вашей речи, чем от алкоголя. Редкостный кретин. Ривай натянул струнами пальцы, еле сдержался, чтобы не сжать их в кулак – и в два широких шага подкрался к двери балкона. Потный мужик с красным лицом, может младше него на пару лет, тяжело дышащий, пошатывался на узком балконе, почти перекрыв ей выход, тщетно пытаясь словить в ладони её ловкие ускользающие руки. Ривай вывернул из-за угла так бесшумно, что стало слышно, как переговариваются люди внизу у входа, ворвался ледяным сквозняком. Она увидела его первая, и лицо её, скучающее до этого, отразилось на мгновение всем спектром эмоций, прежде чем она качнула головой, спокойно уставившись на преградившую её фигуру. Мужик, заметив-таки её растерянность, обернулся через плечо – и уставился на него осоловевшими глазами. С тупой претензией и немым вопросом: - А Вы еще кто такой? - Хозяин всей этой богодельни. Свали. Ему не нужно было просить дважды, да он и не просил – приказывал. Ему не нужно было просить дважды – мужик, покачнувшись раз-второй, проскользнул мимо него, словно и не имел тушу больше ста килограмм, выплыл в помещение почти на цыпочках. Ривай на него и не глянул ни разу – смотрел, не отрываясь, на фигурку, застывшую в углу балкона, вцепившуюся в кованые тёмные поручни. Она смотрела на него, не теряя бдительности, пока внезапно резко не схватилась за парапет, почти перекинув ногу через перило. Замешкалась, смотря волчонком. Его этот спектакль не тронул и на секунду. - Я могу прыгнуть. - Ты здорова? Я одной левой словлю тебя за шкирку. Он сложил руки на груди и вальяжно откинулся спиной на стену за собой, тем самым перекрывая ей выход – не полностью, всего наполовину. Она несколько раз поморгала глазами, как бы оценивая его ли силы, свою адекватность – и послушно поставила ногу обратно на пол. Дёрнула головой, по-детски отряхнула руки, причёска в край растрепалась, разметалась по острым плечам. Ривай цыкнул и смерил её пренебрежительным взглядом. - Чего шикаете, мистер Аккерманн? Вечно Вам всё не так, хотя вечер такой замечательный. Не такой скучный, как был тогда, верно? - А ты уже снова ко мне на «Вы»? Переменчивая, как обычно. - Как обычно? Мы раза три от силы перекинулись парой фраз, а Вы уже знаете, какая я «обычно»? Ривай выгнул бровь и посмотрел на неё ровным, ничего не значащим взглядом. Как он запихнул её в номер и овладел на грязном полу, она, видимо, решила благополучно заблокировать в памяти об их общении. И что за дурь у неё в голове? - Хотел бы не знать. Но ты даже здесь, среди сотен лишних глаз, умудрилась вляпаться в дерьмо. Она даже почти и не была загнана в ловушку – могла обойти его или хотя бы попытаться. И факт того, что стояла, взявшись рукой за плечо, зажималась в углу балкона, сверкая в темноте глазами мелкого зверька, не пытаясь звать на помощь – рушило все каноны и предрассудки, которые он возвёл стеной в своей голове. Чёрт подери. - Возможно, стоило поблагодарить Вас за помощь с тем господином. Но пока нет такого желания. Улыбнулась слабо, одними губами – в глазах лишь тускло что-то тлело. Ривай завёл руки в карманы. Плавно оторвался от стены – и сделал пару медленных шагов. Шикнул, изогнул криво губы: - Та мне до лампочки твои благодарности. Просто он не имел на тебя никакого права. Ты моя. Замолк, приготовился к зрелищу. Не читаемо распахнул глаза, чтобы получше рассмотреть. Как знал… Вспышка боли отпечаталась в мгновение на её лице, и – да-а-а, это доставило ему особое удовлетворение. Ханджи дёрнула застывшим уголком губ и будто в неверии замотала головой: - Ты больше не тронешь меня. Ривай преодолел окончательно жалкое расстояние до неё, наклонился к уху, шевельнул дыханием пряди у висков. Шепнул – губы почти коснулись щеки: - Звучит, как вопрос, а не утверждение. Отпрянул, хлестнул молчаливым укором по лицу – на прощание. Развернулся на девяносто градусов – и будто не было его... Ханджи резко оторвалась от перил и присела на корточки. Согнулась пополам – и обхватила себя за рёбра руками. На улице было уже совсем темно. Ханджи прислушалась к себе. Её больше не тошнило. Просто, уходя, он забрал с собой весь кислород… Воздух хрустел морозом, вязко сгущался от дыхания, лез под одежду, будто хотел спрятаться… И заснуть навечно.